Две дороги

Две дороги

 

15 октября. Четверг

 ― Биник, Бретань ― Размышления о центре мира ―
― Заповедь Леонардо да Винчи ― Витрé ―

 

«Центр мира сам по себе неподвижен; но место, в котором он находится, всегда в движении по различным направлениям. У центра мира постоянно меняется место, и из изменений этих одно имеет более медленное движение, чем другое, поскольку одно меняется каждые шесть часов, а другое совершается в течение многих тысяч лет. Но движение шестичасовое возникает от прилива и отлива моря, а другое происходит от размыва гор движением вод, порождаемых дождями и непрестанным течением рек. Меняется место в отношении центра мира, а не центр меняет место, потому что такой центр неподвижен...»

 

Я нахожусь в городке Биник, на побережье залива Сен-Мало, и вчитываюсь в строки Леонардо да Винчи.

Сюда от Мон-Сен-Мишель не более двух часов езды, так что еще до полудня я уже был на месте. У причала для небольших яхт и лодок взбираюсь на дамбу, предохраняющую причал от приливов, и оттуда смотрю на море. Глубина здесь гораздо большая, чем у Мон-Сент-Мишель, и потому море не уходит так далеко. Зато приливы и отливы происходят каждые шесть часов. Вы можете, набравшись терпения, наблюдать за тем, как море сначала поплещется у ваших ног, а затем медленно уйдет на несколько километров. Простоите на месте еще шесть часов ― оно послушно вернется.

Сейчас море прибывает, и можно по отдельным камням или по следам птиц, оставленным на влажном песке, проследить, как оно приближается. Постепенно вода заполняет бухту, и лежащие на брюхе яхты сначала поочередно поднимаются, а потом начинают раскачиваться на волнах...

Что имел в виду Леонардо, когда писал о центре мира? И где этот центр сейчас?

Не во мне ли?

А весь остальной мир не создан ли только для того, чтобы меня окружать? И пока я беззаботно слежу за приливом, всё вокруг не есть ли извлеченные на какое-то время декорации? Вот бежит вдоль берега человек, в кроссовках, спортивных трусах, без майки. Сейчас он пробежит мимо и скроется навсегда. Его упакуют в специальный контейнер, на замену вытащат еще кого-то и, указывая на меня, скажут: «Видишь, некто сидит. Так вот, он ― центр мира. Сейчас пройдешь мимо него с собакой на поводке ― и скорее обратно! Да не показывай виду, что кем-то послан». Так же и с остальными. Рядом никого, а вдоль причала, где расположены кафе и рестораны, народу много. И все стараются, чтобы я, не дай Бог, не догадался, что они есть тот ограниченный моим видением мир, который приготовлен специально для меня. И дома, и машины, и лодки, и море, с едва проступающим солнцем и берегами, тоже приготовлены мне. Уеду ― и всё тотчас свернут, сложат, упакуют, по ходу кое-что подрастеряют (не может же во всем быть порядок), море и берега скатают, словно ковер, и всё это в собранном виде будет ждать, когда я вернусь. А не вернусь, так и пролежат эти декорации без дела и пользы. И пока я в дороге, передо мною расставляют новые картины, готовят всё новых и новых людей, иным из которых позволят пройти мимо, а избранным дозволено будет вступить со мною в контакт. Но им строгонастрого запрещено при-знаваться мне в том, что я и есть центр мира. Оттого и не говорит мне об этом никто. А заяви я сам ― начнут опровергать, отрицать, объявят сумасшедшим... Но как им, подневольным, прикажете ещё поступать? Продемонстрировать мне Биник, маленький городок в Бретани, ― простое дело для Постановщика. А вот показать Париж с Эйфелевой башней, метро, собором Нотр-Дам, Елисейскими полями и Триумфальной аркой ― будет посложнее…

Вот какие средства привлекаются, какая титаническая работа ведется во вселенском масштабе! И все лишь для того, чтобы ублажить мой взор, приласкать слух, успокоить сердце… А я, будучи центром мира и могущий этим миром наслаждаться, вечно недоволен, постоянно чем-то расстроен и огорчен. Как быть со мною? Перенести этот центр в другое, более благодарное место? Но это невозможно: переназначить центр мира нельзя. И сам я не в силах его передать никому. Даже если захочу. Думаете, со смертью моей этот центр перейдет к кому-то другому и будет этот другой окружен миром, как окружен им я? Как бы не так! Вместе со мною перестанет существовать и центр мира…

...В Амбуазе, в котором титан Возрождения прожил последние годы, я побывал впервые в конце 1990 года. Вспоминается дом, подаренный художнику королем Франциском I. Здесь они не раз встречались, обсуждая важные политические и иные проблемы. Сюда же Леонардо да Винчи привез «Джоконду», с которой не расставался.
Ничем особенным этот дом меня не привлек. Живописью я никогда особенно не увлекался, но, как и все, знал, что Леонардо да Винчи столь велик, что сама возможность побывать в его доме ― событие. Помню, я долго стоял у смертного ложа Леонардо ― огромной старинной кровати: организаторы явно ошиблись в маршруте экскурсии, который начинается со спальни. Уместнее здесь его заканчивать. Остальное, включая копии летательных аппаратов, прообразов танков, вертолетов, космических кораблей, изобретенных Леонардо, меня оставило равнодушным. Единственное, где я задержался, ― небольшая домашняя церковь (la Chapelle), в которой пробыл не меньше получаса, разглядывая интерьер и слушая лютневую музыку, также сочиненную универсальным гением. Здесь в уединении Леонардо да Винчи провел многие часы.

Помню, меня привлекли три таблички на стене с цитатами из Леонардо, которые мне тут же перевели. Одно из этих высказываний поразило особенно. И хотя суть его я вскоре напрочь забыл, не забыл ощущения важности и полной уверенности в том, что рано или поздно мне придется к нему вернуться. Так и случилось.

Спустя несколько лет я был охвачен одной навязчивой идеей. Хотел написать книгу ни много ни мало о жизни Иисуса Христа. Мне представлялось это вполне под силу. В то время я уже был автором одной или двух книжек, главы которых были напечатаны уважаемыми толстыми журналами. Перелистывая их страницы, я восхищался написанным! Всерьез полагая, что для меня непосильных задач в литературе нет, я вместе с тем со страхом признавался, что, скорее всего, уже больше ничего не напишу, а книги эти ― случай, который ещё ни о чем не говорит. Была лишь найдена и быстро реализована удачная форма, этакое иллюзионистское действие, которое ни к публицистике, ни тем более к литературе никакого отношения не имеет. Таким образом, мои литературные, интеллектуальные и прочие претензии нужно было чем-то подтвердить (или похоронить!).

Это было время, когда для меня благодаря поездкам в Израиль открылась Библия. Точнее, приоткрылась, и я начал кое-что понимать. Трижды был прав тот, кто назвал природу Палестины пятым Евангелием (кажется, Ренан). Я увидел своими глазами библейский мир, крохотный, умещающийся на ладони, а значит, понятный и близкий: вот Изреельская долина и Армагеддон; вот Фавор, горы Галилейские и Назарет; за ними едва видимая Магдала и озеро Генисаретское; с другой стороны ― Иордан, пустыня и Мертвое море; вот копи царя Соломона; наконец, Иерусалим, Гефсимания, Голгофа... Здесь, именно здесь Бог разговаривал с человеком, здесь ходили и проповедовали пророки древнего Израиля; здесь хранился Ковчег Завета, строился Первый и Второй храмы; и там же ― ступени, по которым в Иерусалим восходили тысячи и тысячи паломников и которых не раз касалась стопа Сына Человеческого...

Это было время, когда я зачитывался Ренаном, Штраусом, Фарраром, Шюре... Носил в кармане небольшую книжечку Франсуа Мориака, цитировал англичанина Дода, вникал в статьи Бультмана... Помню, как постранично, чтобы растянуть радость, читал семитомную «Историю религии» Александра Меня и его «Сына Человеческого». А как со слезами читал и перечитывал «Иисуса Неизвестного» Мережковского, которого журнал «Октябрь» героически печатал на протяжении нескольких лет! Сколько споров вокруг этих книг, даже между их авторами, но я ни с кем не спорил, все они были и остаются мне близки и дороги, и я не знаю плохих книг о Христе. Конечно же, зачитывался Евангелием, написанным, как кажется, детьми.

Мне открывалась ясная картина земной жизни Христа. Казалось, вижу Его, понимаю, чувствую; знаю Его походку, пластику, выражение глаз, слышу голос. Я мог объяснить то или иное Его действие, слово, желание, понимал то, чего никак не могли понять Его ближайшие ученики, и это порой злило меня. Я гневался на отцов Церкви, которые неправильно толковали Его. Меня раздражали церковные иерархи всех христианских вероисповеданий, которые, как мне казалось, ничего общего с Христом не имеют. О, как разделял я утверждение Блеза Паскаля: «Иисус одинок в этом мире»! Заходя в церковь и глядя на молящихся, думал: вы молитесь, а не знаете того, что так хорошо знаю я… А я знал цвет озера Генисаретского; видел черные камни среди высокой желтой травы на горе Блаженств; кажется, чувствовал запах олив в Гефсимании; слышал журчание вод Иордана; мое воображение рисовало, как Он взбирается на Фавор, как преображается, я видел удивленные глаза Петра, Иакова и Иоанна, которые ничего-то не понимают; я сто, тысячу раз представлял то счастливое утро, когда в темную и убогую лачугу, где прятались несчастные и разочарованные ученики Его, постучала и вошла Мария Магдалина, чтобы сказать им о Воскресении, и я видел за спиной Магдалины божественный Свет этого Воскресения, ощущал ту самую первую, самую неподдельную и искреннюю Радость...

Словом, я был готов к написанию книги, в которой, как мне казалось, смог бы изложить, «как все было на самом деле».

Я делал наброски, а некоторые сюжеты даже рассказывал своим друзьям, которые увлеченно слушали и говорили: «Не бойся, пиши!» Я настолько серьезно отнесся к своей идее, что (отдайте должное!) посчитал этот порыв величайшим искушением и соблазном. Тогда я решил выждать год. И если по его прошествии мой пыл не угаснет ― можно браться за работу… Прошел год, и я не остыл. Напротив, все это время жил мыслями о будущей книге. Я готовился писать, и, кажется, всё вокруг было «за»…

И тут я вспомнил о Леонардо да Винчи и о забытом его высказывании, запечатленном на одной из трех табличек, висящих на стене в его домашней церкви.

Даже не помня, о чём там шла речь, я только знал, что в словах Леонардо есть нечто важное, через что нельзя переступить и без чего книга моя никак не могла бы начаться. Я был уверен, что это будет решающее благословение безоговорочного авторитета. «Быть может, и начну с этой цитаты или возьму ее в эпиграф», ― предполагал я.

Итак, надо было срочно ехать во Францию, в Амбуаз, в дом Леонардо да Винчи, переписывать забытое мною его высказывание.

В сентябре 1996 года я отправился в свое первое самостоятельное путешествие по Франции с обязательным посещением Амбуаза. Помню, в Париже купил компакт-диск с музыкой Гии Канчели ― «Vom Winde beweint» ― с потрясающей Ким Кашкасян. Слушая музыку, я глядел на фотографию альтистки, на её глаза и думал: «Она может об Этом играть! Почему же я не могу об Этом писать?!»

По мере приближения к Амбуазу я все больше жаждал вновь прочесть то, что написал Леонардо. Мчась с востока Франции по скоростной трассе, я попал в Тур, от которого до Амбуаза не более получаса езды. Однако, выезжая из Тура, я вновь угодил на трассу, которая за несколько минут увела меня в сторону от тех мест, куда я так торопился, а до закрытия музея оставался час с небольшим. С этой равнодушной к моим замыслам трассы свернуть можно было только у Блуа, чтобы по местной дороге вернуться в Амбуаз. Я так и сделал, злой от бессилия, сбиваясь с дороги через каждые сто метров, нарушая все мыслимые и немыслимые правила. Кроме того, я нервничал еще и потому, что не помнил, в какой части города находится дом-музей (меня в прошлый раз водили за руку). Проносясь вдоль Луары с ее многочисленными замками и прочими красотами, я ничего не замечал и лишь удивлялся, сколь противится всё моему прибытию в Амбуаз.

К чему бы это?

Наконец я буквально ворвался в город и на первом же повороте свернул налево. Далее прямо, прямо, прямо... и очутился перед домом Леонардо. До закрытия пятнадцать минут. Купил билет, пробежал по галерее, на секунду задержался в спальне, бегом дальше, спустился на первый этаж ― и вот я в той самой Chapelle... Пристроившись на скамье, я первым делом переписал надпись ― ту, что в углу на правой от входа стене. Я боялся, что какое-нибудь стихийное бедствие помешает мне её вновь обрести. Только после этого я успокоился и под лютневую музыку, которая звучит здесь постоянно, стал приходить в себя. К этому времени в Chapelle было пусто. Я пробыл там еще какое-то время, не заметив, что музей уже закрыт и посетителей, кроме меня, нет. Я даже подумал, не запрут ли меня снаружи и не придется ли тогда спать на кровати Леонардо? Но охранник обнаружил меня и вежливо выпроводил.

Итак, цитата Леонардо у меня в кармане, но, не зная языка, прочесть я её смогу только завтра, когда возвращусь в Париж…

 

«Je laisse sans y toucher

les Saintes Ecritures

parce qu’elles sont la Suprême Vérité».

 

Когда мои друзья, ничего не подозревавшие о бушующих во мне страстях, спокойно перевели небольшой текст ― Я оставляю без прикосновения Священное Писание, потому что оно есть Высшая Истина, ― они не догадывались, что означали для меня эти слова Леонардо да Винчи: ни о какой моей книге об Иисусе речи быть не может! Это был приговор. Есть Евангелие, и в нем сказано всё. Навсегда! Леонардо своим авторитетом запретил мне писать книгу и тем, конечно же, меня спас. Но не только запретил. Он еще и подсказал: что бы и о чем бы ты ни писал ― во всем неминуемо должен присутствовать Он. Так или иначе, но Христос и его образ должны быть выражены через мир, через характеры и образы людей, этот мир населяющих, через страдания и беды, которыми пресыщено человечество. Но не прикасайся к священным текстам, к Евангелию! Пусть оно освещает и освящает твой путь, словно фонарь во мраке, и неси этот фонарь осторожно перед собою, береги пламя, но никогда не прикасайся к нему!..

Взгляните на картины Леонардо да Винчи. Их немного, но двумя, к счастью, украшен наш Эрмитаж. Кажется, Леонардо не касается библейских сюжетов, смиренно сторонится их, робко умолкает перед Словом. «Я оставляю без прикосновения...» Но любовь к Христу у Леонардо такова, что, кажется, сами его картины ― часть Священного Писания, а может, и само Писание.

Вот какая история связывает меня с Леонардо, и с тех пор я у него в неоплатном долгу. Ещё не было ни одного посещения Франции, чтобы я не побывал в Амбуазе, в его доме и в небольшой капелле Сент-Юбер (la chapelle Saint-Hubert), с поклоном священному праху. И теперь я опять еду в Амбуаз, но сейчас ещё одно обстоятельство влечет меня туда. Как и несколько лет назад, мчусь с трепетом и волнением. Теперь ещё и с некоторым страхом…

Но я еще не покинул Бретань. Передо мной город Витре (Vitré). Заинтриговал Виктор Гюго, упоминавший его в романе «Собор Парижской Богоматери»:

 

«Когда после долгого восхождения ощупью по темной спирали лестницы, пронзающей в перпендикулярном направлении толщу колоколен, вы внезапно вырываетесь на одну из высоких, полных воздуха и света террас, перед вами развертывается со всех сторон великолепная панорама. Зрелище sui generis (единственное в своем роде, лат.), о котором могут составить себе понятие лишь те из читателей, кому посчастливилось видеть какой-нибудь готический город во всей своей целостности, завершенности и сохранности, ― а таковые еще кое-где имеются, как, например, Нюрнберг в Баварии, Витториа в Испании, ― или хотя бы миниатюрные образцы таких городов, лишь бы они хорошо сохранились, вроде Витре в Бретани или Нордгаузена в Пруссии».

 

Весь вечер и до глубокой ночи я бродил под моросящим дождем по средневековому городу, останавливаясь у каждого дома, заходил в замкнутые дворики, пробирался сквозь узкие улочки, всматривался в окна, за которыми люди жили еще и пять, и шесть веков назад и живут сейчас. Нигде в мире не видел я таких уютных кафе. Долго выбирал, в которое зайти, но почему-то так никуда и не зашел.

Над дверью одного из домов табличка: «1371». Еще не было Ивана Грозного, и князь московский Димитрий еще не был Донским...

 

____________________________________
НОВОСТИ ДНЯ


LES ANCIENS DÉPOSITAIRES FÊTENT
LEURS NOCES DE DIAMANT
(Бриллиантовая свадьба)

 

Волнующее событие свершится в Боттеро (Les Bottereaux) в будущую субботу 17 октября. Бланш и Роман Леман (Blanche et Roma-in Leman) 84 и 87 лет, бывшие депозиторы газеты, отметят свою бриллиантовую свадьбу, на которую приглашены их многочисленные друзья и родственники. Супруги обосновались в Амбене (Ambenay) в 1984 году, после почти полувековой работы в прессе в Neuve-Lyre. Перед мессой в 11 часов состоится приветствие мэра.

"60 лет назад мы поженились в местечке Vaux-sur-Risle, которое затем соединилось с Боттеро", ― рассказывает Бланш Леман. Ей было 24 года, когда она соединила свою судьбу с судьбой молодого столяра, родившегося 29 января 1911 года на вокзале Боннвиль (Bonneville), где отец мужа был начальником. После свадьбы молодожены начали работать в магазине на улице Аленсон (rue d'Alençon).

Ни разу до своей пенсии, на которую супруги ушли 14 лет назад, они не позволили себе ни одного дня каникул. Единственный день в году, когда их магазин оказывался закрытым, был День прессы ― Первое мая.

Юбиляры являются членами Клуба долгожителей Амбена, а Роман Леман даже награжден медалью «неподдающихся» (не поддающихся времени) и является старейшиной клуба.


                         SÉJOUR  EN    ALLEMAGNE  POUR  LES   COLLÉGIENS
                          (Путешествие французских школьников в Германию)

 

Начало учебного года было интересным для 21 школьника колледжа Брезоль (Brezolles), совершивших лингвистическую поездку в Германию.

Для многих это было открытием восточного рейнского соседа, а некоторые, оценив подобное прошлогоднее путешествие, решили повторить его вновь.

Организаторы поездки Франсуаза Дурзик (Françoise Durzyck) и Мишель Ансель (Michele Ansel) подчеркнули, что целью путешествия являлось не только открытие страны, ее культуры и образа жизни, но и возможность общения со сверстниками на немецком языке, поскольку в течение десяти дней ребята жили в немецких семьях.

«Normandie», mercredi, 14 octobre