Памяти Михаила Абрамовича Краснера

У моего самого близкого друга неутешное горе: умер отец. Ему было восемьдесят. Больное сердце. Позади голодное детство, многолетняя тяжкая работа, столь же трудная жизнь… Одно утешение ― Михаил Абрамович Краснер умер, окруженный заботой и любовью своей многочисленной семьи, состоящей из четырех (!) поколений.

Я знал Михаила Абрамовича, не раз беседовал с ним за дружеским столом, но более всего он помнится мне одиноко сидящим на стуле у большого семейного дома в подмосковном Глазынине  и дымящим очередной сигаретой. И почему-то казался он мне каким-то отстранённым от всего, что происходило вокруг, тихим, спокойным, не очень разговорчивым и совсем непредставительным, к описанию образа которого так и просилось словосочетание «простой человек» с непременным добавлением «советский»…

Но вот он ушел. И мой друг прислал мне несколько страниц, сумбурно записанных им со слов умирающего отца. И сердце мое сжалось от боли, потому что в этих нескольких страницах (по времени – в нескольких минутах) ― та самая жизнь «простого человека», которая лишний раз доказывает, что простых людей нет и быть не может, тем более если эта жизнь проистекала в Советском Союзе… Кажется, на этих страницах ― нестройный набросок будущей книги, главный сюжет которой не в чем-то сверхъестественном, из ряда вон выходящем, невообразимо значимом и потому обворожительно-захватывающем, требующем быть запечатленным. Ничуть! Главный сюжет здесь в обыденности, повседневности и обыкновенности, в том, через что проходили все наши отцы и деды, бабушки и матери, тети и дяди, старшие братья и сестры, все мы, успевшие пожить в ушедшей в никуда стране, и потому, читая эти страницы, мы тотчас узнаем себя…

На одной из страниц приводится воспоминание, когда больной сердцем Михаил Абрамович добрался наконец до главного врача московской больницы с длинным коридором. Но этот важный врач, занятый созерцанием стаи ворон за окном, не обращает никакого внимания на вошедшего к нему в кабинет уже немолодого человека, надорвавшего здоровье служением своей стране. Он долго стоит к нему спиной. Наконец, не оборачиваясь, справляется: «Кто это там пришел?», после чего бегло знакомится с очевидным диагнозом и… великодушно отказывает в госпитализации…

Кажется, ну что в этом чрезвычайного? Ничего. Все те же неотвратимые обыденность, повседневность, обыкновенность… Но это-то и было самым впечатляющим в жизни советских людей. Это не главный врач главной больницы отказал конкретному больному ― Михаилу Абрамовичу Краснеру. Это всецело занятое собою тысячелетнее российское государство, стоя спиной, не поворачиваясь, отказало еще одному человеку в праве на жизнь…

К счастью, у Михаила Абрамовича была и остается дружная семья, остается Наталия Ефимовна, крепкие и любящие дети. Они-то и убедили его ехать в Израиль, о чем сам он никогда не помышлял. Там он смог получить лечение, которое продлило ему жизнь больше чем на полтора десятилетия. И я уверен, что годы, прожитые в Израиле, в кругу заботливой семьи, были для него самыми счастливыми.

 

Валерий Писигин,

Аура, 9 ноября 2015 г.

 

                                                       * * *

 

Мой папа, Михаил Абрамович Краснер, умер рано утром 8 ноября 2015 года и был похоронен в тот же день в 17:00 на еврейском кладбище Ганей Эстер в городе Ришон-ле-Цион, Израиль.

 

Это тяжелая и невосполнимая утрата для нашей семьи, а также для семей Евсеевых ― Ерёменко ― Койфманов ― Немизанских ― Газизовых ― Архангельских ― Фельдманов ― Файкиных ― Щедринских ― Писигиных ― Брезицких ― Фусманов ― Каценов ― Гольштейнов, которые отозвались словами соболезнования в адрес нашей семьи.

Мой папа был отцом пятерых детей: Леонида, Григория, Ларисы, Елены, Ефима; дедушкой двенадцати внуков: Леонида, Егора, Натальи, Яны, Аркадия, Екатерины, Тимура, Руслана, Олега, Павла, Давида, Виктории; прадедушкой десяти правнуков: Елизаветы, Йонатана, Юноны, Михаила, Василисы, Юлии, Ивы, Матвея, Евгения, Мирэли.

                                                       * * *

 

Мой отец, Михаил Абрамович Краснер, родился 24 декабря 1935 года в городе Калинин (ныне Тверь), но уже спустя три месяца был перевезён родителями в Москву. Детство провел в двух больших бараках: первый находился у Киевского вокзала, а когда этот барак сгорел, переехали к Крестовскому мосту, в другой, оставшийся после рабочих, соорудивших этот мост в 1937 году во время строительства Всесоюзной сельскохозяйственной выставки…

Мой отец был старшим сыном (4 мальчика и одна девочка) в многодетной семье. Его мать и моя бабушка ― Софья была малограмотной продавщицей в овощном магазине. Его отец и, следовательно, мой дед ― Абрам был красноармейцем, пулемётчиком, одним из немногих уцелевших во время обороны Сталинграда, награжден медалями и орденами («За оборону Сталинграда», «За оборону Советского Заполярья», орденом «Отечественной войны»), но тем не менее отбывал после войны двадцатипятилетний срок за какую-то трагическую профессиональную небрежность.
Отец закончил поочередно: школу, ремесленное училище, техникум, институт. Был токарем высшего разряда, начал трудиться в оборонной промышленности ещё до призыва в армию.

После 1954 года отслужил срочную и сверхсрочную службу под Томском на территории бывшего лагеря системы ГУЛАГ, где производилась добыча урана и куда после освобождения политических заключенных, добывавших уран, завезли солдат срочной службы. Но солдат «особых»: малолетних преступников или детей, чьи родители отбывали сроки.

С моей мамой отца познакомили родители. Так было принято в патриархальных еврейских семьях. Сначала папу познакомили с пятью из семи девушек, выбранных родителями, и Наталия Койфман, моя мама, была пятой… Она ему сразу понравилась, поэтому с двумя оставшимися кандидаткам знакомиться отказался. Свадьба состоялась десятого сентября 1960 года… Началась семейная жизнь. Тридцать лет отец работал в оборонной промышленности. Кормил своих малолетних братьев и своих детей, которые рождались в продолжение шестидесятых. И первым из них был я... Понятно, что непрестанная работа на оборонку, начиная с урановых рудников, не прошла даром…

Первый инфаркт у отца случился в 39 лет. К сорока годам у него выпали все зубы, прежде никогда не болевшие. В 53 года у него был второй инфаркт, на этот раз обширнейший. В 59 лет ― третий!.. Последующее лечение в Израиле (шунтирование и имплантация кардиостимулятора) добавило отцу шестнадцать лет жизни.

Последние годы сердце работало на двадцать процентов. А в последние дни, уже в реанимационном отделении, только на десять… За четыре дня до смерти из-за недостаточной работы сердца остановились почки и печень. Тем не менее он крепился, старался встать на ноги и смог ответить на мои вопросы о себе, которые я успел записать... А потом врачи определили сроки: от двух часов до двух дней, чтобы родственники успели проститься. Отец смог прожить ещё три дня… Дождался приезда всех своих детей из России… Теперь мы остались без него…

9 ноября 2015 г. Ришон-ле-Цион

 

                                                      * * *

3 и 4 ноября 2015 года

За три дня до смерти отца

Больница Асаф А-рофе.

[Записал Леонид Краснер.]

 

Михаил Абрамович Краснер вспоминает о том, как после рабочего дня он учился сначала в техникуме, потом в институте. На лекциях всё надо было записывать, преподаватели предупреждали, что многих материалов нет в учебниках, а на экзаменах будут строго спрашивать. Отец любил пошутить во время лекции, а так как все слушатели-вечерники после работы были усталыми, шутки помогали «разрядить» напряженную атмосферу. И преподаватели с пониманием относились к таким шуткам, но и отец знал меру, не превращал лекции в представления. ...Однажды преподаватель шел вместе с отцом по коридору после очередной лекции, они обсуждали какую-то тему. Преподаватель, который был крупнее и выше отца, в знак доброго расположения положил ему руку на спину и удивился, насколько худым оказался отец (костлявый) под пиджаком. Отец пытался отшутиться, что он «уродился поджарым» и что его организм не накапливает жир…

...Также отец рассказывал, как в 1942-1943 годах они ели перетёртую в муку и запеченную с картофельными очистками кору деревьев, чтобы хоть что-то было в животе. В сравнении с этой корой, жмых (из шелухи семечек) был хорошей и вкусной едой. Во время войны мать несколько раз ездила в деревни менять вещи на еду. Каждый раз хватало еды на неделю. Когда вещи кончились ― кончилась и еда…

...Возможно, голодное детство во время войны не дало развиться сердцу. Первый инфаркт (в 1974 году) отец перенес на ногах, продолжая работать; второй, обширный инфаркт, случился в 1988 году (только тогда и выяснилось, что ранее уже был инфаркт). В 59 лет произошел третий. К выходу на пенсию отец после пройденных пятидесяти метров должен был присаживаться и отдыхать, как после бега на длинную дистанцию.

...Зарабатывал он, будучи старшим сыном, больше всех в семье. Его отец, Аркадий, как ранее судимый, никак не мог найти хорошо оплачиваемую работу. Мать, Соня, как малограмотная, также всю жизнь работала на тяжелых и низкооплачиваемых работах, к тому же поднимала на ноги пятерых детей: четырех сыновей и дочь, которая погибла в раннем возрасте…

Ещё отец вспоминал, как нелегко было, отработав смену, идти вечером в институт да затем ещё успевать заниматься семьёй, детьми… Вспоминал, как побывал в доме отдыха, где в группе рабочих (к которым он примкнул как токарь высшего разряда) в нём изобличили «интеллигента» с высшим образованием… Вспоминал, как ездил с другом путешествовать по Крыму на мотоциклах… Там, в Крыму, они останавливались, где им особенно нравилось, на два-три дня, ходили на море, на пляж… Отдыхали. Пили вино по двадцать копеек стакан. Возвращались с пляжа «на бровях». Отец добавлял, что вели они себя прилично: после спирта, достававшегося на оборонном предприятии, легкое вино не имело сильного воздействия...

А еще отец припомнил, как около нашей хрущевки на улице Генерала Глаголева, неподалеку от Москвы-реки, в 60-е ― 70-е годы открыли «приличные» кафе, которые со временем превратились в обыкновенные пивнушки. Это были крытые павильоны, где продавали пиво на разлив и простые закуски с колбасой и сыром. Пиво на треть разбавлялось водой. И вкус его был водянистым. Но если кто-то возмущался, сразу же появлялись из подсобного (служебного) помещения несколько амбалов (здоровяков-вышибал), и они объясняли возмутителю спокойствия, что он должен допить пиво и убраться прочь из их заведения. Также эта «команда» вышибал контролировала сохранность кружек, так как иные посетители пытались их прибрать… В этом случае они останавливали воришек при выходе и отбирали кружки: пить пиво разрешалось только внутри павильона… Отец рассказал о «владельце» пивнушки ― красавце армянине: крупном, высоком, с которым однажды познакомился, когда хозяин пивнушки в общем зале пил водку из пивной кружки. И отцу тоже позволил пить рядом за этим же столиком (там не было стульев, все пили стоя). Так они молча и познакомились. Однажды в пивную пришел семнадцатилетний хулиган. Из местных. Заказал две кружки пива и устроил скандал из-за того, что пиво было разбавленным. Обе кружки у него отобрали, а самого выбросили на улицу. Спустя некоторое время он вернулся в пивную и продолжил ругаться с директором, хотя тот был значительно сильнее и в два раза крупнее. Во время перебранки парень достал из рукавов две заточенные, словно иглы, велосипедные спицы и воткнул их в брюхо армянина-директора. Его сразу повезли в 67-ю больницу, благо она совсем рядом (400-500 метров) с пивной, но уже в лифте больницы директор пивной скончался от внутреннего кровоизлияния. А в самой пивной в это время амбалы забили отчаянного парня до смерти… Такое было в Москве…

Отец вспомнил, как его мама готовила драники из картофеля: зная, что он их очень любит… Как в юности работал по двое суток подряд, чтобы в свободное время ехать и помогать матери… Припомнил, как в девяностые годы ходил на приём к главному врачу Первой Градской больницы в Москве, как искал кабинет № 51 в длиннющем коридоре (все кабинеты были без номеров). Наконец нашел кабинет главного врача, вошел. Кабинет огромный, больше больничной палаты, окна-витрины — огромные! Врач стоит спиной к двери и глядит в окно на улицу. За стеклом ― стая ворон. Врач слышал, что кто-то вошел, но продолжал наблюдать за воронами. Отец тоже встал рядом, глядит на ворон, ждёт от главного врача хоть какой-то реакции… Тот наконец, не оборачиваясь, спрашивает: «Кто это пришел?» Отец представился. Врач, не оборачиваясь, спросил о причине визита. Отец ответил, что медицинское дело (карта) лежит у него на столе и если он оторвется от ворон, то сможет прочесть, что в этой карте написано. Главный врач оборотился с явным раздражением, посмотрел на отца, затем направился к столу ― почитать медицинскую карту… Пробежал глазами, затем сказал, что надо бы срочно госпитализировать, но все койки в «сердечном отделении» заняты, так что его пригласят, как только какая-нибудь койка освободится… Так и расстались... Больше отца врачи не беспокоили. Так он, со своим тяжелым диагнозом, и уехал в Израиль…

...Из всех своих ближайших предков ― дедушек и бабушек ― мой отец знал только дедушку по линии матери, с которым встречался ещё до войны, до 1941 года. Это был дед Моисей (Моше), который сажал моего отца на колени и играл с ним. После войны никого из дедушек и бабушек уже не было. Папа несколько раз спрашивал своего отца Аркадия, что случилось с ними. В ответ Аркадий только плакал и молчал: ничего не рассказывал. А мама, моя бабушка Соня, просила папу не расспрашивать об этом… Отец считал, что вся семья погибла где-то на Украине, в еврейском гетто…

...Фотографии царских времён и сделанные сразу после Октябрьской революции в семье не хранили. Их старались разыскать, чтобы уничтожить, да так, чтобы и следов не осталось. Однажды, перед тем как избавиться от фотографий, дед Аркадий назвал отцу имена некоторых родственников ещё из царского времени. Упомянул какого-то офицера-музыканта, который служил в военном оркестре до революции. Увы, фотография и память о нём навсегда уничтожены.

...Вспоминал отец и соседа-еврея, физически очень крепкого, таскавшего откуда-то к себе в комнату (в бараке, рядом с Крестовским мостом в Москве) просмоленные железнодорожные шпалы и топившего ими печку. Смрад и копоть проникали во все соседние комнаты, так что становилось невыносимо… Отец до последних дней удивлялся, как его семья могла жить в этой копоти…

 

                                                      * * *

 

...А я, слушая рассказы отца, удивляюсь, как же он сам выжил...