Автограф Рихтера. Очерк-воспоминание о концерте Святослава Теофиловича Рихтера в Набережных Челнах 21 августа 1986 года

В один из вечеров позднего лета 1986-го года (теперь я уточнил, что это была середина августа), пролистывая набережночелнинскую газету ― то ли «Знамя коммунизма», то ли «Рабочий КамАЗа», ― я прочитал небольшое объявление о том, что вскоре в заводском Доме культуры состоится концерт Святослава Рихтера… Как говорят в таком случае: я не поверил своим глазам! Даже сегодня, спустя без малого тридцать лет, могу признаться, что это было одно из самых невероятных и непредставимых событий в моей жизни. 

Конечно, случись оно сегодня, я бы уделил ему внимание куда большее и, наверняка, оставил бы воспоминания значительно более детальные, верные и точные, но… то было другое время, и сам я был другим, и пристрастия, в том числе музыкальные, у меня были иные. И все же кто такой Рихтер, я отчасти знал. И понимал, что буквальное соединение этого высокого недостижимого имени с местным Домом культуры было делом нереальным. Мне казалось, что это были абсолютно разные субстанции, несоединяемые частицы атома, тесное сближение которых привело бы к трагедии или даже к чему-то еще более худшему ― к курьёзу, к провинциальному анекдоту…

 

…Вспоминаю, как в нашем черёхинском полковом клубе, набитом разгоряченной десантурой до отказа, давали концерт по случаю какого-то государственного праздника, и на высокую сцену, под совершенно не к месту и не ко времени утончённую музыку Петра Ильича, выплыл на цыпочках неземной, ангельской красоты и нежности лебедь… Помню, все вмиг притихли, кротко переглядываясь в стыдливом недоумении. И когда лебедь, в котором все присутствовавшие (от салаг до командира полка, а им был, между прочим, Альберт Евдокимович Слюсарь!) увидели никакого не лебедя, а полуобнаженную красивую девушку, ― так вот когда этот лебедь доплыл на своих цыпочках до середины сцены ― с балкона, откуда-то с самых верхних его рядов, раздался истошный вопль: «Дембель давай!»… И вслед за тем ― дружный солдатский хохот, наиболее громкий и пошлый из всех когда-либо мною слышанных. Так что лебедь не на шутку раскраснелся, сконфузился и, сойдя с цыпочек и поджав руками пачку, как если бы это была короткая юбка, спешно покинул сцену, уступив место полковому вокально-инструментальному ансамблю, который запел: «Улетают в родные края дембеля, дембеля, дембеля… И куда ни взгляни в эти майские дни, всюду пьяные ходят они…» Так, достойно преодолев искушение высоким искусством, парашютно-десантный полк ожил, окреп, восстановился и был готов к выполнению новой боевой задачи…

 

…Вот о каком курьёзе я вспомнил, прочитав объявление о грядущем концерте в местном ДК КамАЗа великого пианиста Святослава Теофиловича Рихтера. Впрочем, отчество его я тогда не знал. И никто не знал… В Набережных Челнах по крайней мере…

Отложив газету, я отправился в Дом культуры, к его руководству, прояснить, что и как, а заодно выразить опасения, что зал окажется полупустым, так как в городе вряд ли найдется столько любителей классической музыки, к тому же Рихтер будет играть один, без оркестра, да и времени до концерта остается не много, никаких афиш, никакой рекламы в городе до сих пор нет, а небольшое объявление «в подвале» газеты ― единственное сообщение о предстоящем концерте…

Дело в том, что к августу 1986 года я уже лет пять или шесть являлся руководителем Клуба любителей музыки при всё том же ДК КамАЗа. Я был также бессменным ведущим этого клуба, созданного в рамках так называемой «контрпропаганды», некогда объявленной ЦК ВЛКСМ (или даже ЦК КПСС) с целью противостояния «западным ценностям» в комсомольской среде, и прежде всего зловредной рок-культуре, которая нещадно разлагала податливое тело советской молодежи. Помню, я предложил изощренную концепцию такого «противостояния», заключавшуюся в том, что «плохому» року надо противопоставить рок «хороший», а уж что такое «хорошо» и что такое «плохо» ― буду определять я сам… Мне поверили, и в продолжение шести или семи лет в ДК КамАЗа счастливо существовал Клуб любителей музыки, вся деятельность которого заключалась в том, чтобы по понедельничным вечерам в небольшом полутемном зале молча слушать музыку. Не только рок! Первая часть наших посиделок (они назывались «занятиями») была посвящена классической музыке, чтобы никто не мог усомниться в нашей предрасположенности к высоким идеалам… Добавлю, что на первой стадии, в 1981-1982 годах, Клуб любителей музыки служил безупречной зазывательной ширмой для другого клуба ― политического, занятия которого проходили в том же ДК, только на следующий день, так что изрядное число «любителей музыки» были еще и участниками политклуба. Так было! И рассказываю я об этом лишь с тем, чтобы стало ясно: я в ДК КамАЗа не был чужим.

Итак, накануне концерта Святослава Рихтера мне, как руководителю Клуба любителей музыки, были обещаны руководством ДК… нет, вовсе не билеты на предстоящее историческое мероприятие: мне позволили провести на концерт ровно тридцать (не более!) членов моего музыкального клуба…

В день концерта я намеревался прийти в Дом культуры, в его служебные помещения, чтобы там хотя бы краем глаза увидеть легендарного пианиста, быть может, даже поговорить с ним о том о сем. Я тогда был совершенно уверен, что это возможно… Однако меня предупредили, что это исключено. Даже директора там не будет. Никого! Только сам Рихтер и его сопровождающие… Такое будто бы требование самого Святослава Теофиловича (тут только я узнал его отчество!), и мы все должны этому требованию подчиниться… Что ж тут поделаешь!

За час до начала концерта я стоял у входа (по ту сторону) и, в соответствии с договоренностью с начальством, пропускал в фойе членов своего музыкального клуба. Без всяких билетов. Бесплатно!..

А народу на концерт пришла тьма-тьмущая. Был самый настоящий ажиотаж, подобного которому я не припомню… Обладатели билетов, конечно, проходили, но безбилетников, как мне казалось, было много больше. Они робко спрашивали «лишнего билетика» далеко на подступах к Дому культуры и, не заполучив таковой, уже ближе к началу концерта сгрудились у прозрачного входа в надежде на удачу, и их печальные взоры были обращены ко мне, имеющему необъяснимую им власть пропустить внутрь всякого, кого только я пожелаю. Поверите ли, но меня буквально умоляли впустить в зал! Вот когда я понял, что значит для нашего народа Святослав Рихтер… И я не мог отказать им в их просьбе, так как видел, что для многих из этих страждущих, вцепившихся в стеклянную дверь, Святослав Теофилович значит куда больше, чем он значит для меня. Мой лимит на пропуск давно закончился, о чём мне уже несколько раз напомнили, но я всё пропускал и пропускал, объясняя это тем, что это единственный шанс для моих любителей музыки услышать живого Рихтера. И, между прочим, находил понимание у неприступных билетёров…

Таким образом я провел на концерт не тридцать, а, пожалуй, вдвое больше любителей музыки, большую часть из которых видел в первый и последний раз… И что любопытно: они умоляли, уговаривали, слезно просили, некоторые даже за меня цеплялись ― лишь бы я провел их на концерт, лишь бы не оставил вот здесь, у входной двери… Но как только тот или иной страждущий попадал внутрь, он тотчас забывал обо мне, устремляясь к заветному Рихтеру, на поиск места в зале. Но свободных мест, конечно, не было: на них уже давно восседали счастливцы… Поначалу хотели оставить открытыми двери в фойе, чтобы те, у кого нет места, могли слушать музыку, находясь вне зала. Но от этого отказались, потому что мастер должен был играть в полумраке, при закрытых дверях… Тогда решили через динамики вывести трансляцию концерта на площадь перед Домом культуры, чтобы Рихтера могли слышать те, кто не попал на концерт, ― но вот велась ли такая трансляция или нет, уже не помню…

Начало концерта затягивалось… И тогда, помню, решение будто бы подсказал сам Рихтер, великодушно разрешив поставить стулья на сцену, прямо за роялем… Сколько стульев? Да что их теперь считать, если он разрешил… Понесли отовсюду эти стулья, со всех кабинетов, гримёрок и подсобок, и вскоре вся сцена была ими заставлена, так что вокруг рояля, на котором предстояло играть Рихтеру, сидели сияющие его поклонники, и им можно было позавидовать: они находились от мастера на расстоянии вытянутой руки и могли слышать его дыхание…

Как же я ошибся, полагая, что в Набережных Челнах мало любителей классической музыки! Как я был не прав, полагая, что народ наш малокультурен, невежествен и в музыке несведущ!.. А ведь и прежде бывали случаи, указующие на прямо противоположное.

Так, за несколько лет до памятного концерта Святослава Рихтера я застал у книжного магазина огромную очередь с давкой: давали гомеровскую «Илиаду» в мягкой обложке. И, помню, одному особо наглому, намеревавшемуся обойти эту священную очередь, народ набил морду, после чего уже и не рискнешь сказать, что мы некультурны, невежественны или, хуже того, ленивы и нелюбопытны! Были и другие случаи, которые сейчас не буду перечислять… И вот пожалуйста: полный зал огромного Дома культуры, почти полная сцена, забитое людьми фойе плюс к этому толпа на улице перед зданием… Нет-нет, мы не знаем своего народа, не знаем!..

Итак, мы с моей тогдашней женой Розой сидим в седьмом ряду слева. У неё на коленях ― букет цветов; у меня (на всякий случай) ― коробка с Первой частью баховского «Хорошо темперированного клавира» в исполнении Рихтера… Как и положено в таких случаях, в зале находится всё имеющееся в наличии большое и малое городское начальство, которое и без Горбачёва знало, что «окультуриваться надо»… Все с трепетом ждем начала концерта…

…В книге Рихтер. Диалоги. Дневники, которую я нахожу бесценной и для себя считаю настольной, поскольку Рихтер высказывает суждения и дает бескомпромиссные оценки тем или иным музыкантам, да и себя судит по гамбургскому счету, ― Набережные Челны не упоминаются, и вовсе не потому, что тогда это был город Брежнев. А, видимо, потому, что это был один из тысячи концертов, которые дал Святослав Рихтер в продолжение своей долгой артистической карьеры, и не о каждом концерте он обязан был оставлять воспоминания. Во вступлении, которое предпослал книге Бруно Монсенжон, об описываемом нами периоде сообщается:

 

«С начала восьмидесятых годов он [Рихтер ― В.П.] играет только с нотами на пюпитре в полутемных залах, где лишь смутно вырисовывается силуэт его плотной фигуры, создавая совершенно необычную атмосферу. Он пребывает в убеждении, что таким образом избавляет слушателя от бесовского искушения вуайеризмом.

Фирма “Ямаха” предоставляет ему в постоянное пользование два больших концертных рояля (и настройщиков, следивших за их исправностью!), сопровождающих его повсюду, куда бы ему ни вздумалось отправиться. Повсюду? За исключением того случая, когда в возрасте семидесяти с лишним лет он уезжает из Москвы в автомобиле и возвращается лишь спустя полгода. За это время он покрывает расстояние до Владивостока и обратно, не считая недолгой вылазки в Японию, в условиях, о которых просто страшно подумать, и дает добрую сотню концертов в городах и самых глухих поселках Сибири… Таким образом “миссионер” дает почувствовать, что больше ценит простодушное обожание аудитории Новокузнецка, Кургана, Красноярска и Иркутска, чем притворные восторги публики Карнеги-холла». (См. Рихтер. Диалоги. Дневники. ― М.: Издательский дом «Классика-ХХI», 2010. С.20-21.)

 

Ну вот, и здесь американцам досталось. На этот раз от француза!.. А что же сам Рихтер написал об этой поездке?

В книгу включены дневниковые записи Святослава Теофиловича, сделанные после концертов в Чебоксарах (18 августа), в Чите (8 ноября) и в Кустанае (4 декабря)…

Неужели всё?!

И это о девяносто одном концерте, который он дал за время тура! Сомневаюсь, чтобы Рихтер, с молодости привыкший отмечать в своих дневниках каждое свое выступление, был столь скуп в записях во время своего беспрецедентного тура по городам и весям России в 1986 году. Возможно, у него имеются и другие дневниковые записи, и, как знать, быть может, имеется какая-то памятная реплика и о концерте, состоявшемся 21 августа в городе Брежневе…

В связи со столетием С. Т. Рихтера (20 марта 2015 года) в газете «Челнинские известия» от 22 марта 2015 года были опубликованы краткие воспоминания нескольких преподавателей музыкальных школ, «которым посчастливилось вживую слушать самого Святослава Рихтера». (Кстати, из этой публикации я узнал, что Рихтер был в Набережных Челнах не впервые.) Вот воспоминание преподавательницы музыкальной школы № 2 Валентины Рожковой, которая, как сказано в публикации, сидела на стуле прямо на сцене:

 

«По просьбе Святослава Рихтера в зале была полная темнота, свет настольной лампы освещал лишь ноты на пюпитре, клавиатуру и руки пианиста. Были только музыка и музыкант. Это давало слушателям возможность сконцентрироваться на музыке, ни на что не отвлекаясь. Прозвучали труднейшие для исполнения произведения Гайдна, Бетховена, Шумана, Брамса. Запомнилось, что Святослав Рихтер был очень сосредоточенный. Известно, что для него всегда было важно неукоснительное выполнение авторского текста. Но если раньше он огромные произведения играл наизусть, то в этот раз на пюпитре стояли ноты, видимо, для подстраховки. Возраст есть возраст: ему был 71 год».

 

Вспомнила о концерте и Марина Арап, преподаватель по классу фортепиано музыкальной школы № 4:

 

«Из нашей школы практически все преподаватели смогли купить билеты на концерт Святослава Рихтера, и потом мы долго делились своими впечатлениями. Программа была сложная, и талантливый музыкант представил ее так, что вряд ли кто сможет повторить.

Знаю и некоторые закулисные подробности. Переворачивать страницы нот во время исполнения программы поручили моей коллеге ― красивой и всегда модно одетой молодой преподавательнице Ирине Курнаковой. Перед концертом, видимо, чтобы убедиться в компетентности “переворачивальши”, Святослав Теофилович поинтересовался, что на сегодняшний день в ее учебной программе. Ирина Николаевна быстро сообразила и сказала, что “Инвенции” И.С.Баха. Мэтр был удовлетворен. Надо отдать должное, они вышли на сцену без репетиций. Перед выходом на сцену он выпил рюмочку конька, оказывается, у него была такая традиция. Уже после концерта один из многочисленных букетов он через своих помощниц, его сопровождали и помогали ему две дамы солидного возраста, передал Ирине Николаевне ― так у него было принято после каждого выступления…»

 

Наконец, выдержки из воспоминаний Ильдара Абдрашитова, бывшего директора музыкальной школы № 6:

 

«Из нашего коллектива на концерт попали я и два преподавателя. Нам все завидовали! Действительно, Рихтер был загадкой, феноменом в музыкально-исполнительском искусстве ХХ века. В тот вечер в зале у меня возникло ощущение, что музыка Бетховена, Шопена, Брамса, я хорошо помню всю программу, рождается прямо сейчас, на глазах слушателей. Произведения, которые он виртуозно исполнял, звучали, как новый рассказ в подаче другого пианиста: другой звук, другой ритм. Закончился концерт головокружительным потоком пассажей, повторенных на “бис” вариаций на темы знаменитых каприсов Паганини.

В заключение, выйдя на поклон, Святослав Рихтер сказал, что благодарить надо не его, а композиторов. Потом добавил ложку дегтя: такой мощный автозавод в городе строится, возможности есть, а рояль во Дворце культуры не настроенный. И порекомендовал срочно найти профессионального настройщика».

 

Чем я могу дополнить эти замечательные воспоминания?

Очень немногим.

Помню, что в самом начале концерта испытывал страшное напряжение. Полагаю, не я один. И темнота в зале это напряжение только усиливала… Было не до наслаждения музыкой. Да, наверное, немногие пришли на концерт Рихтера лишь наслаждаться. Пришли даже не слушать, а, скорее, смотреть, видеть, ощущать… Юрий Борисов во вступлении к необычайно насыщенной живым Рихтером книге «По направлению к Рихтеру» кратко описывает атмосферу зала на выступлениях великого пианиста:

 «Он повелевал на каждом концерте. На шубертовском вечере 78-го года было то ли окисление крови, то ли разрежение воздуха. Мой сосед схватился за голову. И у всех что-то началось с головой: у одного мерцало, у другого ― замерзали слезы. В финале G-dur’ной сонаты Рихтер слёзы растопил, усадил всех на черное крыло и перенес к себе на колени. Все пришло в равновесие ― “ты был равен духу, которого созерцал”.

На бетховенском концерте 77-го повелевал другой человек. Началось с выхода: что-то сжатое в кулак. Вместо поклона ― два огненных взгляда исподлобья. Когда начал играть ― искрошил зал на маленькие кусочки…» (Юрий Борисов. По направлению к Рихтеру. ―М.: Рутена. 2000. С.5-6.)

 

Каково?!

И я, как сейчас, помню в самом начале концерта раздавшийся в кромешной тьме чей-то отчаянный одинокий вздох, как если бы человек испытал сильнейшую боль…

Такое вот было напряжение!

Самыми благодарными слушателями, конечно же, были местные музыканты, такие вот учителя музыкальных школ, для которых подобный концерт был божьим даром… Помню и девушку, которой доверили переворачивать ноты мастеру. Понимая, сколь непростая задача стоит перед нею, Рихтер на всякий случай помогал ей, в нужный момент кивая своим знаменитым могучим черепом, ― и этот же его кивок, без сомнения, был знаком одобрения… А вот что рояль на сцене был белым ― не припомню. Мне до сих пор кажется, что он был чёрным…

К середине концерта обстановка немного разрядилась. Рихтер милостиво поумерил энергию своей безмерной власти, и публика от созерцания музыканта перешла к его прослушиванию, так что оставшееся время пролетело незаметно…

После каждого исполнения Святослав Теофилович раскланивался и мягкой поступью покидал сцену. Если аплодисменты продолжались, он вновь выходил и кланялся, причем на обе стороны: за его спиной тоже находились слушатели. Все его движения казались одинаковыми и предсказуемыми. Он был серьезен, сосредоточен и лишь в самом конце, когда ему дарили цветы, позволил себе нечто вроде легкой улыбки. Среди других, преподнесла ему букет и Роза. Потом поделилась, что кисть у Рихтера очень большая, теплая и мягкая, словно «без костей»…

Я не припомню, чтобы он что-либо сказал со сцены, тем более чтобы он на что-то сетовал, и те, кто хоть немного знаком с личностью Рихтера, с трудом могут такое представить. Вообще, голос Рихтера я впервые услышал спустя несколько лет после его смерти, когда посмотрел документальный фильм «Рихтер непокоренный», снятый французами. Музыка, которую он нам дарил, была его голосом. А разговаривал он только в узком кругу посвященных. При остальных ― молчал…

После концерта я и еще несколько молодых людей, скорее детей, направились в служебное помещение. Нас остановили у охраняемой перегородки и попросили подождать. Через несколько минут к нам вышла статная темноволосая немолодая женщина в длинном темном платье. Как я прояснил много позже, это была Нина Львовна Дорлиак. Она сказала, что Святослав Теофилович очень устал, ему надо собираться в путь, поэтому он никак не сможет с нами поговорить, но готов дать несколько автографов. Я протянул ей коробку с тремя пластинками Баха, записанными её мужем в августе 1970 года в Германии. (ХТК. Часть 1. В. 846-869. Мелодия. СМ-02987–92. Комментарии Я.Мильштейна.) …Дорлиак спросила моё имя, взяла пластинки еще только у двоих и удалилась…

…Как следует из книги «По направлению к Рихтеру», к «Хорошо темперированному клавиру» у Рихтера было отношение особенное. Именно «через Баха» он делился сокровенным, рассказывая о себе своему другу Юрию Борисову, составившему эту необычную книгу.

 

«― Вы же хотели мою биографию, хотели записывать… Но надо быть Достоевским, чтобы этим кого-то поднять. Я долго думал, как это сделать. И вот нашел выход. Я это сделаю через Баха. Держите ноты.

Он протянул маленькую серую книжицу, по-видимому, детское издание, на котором было написано: “Перлини свiтовоï музики. И.-С.Бах. “Добре темперований клавiр. Том другий”.

― Совершенно мизерное издание. Для слепых. И очень плохая редакция. Можете черкать карандашом… Самое страшное, если мы перепутаем фуги. Вы можете перепутать, а я ― подавно…»

 

И далее Святослав Теофилович, в соответствии с идущими друг за другом баховскими фугами и прелюдиями, раскрывал своему собеседнику ту или иную страницу своей богатой на события жизни… Например:

 

«Первая прелюдия C-dur. Вижу папу, музицирующего за органом. Напротив алтаря, на третьих хорах.

Когда я уже был в Москве, он импровизировал на гражданской панихиде по Прибику. В Одессе только и было разговоров: “Импровизировал как Сезар Франк”.

Папа всегда сидел на коричневой подушечке. Луч солнца, проникавший сквозь стекло, касался его спины.

 

Фуга. Это мой дед, который был музыкальным мастером. Нарожал что-то около двенадцати детей ― как в свое время Вермеер. Томас Манн со своими шестью ― жалкий ребенок… дети всегда смотрели дедушке в рот, а он больше любил играть на пианино, чем зарабатывать деньги.

Я слышу в этой музыке детский гомон и веселье по случаю очередного ангела.

 

Вторая прелюдия c-moll. Непередаваемая атмосфера перед концертом Софроницкого. Все суетятся в поисках билета. Я тогда, между прочим, не попал. Зато слушал Прокофьева. Когда он закончил играть, то довольно громко “шлепнул” крышкой, демонстративно. Мол, я вас побаловал и бисов больше не будет.

 

Фуга. С церкви сбросили колокол. Тучи пыли, песка… Колокол придавал каждому делу, каждому часу дня какой-то свой смысл, значимость.

Потом взорвали часовню, и я наблюдал, как монахи пытались спасти иконы, кресты»… (Ю.Борисов. По направлению к Рихтеру. С.120-121.)

 

И так далее…

Не пробудились ли в Рихтере эти воспоминания и в ту минуту, когда Нина Дорлиак передала ему для автографа мою баховскую коробку?

Уверен, что пробудились. Пусть на миг, на мгновение… И тогда он своей уставшей рукой, той самой, которая только что извлекала чудесные звуки из рояля, как оказалось, расстроенного, сделал для меня изящную надпись, украшенную скрипичным ключом…

Так я получил автограф великого музыканта, гениального пианиста, бесстрашного и бескомпромиссного в своих суждениях мыслителя.

Что же добавить к сказанному? Только то, что появление личностей, подобных Рихтеру, ― Промысел Божий и неопровержимое доказательство того, что Он всё-таки есть. И только благодаря тому, что рядом с нами жил и творил великий талант, наше собственное пребывание на этой грешной земле оказывается не совсем уж бессмысленным.

 

Аура, август 2015 г.

 

P.S. Где-то в интернете я прочел, будто существует запись концерта в Набережных Челнах. Причем специалисты её оценивают очень высоко.

 

                                                      *  *  *

 

Вскоре после написания очерка, я вновь слушал свою бесценную коробку с «Хорошо темперированным клавиром» в исполнении Рихтера и, пока слушал, разглядывал его автограф… И вдруг мое внимание привлекла не совсем понятная дуга, которой мастер легко и непринужденно окаймил собственную роспись со скрипичным ключом и линиями нотного стана… Я и раньше обращал внимание на эту дугу, почти овал, но только как на размашистую заглавную букву Р. Но вот, рассматривая эту рихтеровскую дугу-овал вокруг собственной его росписи под звучание баховских фуг и прелюдий, я неожиданно увидел в ней изображение самого Святослава Теофиловича, склонившегося над клавиатурой…

Приглядитесь!

Дуга, должная обозначать заглавную букву Р, выписана так, что она четко и буквально отображает знаменитый рихтеровский череп. Явно вырисовывается и лицо гениального пианиста: его глаза, нос, губы и даже клок волос над могучим лбом, в то время как изящный скрипичный ключ ― не что иное, как галстук-бабочка!.. Да-да! В рихтеровском автографе я отчетливо вижу Святослава Теофиловича и никого другого. А что, разве не мог он, между прочим еще и тонкий художник, несколькими росчерками изобразить ещё и себя?..

Как же я этого не видел до сих пор! Неужели понадобились почти тридцать лет, чтобы мои глаза раскрылись в свободном воображении и я увидел, в общем-то, очевидное… Или мне все это только кажется? И я лишь допридумываю то, чего на самом деле нет и никогда не было?!