Очерк о том, как Анна Михайловна Ларина-Бухарина спустя 55 лет ненадолго вернулась в Кремль

Идея посетить квартиру, в которой до своего ареста в феврале 1937 года проживал Н.И.Бухарин с Анной Михайловной (Анютой) и их младенцем Юрой, возникла у меня после того, как в апреле 1992 года я стал членом Президентского совета и получил право прохода в Кремль в любое время. Как историка, изучавшего в своё время историю СССР и историю партии, меня интересовали музей-квартира Ленина, его кабинет, зал заседаний Политбюро и прочее, о чем я был столько наслышан в детстве и юности. Поэтому я бывал в этих, недоступных прежде, исторических комнатах едва ли не каждую неделю в продолжение всего 1992 года, познакомившись с Сергеем Девятовым, работавшим заместителем директора музея Ленина в Кремле. Сергей водил меня по самым таинственным ленинским местам, показывая то, что посетителям обычно не показывали...

В то же время меня живо интересовало место, где когда-то проживали Николай Иванович с Анной Михайловной, где у них родился Юра и где Бухарин диктовал свое «завещание» молодой жене, прежде чем был арестован.

Как-то во время одной из наших прогулок у библиотеки им. Ленина Анна Михайловна указала на здание, видневшееся из-за кремлевской стены, сразу за Троицкой башней справа.

― Вон видишь, кусок торчит, за стеной? Вот там мы с ним (с Бухариным – В.П.) и жили. Оттуда он и ушел на свой последний пленум… А до того там жил Сталин с Надеждой… И когда она погибла, он попросил Николая Ивановича поменяться квартирами: не мог там жить…

Вот как Анна Михайловна описывает в своих воспоминаниях свою и Бухарина комнату:

«Обстановка нашей комнаты была более чем скромной: две кровати, между ними тумбочка, дряхлая кушетка с грязной обивкой, сквозь дыры которой торчали пружины, маленький столик. На стенке висела тарелка темно-серого репродуктора. Для Н.И. эта комната удобна была тем, что в ней были раковина и кран с водой; здесь же дверь в небольшой туалет. Так что Н.И. обосновался в той комнате прочно, почти не выходя из нее» («Незабываемое»).

 

Так возник наш с Анной Михайловной совместный замысел побывать в «той самой квартире», где они когда-то жили с Бухариным, вернуться туда, где они расстались более полувека назад, и я взялся за её воплощение.

Сергей Девятов сразу сказал, что его полномочия для этого мероприятия недостаточны: в помещении, где когда-то располагались квартиры руководителей партии и государства, разместилась какая-то полусекретная служба, подчиняющаяся коменданту Кремля. Требовалось специальное разрешение.

Тогда я обратился к руководителю секретариата Геннадия Бурбулиса ― Сергею Полякову, который хорошо относился ко мне и уважал Анну Михайловну. Вскоре он связался с Михаилом Барсуковым, в то время комендантом Кремля, и тот, по-видимому, дал «добро» на проведение этой своеобразной «экскурсии», потребовав заранее список посетителей, которых не должно было быть более четырех.

Мы с Анной Михайловной тотчас составили такой список, в который, кроме нас, вошли Юрий Николаевич Ларин, а также близкие семье американцы ― историк Стивен Коэн и его жена Катрина ванден Хювел. Нас, таким образом, набралось пятеро, но я, со своим удостоверением члена Президентского совета, был не в счет…

Вскоре я представил список по назначению. Там засомневались насчет иностранцев, но я объяснил, что Стив ― биограф Бухарина, а кроме того, он и Катрина большие друзья России, часто бывают в Москве, словом, худого от них ждать не надо, да и Анна Михайловна очень хочет, чтобы Стив там побывал…

…Не знаю, был ли какой-то разговор с Бурбулисом и принимал ли он участие в организации этой необычной экскурсии. Возможно, принимал. Он благоволил к Анне Михайловне и, кстати, помог мне устроить («прикрепить») её и Михаила Яковлевича Гефтера в специализированную поликлинику на Арбате. Сам я в разговорах с Геннадием Эдуардовичем об экскурсии в кремлевскую квартиру Бухарина не заикался, полностью доверившись его помощнику Полякову.

В назначенный день (я ничего не фиксировал, но уверен, что запись об этом посещении где-то хранится) мы все встретились на территории Кремля, у Троицкой башни. Прошли в Кремль и сразу же повернули направо, где у входа в арку нас уже поджидал сотрудник охраны. Нас провели по длинному двору, вдоль двухэтажного здания, к подъезду, где расположена квартира, после чего мы вошли в подъезд и поднялись на второй этаж.

Я не помню деталей нашего там пребывания, поскольку всё моё внимание было сосредоточено на Анне Михайловне. Кроме того, я и сам довольно сильно волновался, ведь мы вошли под крышу дома, где в своё время разыгрывались нешуточные трагедии: тут погибла (покончила собой или была убита) жена Сталина, в соседнем подъезде погиб (покончил собой или был убит) Серго Орджоникидзе, и ещё многое другое здесь происходило, коль скоро в продолжение долгого времени тут проживал Сталин… Но для меня главным было то, что сейчас мы вошли в помещение, где когда-то «любимец партии» и один из бывших вождей мирового коммунистического движения, стоя на коленях перед молодой своей женой, умолял её во что бы то ни стало сохраниться, выстоять, пережить Сталина и дождаться перемен, чтобы донести до «будущих руководителей партии» его политическое «Завещание», которое Анюта перед этим выучила наизусть…

 

«Мне было 23 года, и Н.И. был убежден, что я доживу до такого времени, когда смогу передать это письмо в ЦК. Но, будучи уверен, что письмо его будет изъято при обыске, и опасаясь, что в случае обнаружения его я буду подвергнута репрессиям (что я буду репрессирована независимо от письма, Н.И. не предвидел), он просил меня выучить письмо наизусть, чтобы иметь возможность рукописный текст уничтожить. Бухарин много раз шепотом читал мне свое письмо, а я должна была вслед за ним повторять, затем сама перечитывать и тихо повторять вслух. Ах, как он негодовал, когда я допускала неточность. Наконец, убедившись, что письмо я запомнила твердо, рукописный текст уничтожил. Бухарин писал свое последнее обращение к партии — последнее обращение к людям — на небольшом столике в нашей комнате. На этом же столе лежала папка с письмами Ленина, адресованными Бухарину, которые он с большим волнением перечитывал перед арестом» («Незабываемое»).

 

…Итак, ведомые сотрудником безопасности, мы вошли в малопривлекательное казенное кремлевское помещение, которое для нынешних его обитателей являлось лишь местом службы. А для Анны Михайловны это было место, где она пережила, наверное, самые счастливые и самые трагические дни своей жизни… И вот вернулась сюда, спустя 55 лет!..

Я неотрывно наблюдал за нею и, конечно же, должен был бы сразу же после нашего посещения всё подробно изложить на бумаге. Но куда там!.. Теперь, спустя двадцать два года(!), приходится прилагать усилия, чтобы «собирать» воспоминания по крохам…

Помню, Анна Михайловна была напряжена, немного насторожена, но всё же она изо всех сил старалась казаться спокойной, даже равнодушной, словно убеждала окружающих: «Подумаешь! Ну было... Чего только со мною не было!»

За всё время нашей «экскурсии» она почти ничего не высказала и, судя по всему, ничего из увиденного не узнавала. Помещение было полностью перестроено, простенки между комнатами убраны, так что, по сути, это было совсем иное пространство, к тому же не жилое. Стив старался шутить, чтобы как-то снять у Анны Михайловны напряжение: надеясь, что, немного успокоившись, она что-нибудь вспомнит…

Находившиеся в соседних помещениях сотрудники, оставив работу, высыпали поглядеть на Анну Михайловну. Одни зашли в помещение, другие выглядывали из коридора… Анна Михайловна, кажется, их не замечала вовсе… Я достал книгу её воспоминаний «Незабываемое», раскрыл заранее приготовленные страницы и стал читать…

«Наступил роковой день 27 февраля 1937 года. Вечером позвонил секретарь Сталина Поскребышев и сообщил Н.И., что ему надо явиться на пленум.

Стали прощаться.

Трудно описать состояние Ивана Гавриловича (отца Бухарина ― В.П.). Обессиленный страданиями за сына, старик больше лежал. В минуты прощания у него начались судороги: ноги то непроизвольно поднимались высоко вверх, то падали на кровать, руки дрожали, лицо посинело. Казалось, жизнь его вот-вот оборвется. Но стало легче, и Иван Гаврилович слабым голосом спросил сына:

— Что происходит, Николай, что происходит? Объясни!

Н. И. ничего не успел ответить, как вновь зазвонил телефон.

— Вы задерживаете пленум, вас ждут, — напомнил Поскребышев, выполняя поручение своего Хозяина.

Не могу сказать, что Н.И. особенно торопился. Он успел еще проститься с Надеждой Михайловной (Н.М.Лукина, первая жена Бухарина — В.П.). Затем наступил и мой черед.

Непередаваем трагический момент страшного расставания, не описать ту боль, что и по сей день живет в моей душе. Н.И. упал передо мной на колени и со слезами на глазах просил прощения за мою загубленную жизнь; сына просил воспитать большевиком, “обязательно большевиком!”, дважды повторил он свою просьбу, просил бороться за его оправдание и не забыть ни единой строки его письма. Передать текст письма в ЦК, когда ситуация изменится, “а она обязательно изменится, — сказал Н.И., — ты молода, и ты доживешь. Клянись, что ты это сделаешь!” И я поклялась.

Затем он поднялся с пола, обнял, поцеловал меня и произнёс взволнованно:

— Смотри, не обозлись, Анютка, в истории бывают досадные опечатки, но правда восторжествует!

От волнения меня охватил внутренний озноб, и я почувствовала, что губы мои дрожат. Мы понимали, что расстаемся навсегда.

Н.И. надел свою кожаную куртку, шапку-ушанку и направился к двери.

— Смотри, не налги на себя, Николай! — только это смогла я сказать ему на прощание» («Незабываемое»).

 

Окруженный кремлевскими работниками, я читал воспоминания Анны Михайловны, и они слушали с неподдельным интересом, очевидно не подозревая, какие страсти бушевали в том самом месте, в котором они уже по многу лет служат… Между тем Анна Михайловна немного успокоилась, расслабилась… Стала вспоминать, что и как здесь было более полувека назад… Она стала искать тот самый кран с водой и раковину ― верный признак комнаты, в которой они жили с Николаем Ивановичем, но тщетно… Пошли шутки, смешки… Анне Михайловне стали задавать вопросы… Наша «экскурсия» подходила к концу… И тут Анна Михайловна заметила мебель: старые диван и шкаф... И она их узнала!!!

Вот тут-то и началось у неё настоящее волнение.

Она уверенно сказала, что это их бывшая мебель… Юрий Николаевич присел на диван. Анна Михайловна сказала, что младенцем Юрий ползал по этому самому дивану, а Николай Иванович лежал на нем. Лицо Юрия Николаевича, тонкого и чувственного художника, преобразилось, он стал похож на блаженного: он если и не узнал дивана, то, несомненно, почувствовал исходящее от него тепло своего печального детства… Эти волнующие мгновения, к счастью, запечатлены на фотопленку. Фотографировали попеременно Катрин и Стив…

Поскольку у меня в руках был диктофон, то велась еще и запись разговоров. Но где магнитная кассета? Куда делась? Не знаю. Может, где-то в моих архивах. А может, пропала. Возможно, это был диктофон Вероник Гаррос. Не помню, чтобы у меня был такой... Может, и пленка с записью тоже осталась у неё…

Так завершилась наша памятная «экскурсия».

Когда мы вышли из подъезда, Анна Михайловна, сделав пару шагов, остановилась и прислонилась спиной к стене. Я поначалу не придал этому значения, оставаясь в стороне, поджидая её. Но она продолжала стоять, кажется, рядом с водосточной трубой.

Только подойдя вплотную к Анне Михайловне, я увидел, что глаза её стали красными и были полны слез. В первый и в последний раз я видел у неё слезы…

– Тяжело, Анна Михайловна? – зачем-то спросил я.

– А ты что, думаешь, мне легко? – довольно жестко ответила она, остановив на мне взгляд, который я никогда не забуду…

Мы ещё немного постояли у подъезда и, сопровождаемые охранником да еще невесть откуда взявшейся черной кошкой, которая терлась почему-то именно об Анну Михайловну, словно утешая её, пошли к арке и далее к выходу...

Это все, что я могу вспомнить о памятном посещении бывшей кремлевской квартиры Николая Ивановича Бухарина и Анны Михайловны Лариной. И я не помню, чтобы мы когда-либо возвращались к этой теме…

 

22 января 2014 г. Аура, Финляндия