Повесть о несчастном человеке

Эта печальная, если не дикая, история случилась больше тридцати лет назад, но она никак не исчезнет из моей памяти. Напротив, каждый раз она восстаёт с новой силой, стоит мне узнать о каком-нибудь несчастье или трагическом случае, связанном с гибелью ребенка. Вероятно, я бы не отважился изложить эту историю письменно, но трагический нелепый случай заставил меня это сделать: у моего ближайшего друга утонула в домашнем бассейне горячо и беззаветно любимая им полуторагодовалая внучка. Молодые родители девочки и вообще вся их многочисленная дружная семья, которую до сих пор обходили подобные несчастья, пребывают в неутешном горе, казнят себя в недосмотре, в недостаточно бдительном контроле и в прочих, сопутствующих такому горю грехах, из-за которых по вине взрослых пропало средь бела дня всеми обожаемое невинное чадо, коему, судя по всему, была уготована долгая и счастливая жизнь... Пройдет какое-то время, то самое, которое лечит и затягивает самые страшные раны. Затянется и эта — таков вечный закон жизни! Даст Бог, у молодых родителей появятся новые дети, а у родителей этих родителей — новые внуки, потом правнуки... Но память о ребенке-первенце у них не исчезнет и живой его образ не канет в лету, покуда сами они будут живы. В метафизическом смысле утонувшая девочка будет жива, она всегда останется в семье, более того — в самом её центре. В данном случае короткая несостоявшаяся жизнь, конечно, в высшей степени трагична и печальна, но она никак не может считаться несчастной... Несчастная жизнь — это нечто совсем другое. И, размышляя о таком несчастье, я тотчас вспоминаю ту давнюю историю...

 

                                                      *    *    *

 

В то, уже далекое, время я проживал в одном из крупных промышленных городов на Каме и работал дежурным слесарем на предприятии, обеспечивавшем город и гигантский автомобильный завод электроэнергией. Это была посменная, плохо оплачиваемая, довольно грязная, вредная для здоровья и технологически самая простая, если не примитивная, рабочая должность, ничем не обременявшая мозги и не засорявшая память, почти не требовавшая квалификации, и единственным достоинством этой должности было то, что ни я, ни мои четверо коллег, не перетруждались. Кроме того, найти замену дежурному слесарю было практически невозможно (никто не желал такой работы), поэтому нас по-своему ценили. Соответственно должности, был и мой социальный статус: едва ли не самый низкий…

Как-то зимой, в довольно холодную пору, пожалуй, даже была метель, меня вызвал начальник цеха, благоволивший мне, поскольку понимал, что я не совсем на своём месте. Плохо скрывая деликатность ситуации, он сказал, чтобы я надел фуфайку, взял теплые рукавицы, прихватил лом и лопату, и через полчаса был готов ехать на кладбище, копать могилу. Оказалось, у одной молодой работницы (назовем её Зульфиёй), всего год назад устроившейся в цех, несколько дней назад умер ребенок, не проживший и трех месяцев, так что надо помочь его похоронить, к тому же, как сказал начальник, «кто-то должен там быть от цеха»... Одним словом, требовалось участие и посильная помощь...

Я не мог отказаться, потому что кроме меня, эту работу было сделать некому: цех ― женский, а я был единственным мужчиной в смене. Кроме того, моему пытливому сознанию эта скорбная и трудоёмкая работа показалась любопытной: я прежде не рыл могил...

Примерно через полчаса я уже ехал в старом потрепанном пазике, который выделил местный профсоюз. Кроме меня и водителя, в автобусе находились знакомые мне мастер и двое слесарей из соседнего цеха. Они о чем-то громко переговаривались и на меня почти не реагировали. Зульфия, с которой я издали виновато-сочувственно поздоровался, отстраненно сидела на задних сидениях и держала на коленях маленький гробик. Я оставался спереди, чтобы быть ко всему этому «спиной и подальше»… Так мы двинулись к кладбищу, находящемуся за жилыми кварталами, на пустыре, доступном снегам и метелям...

        

...Цех, в котором я работал, был производством сугубо женским: из более чем сотни работников лишь шестеро (начальник цеха да дежурные слесаря) были мужчинами. И особенности, — конфликты, радости, житейские и профессиональные проблемы, то и дело возникающие внутри того, что в Советском Союзе было принято называть «производственным коллективом», — тоже во многом были исключительно женскими, и если бы я в свое время пристально за всем этим следил, запоминал и хотя бы бегло фиксировал, то мог бы в будущем написать не одну сотню забавных (и не очень забавных!) новелл, составивших любопытную и познавательную книгу об ушедшей эпохе. Увы, я в то время был увлечен делами, казавшимися мне более значимыми и высокими… Сообщу лишь, что в восьмидесятые годы прошлого века большую часть женского коллектива составляли молодые женщины и девушки, прибывшие на завод-гигант из небольших татарских городков и глухих сел, так что полумиллионный новый город с современным производством был для них настоящим шансом обрести профессию и, что гораздо важнее, построить семейную жизнь со всеми теми незамысловатыми представлениями о счастье, которые доминировали в позднем советском обществе. Сразу замечу, что большинству из молодых работниц  цеха это рано или поздно сделать удавалось: они находили себе более-менее достойных мужей, рожали детей, получали неплохое жилье и места в детском саду, росли профессионально, добивались должностей, почетных званий, грамот и даже медалей, и, кажется, были вполне довольны своей судьбой, которая сложилась бы для них куда безрадостнее, останься они в своей глухой деревне... Случались иной раз и нетривиальные романтические отношения, со страстями, изменами и с шумными их разоблачениями, с письмами «наверх», с вмешательством профсоюзной и даже партийной общественности, призывавшей на своих высоких собраниях к порядку, к «соблюдению социалистических норм семейной жизни», к «исправному и своевременному исполнению супружеских обязанностей» и к прочему, во что сегодня с трудом верится, что оно когда-то было… Да, было! Было!..

Но попадались среди новеньких работниц цеха и такие, кто не мог совладать со свободой от родительской опеки, не выдерживал соблазнов большого города, повышенного внимания к себе со стороны молодых (и не очень молодых) людей, как правило, ― коллег по работе, а иногда и со стороны нестойких начальников. И, случалось, после какой-нибудь душевной драмы, такие девушки тихо увольнялись и бесследно исчезали с горизонта, так что память о них вскоре стиралась…

Зульфия, о которой я сейчас вспоминаю, была изящной, худенькой, стройной девушкой, к тому же блондинкой, так что она тотчас попала в поле зрения как молодых людей, проживавших с нею в одном общежитии, так и мужчин более солидных, давно женатых, но позволявших себе «излишества всякого рода»… В конце концов её соблазнил красивый высокий татарин, один из мастеров соседнего цеха, готовящийся стать его начальником, а кроме того он был видным общественником, активистом и, конечно, примерным семьянином, достойным мужем и отцом двух или даже трех детей…

Зульфия забеременела, а затем, прозевав время для рекомендуемого всеми аборта, ― родила малыша, в соответствии со священными законами природы… Но законы природы имеют мало общего с законами «социалистического общежития», и, я полагаю, что законы нашего общего жития с тех пор не очень-то изменились…

Зульфия проживала в общежитии, имея лишь казенные койку да тумбочку. Ребенок ― им был мальчик ― с самого своего рождения или даже ещё прежде, никому не был нужен. Его не признал биологический отец, для которого рождение на стороне ребенка было равнозначно карьерной и семейной катастрофе, так что он сразу  дистанцировался, а затем вообще исчез из жизни Зульфии и её младенца, родившегося, как он легко убедил себя, «неизвестно от кого». Подруги по общежитию, прежде относившиеся к Зульфие благосклонно, тотчас отвернулись от неё, так как грудной ребенок в их комнате перевернул весь их прежний уклад: он не давал спать после рабочей смены, мешал веселиться с друзьями и подругами, заполняя собою пространство и без того ничтожное, одним словом, он мешал им жить…

Наличие незаконнорожденного младенца ставило в затруднительное положение администрацию общежития, которое, сколь бы оно ни было милосердным, не могло разделить ответственность за наличие на своей территории «проблемного ребенка», требующего дополнительного ухода. Обращение к начальству более высокому с просьбой как-то помочь и «решить вопрос», оставалось неуслышанным и непонятым (а что тут поделаешь!), так что нигде не числившийся, внебрачный и неоформленный официально ребенок (не знаю даже, было ли у него имя!) становился обузой всё большего и большего числа людей…

Было бы разумным отвезти его в деревню, родителям Зульфии, которые, как мне кажется, приняли бы его, но молодая нечаянная мамаша этого шага боялась больше всего на свете, зная, какой будет реакция её благочестивых родителей. Да, может, она к ним и обращалась, но получила гневный отказ… В конце концов, несчастный ребенок стал обузой и для самой матери, поскольку в одночасье изменил все представления молодой женщины о человеческой жизни и человеческом счастье: тому и другому стала грош цена! В этой трагичной и безвыходной ситуации ребенок не мог не пропасть…

Он вскоре и пропал! Как именно? Не знаю. Позже слухи ходили разные… Не станем их озвучивать, чтобы не усугублять повествование и без того грустное. Но, как это ни удивительно и не ужасно, смерть  несчастного ребенка, пришлась как нельзя кстати и в возникшей безвыходной ситуации была с облегчением встречена всеми «сторонами» …

Узнав о смерти младенца, вздохнул его биологический отец, наконец-то, признавший в мертвом своего ребенка и обещавший Зульфие «по-человечески» его похоронить; вздохнуло с облегчением руководство общежития, так как исчезла проблема, которая все последние недели не давала ему спокойно жить, требуя какого-то разрешения; прибодрились и подруги ― никто теперь не беспокоил их сон, не мешал весело отдыхать, встречаться с друзьями и приятелями; да и сама мать, освободившись от непосильной ноши, теперь могла расправить плечи и строить планы на будущее… Дело оставалось за малым: похоронить младенца и тем закончить дело. Вот к этому завершающему этапу и подключили меня, в то время ничего обо всей этой драме не сведущего…

 

На городском кладбище, открытом всем ветрам, метель вовсю бушевала, а снегопад усиливался. На месте, где предстояло копать,  горела автомобильная покрышка, прогревая мерзлую землю. Подошел кладбищенский работник, небрежно откинул горящую покрышку и притушил её снегом: «Копайте!»…

Поочередно меняясь и торопясь поскорее закончить малоприятное дело, мы вскоре выкопали небольшую ямку. Зульфия всё это время сидела в автобусе. Когда дело было сделано, её позвали. Она вынесла гробик, передала его «отцу» ребенка, и тот, привстав на колено у края ямки, уложил в неё гробик, потом присыпал его глинистой землей и выложил лопатой небольшой холмик. Он уже направился к автобусу, но вернулся, подобрал две деревяшки, валявшихся здесь же, кое-как сбил их в некое подобие креста и воткнул в только что насыпанный холмик. Не знаю: то ли этим он обозначил место захоронения, то ли в его понимании так выглядело более «по-человечески»… На всю эту скорбную процедуру ушло минут пятнадцать. Не больше. Мы уже находились в автобусе, отогревались и готовы были поскорее ехать прочь, как этот «отец» достал бутылку водки и, пока автобус не двинулся, разлил её в небольшие стаканчики. Сказав, как подобает в таких случаях, несколько слов и ни с кем не чокаясь (такова традиция!), он опрокинул стакан. Вслед за ним или даже вместе с ним, выпили водку и остальные, включая и мать ребенка. Я тоже выпил,  ничуть не задумываясь о только что произнесенных словах… А произнесли следующее: «Давайте выпьем за то, чтобы исчезло всё, что мешает нам жить!»…

Нет нет, на самом деле было сказано нечто ещё более грубое, страшное и меньше представимое, такое, что я по сей день не верю в услышанное, и чем дольше во времени отдаляюсь от этого ужасного для себя дня, тем меньше у меня остается уверенности в том, что подобное вообще было на самом деле…      

Помню, когда до меня дошёл смысл сказанного, я в ужасе отвернулся, чтобы забыться и притвориться, будто ничего не слышал…

Автобус тронулся. К этому времени сбитый из реек крест уже снесло метелью, а сам холмик занесло снегом. Мы еще не отъехали от кладбища, а могилки уже не было видно…  

 

Что было дальше? Ничего не было. Зульфия ещё какое-то время поработала, а потом уволилась и её след простыл. «Отец» несчастного ребенка вскоре пошел на повышение, стал заместителем начальника цеха с перспективой дальнейшего роста. Ещё через полтора или два года уволился я. Вот и вся история…

    

Аура, 2015