О пребывании М. Я. Гефтера в военном госпитале в Торжке

В своей автобиографической книге «Голоса из тревожного детства: Прифронтовой Торжок 1941-1945» новоторжская писательница, пушкинист и педагог Валентина Федоровна Кашкóва (1933-2011) посвятила несколько страниц Михаилу Яковлевичу Гефтеру (1918-1995). В частности, она цитирует его «Прощальную запись»:

 «...Торжок.

Распределитель для раненых, куда привезли поздно вечером. Лежим на полу, на соломе. После тяжелой дороги (весна, грузовики — по бревнам) спать невозможно. Всю ночь говорим с соседом. Не вижу лица, помню только голос — глуховатый, мягкий неторопливый. Рассказ о войне... но больше о жизни До.

Не помню, что говорил я, да и говорил ли, или, вопреки привычке, только слушал его. Весь его рассказ, в котором каждая деталь — со вкусом, с особым толком.

Он краснодеревщик, где-то служил, но любимейшую работу делал дома. Не торопился кончать, не спешил отдавать заказчику. "Поставлю, смотрю, любуюсь..." Нет у меня дара — слуха, чтобы воспроизвести все интонации его, но голос, которым произнесено: "Если бы ты знал, как хорошо я жил", — звучит в памяти звук в звук.

Его ли, в Торжке, вспоминаю или своё воспоминание, застрявшее, но не утрамбовавшееся? Не зависть это была и не умиление, но что-то совсем другое: скорее прикосновение к чувству, которого у себя не знал, которым обделен.

"Если бы ты знал, как хорошо я жил". А мне, уже прожившему жизнь, что мешает так сказать?

Между мною и им — клок соломы, и оба рядовые — были, есть (жив ли он?), и ни превосходства задним числом, ни самоумаления, а сказать то же самое не могу. Не могу...» (Цит. по кн.: В. Ф. Кашкова. «Голоса из тревожного детства». Тверь, 2003. С. 199-203.)

 

Далее Валентина Фёдоровна, девочкой пережившая страшные бомбежки Торжка, уже сама размышляет:

 

«Действительно, перехлестнувшиеся, вопрошающие друг друга времена. Страдающие от физической боли, на полу, на соломе, как лет сто тридцать назад, где-нибудь в деревушке возле Бородинского поля... Чем лечат себя два человека, оставшиеся жить? Пока оставшиеся... Отрадными воспоминаниями, размышлениями — и удивлением. Для Мальчика переживания становились катализатором взросления. Но взрослеть — это не всегда становиться старше, набирать годы. Иногда взрослеют за один миг, когда идет нравственный рост и возникают вопросы».

 

В июне 2012 года я побывал в дорогом мне Торжке и сделал несколько фотографий полуразвалившегося здания бывшего Педагогического училища...

 

«…22 июня 1941 года в Торжокском педучилище, как и повсюду в нашей стране, состоялся митинг в связи с вероломным нападением гитлеровской Германии на СССР. Учащиеся и преподаватели выразили чувство преданности Родине и готовность ее защищать. Из выпускников физкультурного отделения была создана военизированная команда, которая перевезла имущество и библиотеку педучилища в школу механизации (ныне индустриально-педагогический колледж), т.к. в здании педучилища разместился военный госпиталь № 1890. Уже через неделю сюда поступили первые раненые.» (Из статьи «Торжокское педучилище в военные и послевоенные годы».)

 

Весной 1942 года (видимо, в апреле-мае) в этом госпитале лежал двадцатитрехлетний раненый солдат Миша Гефтер. Еще один госпиталь находился в другом учебном заведении, но Валентина Фёдоровна Кашкова утверждала, что Михаила Яковлевича лечили в здании педучилища: она проработала там учителем русского языка и литературы сорок пять лет(!) и, конечно, многое знала. Так что, скорее всего, именно здесь состоялся приведенный выше памятный разговор.

Валентина Федоровна знала Михаила Яковлевича по телевизонным передачам начала девяностых. «От того, что он говорил, веяло свежим ветром молодости, новизны, открытости, прямодушия и бесстрашия. Перед телекамерой он был как на поле боя», — написала Кашкова в книге своих воспоминаний о прифронтовом Торжке. Ближе она познакомилась с Михаилом Яковлевичем, когда я, уже после смерти мыслителя, передал ей книги «Из тех и этих лет» (1991), «Эхо холокоста» (1995) и рассказал о своей дружбе с Гефтером, после чего Валентина Федоровна старалась прочесть все, что было связано с его именем, отыскала в библиотеке подшивки журнала «Век ХХ и мир», где Гефтер исправно печатал свои статьи во времена перестройки, и вскоре узнала, что Михаил Яковлевич кровно связан с Торжком: лечился там в госпитале после ранения...

После этого Кашкова решила дополнить свою книгу главой о тех, «кого война забросила в прифронтовой город в 1941-1942 годах», когда сама она была ещё совсем девочкой.  «Их нельзя назвать ни новоторами (так исстари называют жителей Торжка — В.П.), ни тверяками. Они — россияне, воины, корреспонденты фронтовых газет, ещё совсем молодые, не забывшие древний, многострадальный город, к порогу которого приближался враг», — предваряет Валентина Федоровна эту главу. (Кашкова, «Голоса из тревожного детства», С. 199.)

 

...Уже пятый год, как не стало Валентины Федоровны, и пошел третий десяток лет, как нет на этом свете Михаила Яковлевича... Я на полном серьезе верю в то, что они где-то Там, на небесах, обязательно встретились и обнялись... Но я всегда жалел и жалею сейчас, что они не встретились на свете Этом, и мысленно представляю их встречу и живую душевную беседу за чаем, конечно же в Торжке, в двухкомнатной кооперативной квартире Кашковой, точь-в-точь такой же, какая была и у Михаила Яковлевича в Черемушках... (Расположение самой квартиры, мебели и даже письменные столы у Кашковой и Гефтера находились в одном и том же месте!) Да, им было о чем поговорить и что вспомнить...

Но вот, перечитывая книгу «Голоса из тревожного детства», я вдруг обнаруживаю свидетельство того, что они могли однажды встретиться: восьмилетняя девочка и молодой, отправляющийся на фронт солдатик... Судите сами:

 

«...В начале октября (речь о 1941 годе — В.П.) стало ясно, что фронт совсем близко.

По нашей улице шла дорога на Ржев. По ней ехали крытые машины с красноармейцами. Видны были сидевшие на крайней скамье. Они казались мальчишками. Мы махали им, но только изредка кто-то отвечал: они смотрели на нас устало и равнодушно. Машины не останавливались, и к этому потоку мы стали привыкать.

Но прошло несколько дней — и увеличилось количество машин, следовавших от Ржева. Они уже были другими. Брезентовые покрытия пробиты осколками, забрызганы грязью, деревянные борта расщеплены. В кузовах сидели раненые, их не успевали перебинтовывать, на марле была видна кровь. Мы догадались, что бои идут рядом...

Иногда случались заторы — на перекрестке Ржевской улицы и переулка стали рыть ров перед возводившейся баррикадой. Их строили на главных дорогах, которые вели из города, особенно на перекрестках. Проезд был узкий, рядом лежали бревна, камни, мешки с песком. Поэтому воинские машины пропускали по одной. Из домов выбегали женщины, выносили молоко, воду, хлеб... И красноармейцы, измученные дорогой, страдающие от ран, с бескровными, бледными лицами, смущаясь, даже будто стыдясь своего бессилия, протягивали руки, успевали сделать несколько глотков, благодарно улыбались — машины трогались, следом шли другие... Женщины плакали... У каждой из них кто-то был на фронте...» (Кашкова, «Голоса из тревожного детства», С. 23-24.)

 

И что? Разве не мог тот измученный дорожными ухабами, раненый, обескровленный молодой красноармеец быть Мишей Гефтером? А выглядывающая из-за спин взрослых заплаканных женщин светловолосая девочка с раскосыми глазами разве не могла быть восьмилетней Валей Кашковой с улицы Ржевской? И разве они не могли встретиться взглядом, хоть на мгновенье, хоть на миг?..

 

                                                   *   *   *

 

Представляю несколько фотографий бывшего Торжокского педучилища плюс к ним фото, сделанные тогда, когда училище еще функционировало. На одной из них устанавливается мемориальная доска, в память о развернутом здесь во время войны госпитале. Кто знает, не в этих ли стенах Гефтер стал тем, кем он стал — ГЕФТЕРОМ, великим историком и мыслителем?

 

Июнь 2012 г., Аура