Тихий уход Созерцателя. Памяти Леонида Невлера

Леонид Невлер. Фото Сергея Злотникова

 

В первых числах июля из Москвы пришла печальная новость: на восьмидесятом году умер Леонид Невлер – философ, культуролог, искусствовед, мыслитель... Об этом двумя строчками сообщила его жена Инга Розовская: «28 июня дома скончался мой Леня. 1 июля мы его похоронили на Востряковском кладбище. Вот и все...»

К этому можно было бы добавить – «скончался тихо» и «тихо похоронили», в полной гармонии с тем, как Невлер жил. Он пребывал в подлунном мире почти незаметно и так же невидимо мыслил, из-за чего непросто сформулировать, кем он был вообще и кем остался в памяти тех, кто его близко знал.

Ответить на первый вопрос (кем вообще был Невлер?), скорее всего, сейчас невозможно, а те, кому это было под силу, ушли из жизни прежде него. Возможно, справиться с этой задачей сможет Инга, если вытащит на свет божий таинственный архив Невлера с его записными книжками, дневниками-тетрадками, письмами и статьями «в стол», о которых я лишь наслышан, и если она, собрав волю, напишет воспоминания о совместной с Невлером жизни и о среде, в которой они счастливо обитали сорок три года.

На второй вопрос – кем был и остаётся Невлер для меня? – ответить попытаюсь, хотя чем больше я думаю о нём, тем труднее это формулировать. Мешает ещё и общий (риторический) вопрос: «Почему мы задумываемся о роли того или иного близкого нам человека лишь после того, как он навсегда покинет нас, и почему только смерть способна благословить нас на серьезные размышления о нём?»   

        

Нас познакомили весной 1993 года, когда меня заботили иные, чем сейчас, вопросы и пленяли другие герои. О существовании Леонида Невлера я не догадывался и, если бы не ряд обстоятельств, вряд ли бы с ним когда-нибудь встретился. Четверть века назад на одной из московских кухонь я увидел перед собой хрупкого немолодого человека, всматривающегося в меня обезоруживающе добрыми, полными неподдельного интереса глазами… За последовавшую четверть века у нас было множество встреч, вялая короткая переписка и бессчетное количество долгих-предолгих телефонных разговоров. Хотя мы всегда были друг с другом на «вы», я, по настоятельному требованию самого Невлера, называл его просто Лёней. Мои отношения с ним были предельно доверительными, так что их вполне можно назвать дружескими.

Невлер не был моим собеседником в полном смысле этого высокого слова, потому что во время наших встреч или телефонных разговоров он в основном слушал и задавал вопросы. Иногда он вставлял краткую реплику или кого-то цитировал, иной раз прибегал к помощи Инги, которую не подводила память и точность, а бывало, цитировал и саму Ингу, умеющую ёмко формулировать ту или иную мысль. Хотя они часто спорили по самым разным вопросам и темам (во всяком случае, при мне), Инга Розовская, наряду с часто упоминавшимися Осипом Мандельштамом, Сергеем Аверинцевым и Григорием Померанцем, была для него высочайшим авторитетом. Лёня доверял памяти и знаниям Инги, приобретенным и выстраданным в продолжение всей её завидной интеллектуальной жизни, а кроме того, у неё, как у всякой красивой женщины, имеются еще и нехилые интуитивные знания, так что в разговоре или споре с ней Невлер мог либо укрепляться в своих догадках и продолжать поиск, либо убеждаться в своей неправоте и вовремя останавливаться – это было величайшим благом для пытливого ума, поскольку избавляло от тщетной затраты «мыслительных» ресурсов и берегло время, которым Невлер, после инфаркта в середине девяностых, очень дорожил. «Хорошо устроился!» – можно сказать о нём. Да! И он лучше, чем кто-либо, это знал, организовав себе подобную семейную жизнь более четырех десятилетий назад.

Кто-то называл Невлера «мудрейшим из своих собеседников» или даже своим ребе – то есть духовным учителем и поводырем. Может быть, может быть… Но я никогда не обнаруживал у Лёни даже йоты «учительства», «наставничества», педагогической страсти вообще, тем более он не был мудрецом, и сам прекрасно это понимал, не раз цитируя любимого им апостола Павла: «Мудрость мира сего есть безумие перед Богом…» Еще меньшим «мудрецом» он был в обыденных житейских вопросах: в этом они с Ингой были сущими детьми, готовыми безропотно пропасть при первой же серьезной напасти. Как-то их, невинно спешивших на подмосковную дачу на своём крохотном фиатике, подрезали крутые парни на роскошной тачке, проще говоря, на Невлеров «наехали». Остановив посреди дороги двух недоумевающих немощных стариков, они угрожали им жестокой расправой, требуя нехилой «компенсации за ущерб»… И Лёня с Ингой, повинуясь грубой силе и всё той же «культуре хамства», в своё время гениально замеченной, зафиксированной и воспетой самим Невлером, отдали всё, что у них было в карманах и сумках, и легко бы отдали больше, если бы оно было. И, знаете, были счастливы и истово благодарили Господа за то, что Тот, в Своём бесконечном милосердии, «взял деньгами».

Кстати, какому Богу молился Невлер, потомственный еврей?

Всё Тому же – Богу Авраама, Исаака и Иакова, которому призывал служить и молиться Его Сын. Помню, Лёня специально водил меня в храм Казанской иконы Божьей Матери в Коломенском, чтобы показать один из своих любимых и почитаемых образов Богоматери – не Державную, являющуюся главной святыней в этом храме, а другой, находящийся в одном из приделов. До сих пор помню сияющее радостью лицо Невлера, призывающего и меня подойти поближе к иконе: хотел что-то разъяснить, в то время как я, напротив, спешил к выходу… Инга Розовская, пребывающая в неутешном горе, говорит, что главным в духовной жизни Невлера был постоянный, с молодых лет до последнего дня, поиск Бога…

…Итак, Невлер не был моим собеседником, он был слушателем, самым благодарным из всех, и его сила заключалась в том, что в процессе слушания он своим заинтересованным видом, пластикой, жестами, громким смехом и яркими междометиями поощрял на продолжение мыслить, говорить, формулировать, писать, действовать… То есть он благословлял к подвúгу, с ударением на второй слог, внушая уверенность в правоте начатого и, более того, в несомненном успехе задуманного. Невлер не просто, как говорят, «вселял уверенность» – он пробуждал отвагу, убеждая, что нет темы и не существует замысла, мне непосильного и мне неподвластного!.. Вероятно, это был «индивидуальный подход», учитывая мою натуру, и с другими он разговаривал по-другому, но я сейчас мыслю сугубо о своём Невлере.

Судьба одарила меня друзьями и учителями уникальными, выдающимися, если не великими. Почти все они уже ушли в иной мир, и я с благодарностью вспоминаю их ежедневно и ежечасно. Так вот, ни один из них, щадя меня и стараясь не навредить, не поощрял во мне в такой степени страсть поиска, как Невлер. Это именно он в 1995 году подвигнул меня на «Хроники безвременья» – мою первую по-настоящему серьезную и самую претенциозную книгу. Помню, в каком-то подмосковном санатории я читал ему вслух только что написанные страницы, а он вслед за тем провоцировал темы будущих глав, так, чтобы из них в конце концов получилась книга. Более того, само название – «Хроники безвременья» – тоже предложил Лёня.

А вот «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург» и прочие мои книги о России он хоть и принял, но как-либо их оценивать или просто высказываться – напрочь отказывался, сообщая лишь, что это не его тема. Наверное, не его… Мои «музыкальные» книги интересовали Невлера куда больше, и, как правило, он их читал еще до публикации. Да и в процессе написания того или иного тома он, бывало, часами выслушивал мои задумки и намерения, и особенно интересовали его предварительные наброски о блюзменах американского Юга, так что «на Лёне Невлере» я безбоязненно оттачивал какие-то детали будущих глав. «Безбоязненно», потому что не рисковал быть непонятым, даже несмотря на то, что Лёня совершенно не знал фактическую сторону готовившегося материала (этого, впрочем, никто не знал!). Он, в своём неведении фактической стороны, был важен (и, простите, очень-очень полезен!) совсем в другом, в гораздо большем и более весомом. После кончины в 2000 году Бориса Исааковича Зингермана, моего главного литературного критика и учителя, Лёня Невлер оставался единственным, кому я мог показать рукопись, прежде чем её публиковать… Вот отрывок из его письма, написанного в процессе чтения очередного тома о блюзе. Привожу его для того, чтобы читатель имел представление о характере и стиле моих с Невлером отношений и о том, чем эти отношения были важны для меня:

 

«Каждая сильная вещь содержит в себе два текста, один – который сочиняет автор, другой – который влезает помимо его воли в книгу и затем живет своей собственной жизнью, задавая загадки исследователям… Ваша "четвертая проза" тоже имеет второй текст – не знаю, кто, кроме меня, стал бы его читать как главный, – но я ничего не могу с собой сделать: этот второй план волнует меня гораздо больше, чем первый, открытый. Конечно, и тот очень важен – слепой музыкант, истоки блюза, негры. И все так грандиозно, подробно, что голова кружится. Но я слежу за литературным фоном, за автором – как он смотрит, куда глаз переводит. И вообще: откуда такое пристальное восприятие мелочей как бы под микроскопом, внимание к незаметным, неуловимым деталям и фрагментам, почему на них не жалко тратить столько времени и букв? И знаете, что скажу – это, конечно, ощущение, но очень четкое, – чувство, будто Вы не столько добываете информацию, сколько вспоминаете и лишь получаете подтверждение. Это чем-то напоминает по силе впечатления тех, кто верит в инкарнацию, и я бы не удивился, если бы оказалось, что переселение душ и вправду бывает и что в прошлом рождении Вы были там, в Дельте, и сейчас именно поэтому для Вас все так ценно, так... свято, что ли. Не знаю, какое слово подобрать. Инга, которая все же историк и, в отличие от нас, писала диплом, читая средневековые покаянные рукописи на старофранцузском, а диссертацию делала у Арона Яковлевича Гуревича, – так вот, она говорит, что Вы настоящий исследователь, каких теперь уже нет, что Вы возвращаете "образ нарративной истории", в отличие от концептуальной, чем все теперь занимаются, что это ощущение, что историк лишь вспоминает то, чему был свидетелем, – самое редкое и высшее качество...»

 

Каково?! Нет, вовсе не случайно том о Блайнд Лемоне Джефферсоне посвящен ему и Инге…

Но цитируемое письмо относится к недавнему прошлому, а когда мы с Лёней только познакомились, меня интересовало, над чем он «в настоящее время работает»: о чём пишет, что и где публикует? Если он философ – где его статьи, где книги? Если искусствовед – где соответствующие работы, где публикации и рецензии на них, вообще, где нечто такое, что можно почитать или хотя бы на то посмотреть?.. 

На это Невлер отмахивался – мол, ничего такого у него нет и не предвидится, – хотя мне и передали его статью «Культура хамства», написанную еще в шестидесятые, два десятилетия ходившую «по рукам» и опубликованную лишь во времена перестройки и гласности в журнале «Декоративное искусство» (1987, №9).

Догадываясь, что архитектура – пространственное толкование действительности, Невлер на примере одного из малых и очень древних российских городов пытается объяснить глубинные причины вековой неустроенности наших городов и весей, нашего быта вообще, причем его интересуют «пределы обязательных бесполезных разрушений». «Именно пределы, а не сам их факт», – подчеркивает Невлер, потому что, не выяснив этой «мелкой детали», невозможно судить и «о неуловимых границах тончайших переходов привычного хамства в культуру и, главное, наоборот».

Но если мы однажды этот предел (эту мелкую деталь) всё же выясним, то окажется, что все наши пресловутые городские неудобства и неустройства, все эти «покосы, подтеки, трещины, пятна и прочие отклонения от прямой линии и чистой плоскости», за которые мы склонны винить никудышнее городское начальство и домоуправство, –  на самом деле устраиваются самими горожанами, которые, обнаружив нарушение векового гомеостазиса между собственным мировосприятием и городским ландшафтом, не «подтягивают» себя под оный, а, напротив, приводят последний в соответствие с собой, причем делают это вольно или невольно, то сеть автоматически… Таким образом, веками разрушающиеся Торжки, Вышние Волочки, Переславли-Залесские и так далее – на самом деле вовсе не разрушаются, как нам иной раз (особенно после посещения Европы) кажется, а лишь пребывают в своем естественном виде: они никогда и не были идеальными и, слава богу, таковыми не станут, всякий раз представая перед нами милыми сердцу «калиткой ветхою, с обрушенным забором»… Да-да! И знаменитая Миргородская лужа таковой виделась из цивильного Рима, между тем для иваниванычей и иванникифоровичей это был какой-никакой городской пруд. И наши «вечные» беды – дураки и дороги – тоже на самом деле мнимые: легионы записных емель – вовсе не дураки, но лишь прикидывающиеся таковым, поскольку прослыть умным себе дороже; и бездорожье наше тоже нечаянно-намеренное – чтобы не смог подобраться к нам неприятель, и в этом смысле худые  российские дороги не раз становились для отечества спасительными, а для врага – гибельными… Итак, до европейских высот нашим селениям не дадут подняться добросовестные обитатели вышневолоцко-весьегонских палестин, но они же, вкупе с местным градоначальством, на генном уровне впитав то, что названо Невлером пределом обязательных бесполезных разрушений, не дадут этим населенным пунктам совсем уж пропасть. Культура хамства не позволит…

Есть у нас замечательное по глубине и ёмкости словосочетание, которым можно, не напрягаясь, выразить или даже, махнув рукой, объяснить очень-очень многое, если не всё, и которым можно запросто ответить на самый заковыристый вопрос о нашем житие-бытие: «ни шатко ни валко». И если бы я нынешний вдруг оказался рядом с молодым Лёней Невлером в далеком 1967 году, когда он корпел над своей выдающейся статьей, я бы убедил его использовать это словосочетание для обозначения того самого предела обязательных бесполезных разрушений, который он искал… «Ни шатко ни валко» вовсе не значит, что нечто не шатается и не валится, скорее, напротив: и валится, и вовсю шатается – вот только не пропадает совсем уж… Этакий рай для художников–пейзажистов.

Добавим, что наблюдения и прозрения Невлера, изложенные полвека назад, ничуть не устарели, и, когда я пишу эти строки, народ не где-нибудь – в центре Москвы(!), как может, эти прозрения доказывает, приводя в соответствие с собой недавно открытый парк «Зарядье», разбивая кирпичами стекла куполов и фонарей, воруя цветы и саженцы, нещадно вытаптывая газон…

Статья «Культура хамства» поразила меня четверть века назад, но она же пробудила претензии к её странному автору, который должен был бы, отставив всё прочее, написать десятки или даже сотни подобных статей, новелл и очерков, чтобы оставить после себя достойный и заметный след… «Незаписанная мысль – утерянный клад», – цитировал я Лёне кого-то, вроде бы Менделеева… «Нельзя лишь созерцать, надо хоть что-нибудь делать!» – упрекал я его… «Для отечества сделано недостаточно, если не сделано всё!» – напоследок я привлекал авторитет некогда любимого мною Робеспьера…

Помню, меня оставил в недоумении ответ Невлера на эти претензии: он добродушно произнес, что уже давно «ничего не делает», а вслед за тем добавил: «Между прочим, это самое трудное – ничего не делать…»

Я в то время еще не совсем отделял материализм от материальца, который при желании можно пощупать, а то и кусочек урвать. Еще меньше я догадывался о том, что дух человеческий, высокая мысль и доброе слово, сказанное нами или обращённое хотя бы однажды к нам, – самое материальное, нетленное и долговечное из всего, что только может существовать. Не знал я тогда и ответа Екатерины Второй на вопрос «Отчего у нас не стыдно не делать ничего?».

Мудрая императрица ответила: «Сие не ясно: стыдно делать дурное, а в обществе жить не есть не делать ничего».

Добавим к этому, что общество, в котором родился и жил Леонид Невлер, – это Советский Союз и посткоммунистическая Россия. Здесь и впрямь жить и при этом не пропасть душой и сохранить достоинство – «не есть не делать ничего»…    

               

Леонид Невлер родился 6 марта 1939 года в Харькове. Его отец – Израиль Константинович Невлер был специалистом в области финансов, кандидатом наук, автором специализированных книг и учебников по теории и практике бухгалтерского учета. Харьков, 1939 год. Первые троллейбусыВ том же году, когда родился Лёня, у Невлера-старшего вышел Сборник задач по анализу хозяйственной деятельности промышленного предприятия (Харьков: «Мистецтво», 1939), так что год оказался знаменательным. В октябре 1941 года Невлеры бежали из оккупированного Харькова, где еврейскую семью ждала неминуемая смерть. Их эвакуировали в Казахстан, где маленький Лёня заболел и едва выжил. А в 1943 году Невлеров приютили в Москве, и там способностям Израиля Константиновича очень скоро нашлось применение: экстренная перестройка экономики на военный лад требовала чрезвычайных мер. Понадобились действительные профессионалы, способные творчески мыслить и тотчас действовать. Известно, что пресловутый советский бюрократизм, воспетый поэтами и писателями, исчез в считанные недели после начала войны. Пришло время управленцев. И эта же военная экономика нуждалась в строгом и точном учете имеющихся ресурсов, в том числе и прежде всего – финансовых. Так возникла целая наука – бухгалтерский учет в военное время, и создателем этой науки был майор Израиль Невлер, который написал на эту тему несколько учебников, став преподавателем в Институте финансов. Позже он дослужился до полковника интендантской службы… Лёнина мама, Анна Моисеевна (все называли её Ханной), также была финансистом и работала в банке. Всю войну Невлеры проживали в Замоскворечье в историческом здании, вместо которого затем выстроили роскошную гостиницу «Балчуг Кемпински»… В конце 19-го века на улице Балчуг по проекту архитектора Александра Иванова возвели доходный дом с рустованными фасадами, арочными проёмами в верхнем этаже и угловой башенкой. Помимо квартир, сдававшихся в наем, там были ресторан, магазины, пекарня и даже прачечная. В 1928 году в этом здании разместилась гостиница «Новомосковская», а позднее здесь находилось общежитие Народного комиссариата иностранных дел… Вот там, в десятиметровой комнатке, и жили Невлеры во время войны. Потом семья переехала на Ленинский проспект.

Леня Невлер в молодости. Фото из семейного архиваПоскольку все Невлеры были финансистами и бухгалтерами, то и Леню отец определил в тот же институт, где сам преподавал. Между тем Невлер-младший меньше всего стремился стать бухгалтером, у него были другие интересы и намерения, он пытался уклониться от учебы, но отец буквально силой тащил его в институт… В конце концов Лёня его закончил и какое-то время работал по распределению в подмосковной Ивантеевке, где сразу же проявился как финансист-новатор: чтобы облегчить себе жизнь, придумал какую-то формулу отчетности, которой затем там долго пользовались…

После Ивантеевки кто-то устроил Невлера на работу в Дом детской книги… Это примечательное учреждение было открыто в 1949 году на улице Горького, ныне Тверская, в огромном красивом здании. Краеведы сообщают, что неподалеку жил Корней Чуковский, который часто бывал в Доме детской книги и именно там, в небольшом уютном зале, впервые читал детям свои новые стихи и сказки, получавшие затем всеобщую любовь и признание. Всесоюзная неделя детской книги всегда начиналась в Московском Доме детской книги, сотрудники которого были абсолютными новаторами в своем деле. На протяжении полувека они пестовали маленького читателя, поддерживали переписку не только с детьми, но и с критиками, педагогами, библиотекарями, специалистами по детской литературе как в России, так и за ее пределами. В Доме детской книги не раз бывали Джанни Родари и Астрид Линдгрен.

Александр АсарканМосковская интеллигенция того времени знала и то, что в Дом детской книги принимали на работу недавно освободившихся из лагерей и ссылок, а также евреев, которым из-за пресловутой пятой графы было трудно найти достойную работу. Подобными местами концентрации интеллигенции были также Фундаментальная библиотека общественных наук (ФБОН), некоторые научные институты и музеи, в частности Музей восточных культур… В Доме детской  книги Невлер провел исследование того, как дети понимают театр и как они воспринимают книжные картинки. То были первые публикации девятнадцатилетнего автора.

А потом Александр Асаркан, очень известная в московских интеллектуальных и театральных кругах личность, привел Невлера в журнал «Декоративное искусство», который тогда только создали. В то время Асаркан был духовным наставником Леонида. Благодаря ему Невлер оказался в среде театралов, художников, поэтов, писателей, таких же молодых и пытливых, как сам. После смерти Александра Асаркана в 2004 году в США, где он прожил свои последние двадцать лет, появились разрозненные воспоминания о нем как об удивительном человеке и незаурядном деятеле. Будучи гонимым, прошедшим ещё в пятидесятые Лубянку и тюремно-психиатрическую больницу, он затем работал в журнале «Театр» и жил в крохотной комнатке в знаменитом Доме Ярошенко на Хитровке. В этой комнате собирались его ученики, образуя «колледж Асаркана», как их называл писатель Павел Улитин, еще один тогдашний духовный наставник Невлера. Еще больший круг молодежи собирался в кафе «Артистическое» в Камергерском переулке близ МХАТа… В Интернете опубликованы воспоминания некоторых участников этих посиделок и выложены любительские фотографии, дающие некоторое представление о времени и о потрясающих молодых людях, остававшихся свободными в несвободной стране. Лёня Невлер был среди них.

Итак, Невлер оказался в журнале «Декоративное искусство» и проработал там, с некоторыми перерывами,  тридцать лет. Сначала был просто редактором, а потом создал отдел, в котором печатал наиболее просвещенных авторов своего времени: Сергея Аверинцева, Григория Померанца, Вячеслава Всеволодовича Иванова, Владимира Топорова и других, помоложе.Инга Розовская. Фото Валерия Писигина В то же время у себя в Коломенском, где с 1968 года Невлер поселился в однокомнатной квартире, он писал свои тетради, хранящиеся в его архиве. Семидесятые и восьмидесятые были невероятно плодотворными для него, но всё же главным событием для Невлера была встреча с Ингой Розовской, с которой они стали единым целым, и всякий, кто близко их знает, с трудом представляет их врозь.

«Сорок три года мы жили как совершенно единое тело, у нас было единое дыхание, поэтому мне трудно отделить его от себя, но я, конечно, могла бы многое о нем рассказать… Он абсолютно уникальный человек, его ни к кому не пристегнешь…» – говорит Инга.

Она появилась на свет через две недели после того, как в Харькове родился Лёня Невлер. Дочь еврея из Молдавии и русской крестьянки из рязанской глубинки, она родилась в Москве, в районе Марьиной Рощи, и носила фамилию Абовская, что означает «папина». После школы поступила на исторический факультет Московского государственного университета, который окончила в 1961 году. В том же году она вышла замуж за театрального режиссера Марка Розовского, и они прожили в браке пятнадцать лет. После университета короткое время работала в Фундаментальной библиотеке общественных наук, а потом перешла в Институт философии Академии наук, в котором трудилась с 1965 по 1975 год. В институте в это время работали Александр Зиновьев, Эвальд Ильенков, Мераб Мамардашвили, Олег Дробницкий

Сергей Аверинцев«Это было совершенно особенное место, и то был расцвет этого поколения. Мне было двадцать шесть лет, я была там самой молодой и, собственно, благодаря этому институту познакомилась с Лёней. Кандидатскую защищала у Арона Яковлевича Гуревича, а Мамардашивили был моим оппонентом, – вспоминает о том времени Инга, и добавляет: – Нам вообще с Леней повезло, потому что мы находились внутри самой передовой в то время интеллектуальной среды. Вячеслав Иванов, Владимир Топоров, Сергей Аверинцев, Михаил Гаспаров, Григорий Померанц, Арон Гуревич, Игорь Кон… То было фантастическое время, всплеск гуманитарных знаний… Вот круг, к которому мы прикасались, плюс к этому – диссидентские круги: Ирина Уварова, Юлий Даниэль, Лариса Богораз, Борис Шрагин, Наташа Садомская, Геннадий Дадамян, которого мы все очень любили… Это все среда, в которой мы жили. Можете представить, какой интересной была эта жизнь! Никого уже нет, только Уварова осталась, очень больная, и ещё жена Померанца – Зинаида Миркина, которой сейчас девяносто два… У нас вообще никого не осталось из друзей: либо ушли навсегда, либо уехали… Во все концы мира. Так что Лёню провожало не много народу, человек двадцать…»

Девяностые, по словам Инги, оказались для них провальными. Это была не жизнь, а выживание. Молодые и самые неинтересные работники выжили из Григорий Померанц«Декоративного искусства» всех «стариков», и в пятьдесят пять Лёня остался без работы, без средств к существованию. Угасал и журнал «Знание – сила», в котором с 1990 года работала Инга. Живите как хотите!.. И у Невлера случился страшный инфаркт, после которого он едва выжил, а далее жил благодаря сложной операции на сердце. И они с Ингой перебивались кое-как… Кто-то рекомендовал Невлера Юрию Лужкову в качестве редактора книги, и Леня редактировал несколько лет его книгу. Я это знал, и, признаюсь, мне это не очень нравилось. Но что я мог предложить взамен немолодому человеку, которому надо было на что-то жить…

А вот двухтысячные и далее, вплоть до последнего времени, проходили у Леонида и Инги интересно. Они счастливо проживали на Пречистенке; активно сотрудничали с новыми журналами, где очень пригождались их опыт и знания; часто пропадали на загородной даче  в обществе любимых внуков и близких друзей... Зинаида Миркина. Фото Виктора ЯрошенкоОн всё время куда-то спешил, на какие-то встречи, на мероприятия… Уезжать за рубеж, как это сделали многие из друзей, они и не думали: им нравилось быть в России, быть в Москве, жить в самом её центре… «Ну что вы, – признавался мне как-то Невлер, – здесь происходят такие важные события… За этим наблюдать, чтобы потом свидетельствовать». На будущее России оба смотрели с оптимизмом: «Мы иной раз с Ингой идем по улице и не  перестаем любоваться лицами. Особенно азиатскими! Все эти киргизы, таджики, узбеки… У них такие заинтересованные лица, глаза горят, полны жизни, в отличие он наших, которые выглядят скучными и ко всему равнодушными…» Леня и Инга говорили об этом живо и искренне, – они действительно думали так и, как мне кажется, втайне порицали меня за то, что я уехал из страны, вместо того чтобы там жить и изнутри наблюдать за теми тектоническими сдвигами, которые происходят и будут происходить в России, осмысливать и переосмысливать их, с тем чтобы затем их понять и, быть может, описать...

Кто знает, кто знает?..  

Ирина Уварова. Фото Алексея КалмыковаПолучив от Инги печальное известие, я тотчас позвонил ей и после бессвязных утешительных слов признался (ей и себе!), что, несмотря на четверть века отношений, в общем-то дружеских, бессчетного количества разговоров, в обществе Инги или один на один, я почти ничего не знаю о Лёне. Во время наших встреч почти всегда говорил я, а если спрашивал о чем-то Лёню, то он отнекивался, мол, ничего серьезного и важного у него не происходит… И вот что ответила Инга:

– Лёня предпочитал, чтобы говорили другие… Даже близкие не знали многих сторон его жизни, потому что Лёня всегда только слушал и мало говорил сам. Он умел убирать себя в разговоре, чтобы лучше понять собеседника. Поэтому к нему многие приходили и исповедовались… Он был, с одной стороны, очень скромным, а с другой – его амбиции выходили на какой-то иной уровень, насколько я понимаю. Все обычно говорили о себе, о своих удачах, неудачах, о публикациях, о книгах… и очень удивлялись, когда узнавали, что у нас с Лёней есть какая-то своя жизнь. Фото Светланы БрезицкойОн никогда об этом не рассказывал… А она, жизнь, была у нас прекрасна!.. Леня, пусть это и высокопарно звучит, во всем искал только одного – Бога. Занимался ли он искусством или философией или читал книги – всегда было так. Он был невероятно последовательным, со стержнем, у него были, как говорил один наш приятель, робкая, кроткая душа и сильный, смелый интеллект. Вот главное, что я могу сейчас сказать… Из философии его занимал Хайдеггер последнего времени; из поэзии, конечно, больше всего Мандельштам; из гуманитариев, конечно, Аверинцев, вплоть до последнего дня, – в его тетрадях много бесед с ним, – и Гриша Померанц с Зинаидой Миркиной, с которыми мы дружны полвека и у которых многому учились... А последнее, что Лёня читал, буквально в день своего ухода, – «Египетская марка» Мандельштама…

Инга понимает, что должна переплавить свои страдания (это её выражение) во что-то важное, подразумевая и своё духовное возрождение, и работу с архивом Невлера – его пока сокрытые от мира беседы с выдающимися умами своего времени, а также собственные откровения и прозрения, покоящиеся в записных книжках и тетрадях…

 

Однажды кто-то – сейчас не вспомню, кто именно, – назвал Невлера созерцателем… Помню только, что этот звонкий эпитет мне очень понравился, хотя в России он исстари не почитаем, скорее наоборот. Нет, всё же мы – не Восток. У нас безучастное созерцание происходящих событий, невовлеченность в них, намеренное (вызывающее!) от них отлынивание, принимаемое за «равнодушие», – величайший общественный грех, источник всех бед и напастей, да что там – едва ли не потворство врагу! Созерцатель, как учат наши толковые и очень толковые словари, – это некий бездеятельный тип, склонный к мечтательной, пассивной самоуглубленности. К тому же, сам Фёдор Михайлович это вековое мнение народное укрепил в бессмертных «Братьях Карамазовых», дав соответствующую характеристику невинному крестьянину с малоизвестной картины Ивана Крамского, да еще «привязал» этого мужичонку к своему герою – Смердякову…

Между тем отношение к вышеупомянутому эпитету в корне изменится, если только представить, созерцанию чего и кого посвятил себя Леонид Невлер. А созерцал он окружающий его мир через гремучую субстанцию, не имеющую ни начала ни конца, причем как в пространстве, так и во времени – Советский Союз и постсоветскую Россию в период их распада и полураспада, – причем созерцал изнутри да еще умудрялся счастливо жить и дарить счастье другим. А уже одно это, повторим мудрую Императрицу, – «не есть не делать ничего»… При том что глубокомысленных созерцателей, готовых вас услышать и понять, у нас единицы, если вообще таковые имеются, в то время как самоутверждающихся делателей, всех и вся- знающих и ни в чём не сомневающихся, – пруд пруди, и как раз от них-то и все наши беды… Вот почему в Лёне Невлере так нуждались такие умы, как Сергей Аверинцев и Григорий Померанц, вот почему рядом с ним была счастлива Инга Розовская, и по той же причине он всё еще нужен тем, кто его близко знал, нужен мне… Спасибо! Спасибо, дорогой Лёня, за этот потрясающий урок! И, конечно же, я с тобой не прощаюсь…  

Турку, июль 2018

                         

 

P.S. Леня всегда оставался чутким к музыке, к рассказам о тех или иных музыкантах. Поэтому всё то время, пока я старался изложить хоть что-нибудь стройное и достойное памяти Невлера, я невольно думал о том, какую пластинку мы бы сейчас с ним и Ингой послушали... Вот какую…