Две дороги

Две дороги

 

18 октября. Воскресенье

Бог мой! Удача какая:
Уехать из мрачного края

В Париж,

Прекрасный Париж,

Что был, безусловно,
Самим Амуром основан.
Бог мой! Удача какая:
Уехать из мрачного края

В Париж.

 

Аполлинер

 

 

― Тайные размышления о Париже ― Прогулка
от Шатле к площади Согласия ― Пушкин и Франция ―
― Несостоявшаяся встреча с Парижем ―
― На кладбище Пер-Лашез ―

 

Почти десять лет прошло с того дня, точнее, вечера, когда я впервые увидел Париж. Как и все провинциалы, я был поражен и даже сражен им с первых же секунд, полностью разделяя восторги, которые откровеннее других выразил в своих письмах князь П.А. Вяземский:

 

«Неужели я в самом деле в... в... в... в... Сила крестная с нами! Выговорить не могу. Так дух и спирает. Чертенята в глазах пляшут, в глазах рябит, в ушах звучит, в голову стучит!..»

 

Представляете, каково было мне!

Ведь в те времена, когда там был пушкинский друг, звучать и стучать особенно было нечему: ни метро, ни полицейских сирен, ни полыхающих огнями экскурсионных катеров, ни прочего, чем украсил французскую столицу XX век, не было. С тех пор я был в Париже не меньше десяти раз, исходил его вдоль и поперек, днем и ночью, в разное время года и во всякую погоду (в основном дождливую), написал не одну страницу самых разных текстов, но о Париже ― ни строчки, даже желания такого у меня не возникало. Дело здесь не в отсутствии дерзости или в моей лени: того и другого предостаточно. Что-то иное удерживало. И вот, пытаясь разобраться в причине такого небрежения к величайшему из городов, я припоминаю, что вызвано оно было следующим. Бывая в российской провинции, я всегда обращал на себя внимание женщин. Если, скажем, это Торжок или Вышний Волочек, то на меня поглядывают все встречные женщины разных возрастов и сословий. В селениях поменьше они, бывало, еще и хихикают. В относительно крупных центрах, таких, как Новгород Великий, Смоленск, Томск или Тверь, я удостаиваюсь внимания если и не всех женщин, то некоторой их части, главным образом молодой и красивой. В нашей северной столице, куда я зачастил, на меня в последнее время также стали обращать внимание женщины, чем благословили на новые приезды в Санкт-Петерург. В Москве я пешком почти не хожу, а если случается, то на меня москвички внимания не обращают. Впрочем, в Москве, кажется, вообще никто ни на кого не смотрит, зато толкаются локтями.

Так вот в Париже, сколько бы я там ни был и сколько бы ни бродил по его бульварам и улицам, на меня парижанки (если это не rue Saint-Denis) не смотрят вообще. Ни молодые, ни пожилые, ни прочие, как будто меня нет вовсе, и это не я, а кто-то другой проходит мимо них...

Такое, с трудом выносимое, обстоятельство привело к тому, что высокомерный Париж, несмотря на свою славу, на долгое время оказался в опале и вот уже почти десять лет, как лишен всякой возможности и надежды быть мною воспетым, как это случилось, например, с более благодарными и чувствительными ко мне Торжком, Вышним Волочком, Новгородом Великим и Выдропужском, коим я посвятил в своих книгах не одну главу.

Может, это грешно, но величие и прочие достоинства того или иного города я определяю не по его архитектуре, не по числу музеев и количеству вернисажей, не по его героической истории, не даже по наличию в нем футбольного суперклуба, а по степени внимания к себе местных женщин. И здесь Париж ― в аутсайдерах.

Когда я как-то разоткровенничался со своим старшим другом, крупным специалистом в области театрального искусства, а значит, большим ценителем женщин, и сознался ему в своем нездоровом подходе к оценке городов и весей, он неожиданно признался, что втайне, в глубине души, руководствуется тем же, и даже добавил, что иных критериев у нормальных людей быть не может. Так что и в этом я, оказывается, не оригинален.

Не надо также считать, что чем больше город, тем меньше внимания обращают там на всех и всякого. Сан-Паулу больше Парижа, но когда я прохаживался по этому мегаполису, на меня довольно откровенно заглядывались бразильянки, улыбались, кокетничали, а на одной из улиц вообще едва не разорвали на части. Причем это были девушки необыкновенной красоты. Правда, потом мне объяснили, что это вовсе не девушки, а трансвеститы ― гордость местной медицины. Ну, так хоть что-то, в то время как в Париже вообще ничего.

Еще одна причина, по которой мое перо не касалось столицы Франции: о Париже довольно написано и без меня.

Кто только здесь не отметился!

Вы не найдете ни одного значительного человека, который, будучи в Париже или рядом с ним, не оставил бы после себя хоть несколько строк. Библиография Парижа занимает не один том, начиная с Юлия Цезаря, который когда-то здесь жил и, как сообщают историки, любил этот город.

Бесчисленные исторические романы, поэмы, очерки, рассказы, стихи, песни, притчи, анекдоты ― всякий жанр, который только существует в искусстве, отдал дань Парижу.

И как написано! Один Виктор Гюго чего стоит. Прочтешь страницу-другую и поймешь, что перо такого художника должно бы предостеречь многих самонадеянных людей от соблазнов писать вообще и о Париже в частности. Но разум не всегда властен над эмоциями, особенно над теми, которые порождает этот город. И потому о Париже пишут вновь и вновь.

А сколько писем написано из Парижа о Париже! Это сейчас можно сфотографировать Консьержери (Conciergerie), Дом инвалидов (Hôtel des Invalides) или Сакре-Кёр (Sacré-Coeur) и отослать любимой (знак внимания!), а раньше, вырвавшийся из родных пределов, человек старался в письме отметить каждую деталь, пересказать впечатления, чувства, восторги. Оттого письма из Парижа ― жанр особый.

 

«Голова моя закружилась ― мы вышли из галереи и сели отдыхать в каштановой аллее, в Jardin du Palais-Royal (в саду Пале-Рояля). Тут царствовали тишина и сумрак. Аркады изливали свет свой на зеленые ветви, но он терялся в их тенях. Из другой аллеи неслись тихие, сладостные звуки нежной музыки; прохладный ветерок шевелил листочки на деревьях. ― Нимфы радости подходили к нам одна за другою, бросали в нас цветами, вздыхали, смеялись, звали в свои гроты, обещали тьму удовольствий и скрывались, как призраки лунной ночи» (Н.М.Карамзин, «Письма русского путешественника»).

 

Получали такое письмо в далекой России, читали-перечитывали, показывали родственникам, друзьям, соседям, и каждый представлял прочитанное по-своему, давая волю воображению и завидуя путешественнику. А сколько таких писем не опубликовано!

Так вот, зная, что о Париже писано кем угодно, я до сих пор считал неуместным присоединиться к этому многозвучному хору. Но с годами понял, что моё неприкасание к столице Франции есть величайшая гордыня и высокомерие; что, отказываясь писать о Париже, в то время как все о нем пишут, я совершаю нечто такое, чего мне ни за что не простят потомки, обнаружив в ряду писавших о Париже отсутствие моего скромного имени. Словом, я понял, что не писать об этом городе не имею права.

С этим радостным откровением меня (и Париж!) можно было бы поздравить, если бы тут же не возник следующий вопрос: о чем и как писать?

Ведь если писали о Париже все, то очевидно, эти все написали обо всём. Думаю, что и о том, о чем пишу сейчас я, тоже кто-то уже написал, и не раз. Написано о парижанках и парижанах, об их внешности, привычках, пристрастиях, расписаны их характеры, достоинства и недостатки, о том, что едят и что пьют, и когда именно; не одна сотня, если не тысяча книг о том, во что и как одеваются парижане; какие делают прически, как пудрятся, как и чем красят ресницы; подробнейшим образом описано, о чем разговаривают жители столицы, как разговаривают, и даже крикам Парижа посвящены отдельные исследования:

 

― Все ко мне за спелой вишней!

― Вот кудель, кому кудель!

― Хлеб румяный, мягкий, пышный!

― Дыни, дыни! ― Лучший хмель!

― Колодцы чистить! чистить колодцы!

― Деревянная утварь, грабли, светцы!

― Покупаю обувь, сколько найдется!..

 

Да-да! Это лишь часть стихотворения, которое написал, а точнее, сложил из парижских криков неизвестный автор в XVII веке. Взял бумагу, карандаш, вышел на рынок, простоял там несколько часов, записал обычный ор, а потом положил на рифму.

Каждый квартал, каждая улица и каждый дом удостоились своей летописи, а в самих домах описаны стены, двери, подъезды, лестницы, чердаки... Я листал толстую книгу, посвященную крышам Парижа. И с самих крыш, с высоты птичьего полета, Париж тоже скрупулезно описан. А парижские мосты! Сколько мостов ― столько книг, и всем им вместе тоже посвящены тома, и особенно жизни под этими мостами: страшной, грубой, жестокой...

Вот идет навстречу хозяин с собакой на поводке. Думаете, о здешних собаках нет книг? Есть, и не одна. И даже от их имени тоже что-то написано, а Оноре де Бальзак рассказывал о Париже от имени престарелого льва. Написано также о кошках, птицах, прочих животных, населяющих Париж. И о насекомых тоже. О парижских блохах, клопах и тараканах существует множество любопытных строк. В основном о них упоминали в своих письмах постояльцы дешевых парижских отелей. Многое сказано и о том, что и описать, кажется, невозможно. Например, о парижских запахах. И не только о приятных. Великие парфюмеры чувствительны не только к духам. А самих парфюмеров как расписали!

Зайдя в книжный магазин, можно без труда обнаружить самые разные справочные и исторические издания о Париже, начиная с фундаментального двухтомного труда Jacques Hillairet «Dictionnaire historique des rues de Paris», из которого можно узнать любую подробность из жизни Парижа (включая и то, куда заходил Вольтер 14 октября 1764 года перед тем, как отужинать с друзьями), и заканчивая упрощенными красочными книжками для тех, кто хочет выяснить, где здесь некий Лувр и как перейти Сену, ― и, вообще, что за река такая?

Есть огромные книги–альбомы, посвященные парижским площадям, театрам, соборам, воротам, окнам; я видел книги о парижских садах, фонтанах; а чего только не написано о парижских памятниках! Как-то я с большим интересом просматривал толстую книгу, рассказывающую о катастрофах Парижа: боже, чего только не пережил этот город! И горел, и тонул, и взрывался... Там есть печальная фотография Эйфелевой башни, стоящей по колено в воде...

Мы говорили, что Париж подробно описан с высоты птичьего полета, но не меньше написано о Париже подземном.

Идем по улицам, любуемся увиденным, а там, под нами, кипит жизнь. И не метро я имею в виду, хотя и о парижском метро много чего написано, а другую жизнь ― катакомбную. Десятки и сотни километров подземелий, тянущихся неизвестно откуда ― неведомо куда. Там разыгрывались настоящие драмы и трагедии, и в этих катакомбах, между прочим, лежат целыми и невредимыми останки более шести миллионов парижан. Больше, кстати, чем живых на поверхности! Где-то они аккуратно сложены: череп к черепу, косточка к косточке, а где-то просто валяются.

Почему здесь? Почему не на кладбищах?

Читайте об этом ― в книгах все описано.

Кстати, и о кладбищах Парижа имеются фундаментальные исследования, настоящие энциклопедии парижского некрополя.

Добавьте к написанному сотни тысяч живописных полотен, акварелей, гравюр, рисунков, набросков, присовокупите шедевры кинематографа, прибавьте мастерство выдающихся фотографов ― получите необозримую и многоцветную картину, сотканную из впечатлений, восприятий, открытий, восторгов и разочарований многих пытливых сердец, панораму, которой могут позавидовать все прочие города на земле. Словом, о Париже сказано все. Ничего нового изложить невозможно, и всякий дерзнувший приговорен к повтору, банальности и скуке, которую ни читать, ни слушать никто не станет. И даже замечательная по оптимизму фраза Станислава Ежи Леца ― «Обо всем уже сказано, к счастью, не обо всем еще подумано» ― здесь гаснет, потому что о Париже, кажется, и подумано достаточно.

И все же. Существует ли во французской столице нечто такое, о чем еще никто не написал? И если да, то что?

Это то, чего здесь еще не произошло.

Кажется, не беда. Можно с событиями и подождать. Но в том-то и дело, что в Париже больше ничего не произойдет. Жизнь, конечно, продолжится, но событий в этой жизни не будет. Останутся лишь новости, которые постараются превращать в события. Этот славный самообман будет все труднее скрывать, и тогда величайшей вехой станет чемпионат мира по футболу, который французам, читай парижанам, нельзя не выиграть: Кубок мира в их руках ― единственное, чего им до сих пор не доставалось. Можно ли желать этого Парижу, зная, что для него уже ничего несостоявшегося не останется?..

 

Воскресное солнечное утро. Я в своём любимом «прозрачном» кафе «Сара Бернар» (Le Sarah Bernhardt), расположенном на первом этаже или, лучше сказать, у подножия Городского театра (Théâtre de la Ville). Мне нравится это кафе из-за множества фотографий великой актрисы. Посетителей сейчас мало. Те, что есть, пьют кофе, едва слышно разговаривают или вовсе молчат. Город только-только оживает. С одной стороны вижу огороженный решеткой сквер с башней Сен-Жак (Tour Saint-Jacques), очень похожей на недогоревшую парафиновую свечу; с другой ― площадь Шатле (Place du Châtelet) cо знаменитым одноименным театром; отсюда же начинается Севасто-польский бульвар (Вoulevard de Sébastopol)... Тихо, красиво, спокойно…

А всего пару столетий тому назад на этом месте такое творилось!

Во¬одушевленные толпы парижан со знаменами, ружьями, кольями и барабанами под нескончаемую канонаду пушек и Марсельезу проносились мимо этого спокойного кафе, увлекая за собою зевак и бездельников (вроде меня) в сторону улицы Сент-Оноре (rue Saint-Honoré), которая начинается поблизости. Там, как правило, толпу уже ждала телега (и не одна) с погруженными на нее врагами революции, и вся эта возбужденная масса дружно двигалась к площади Согласия (Place de la Concorde).

Пройдемся в ту сторону.

Вот едва заметная пешеходная улочка, на которой в утренние часы и людей-то нет. А когда-то здесь стучали подковами и колесами так, что впору было затыкать уши. (Вот отчего у князя Вяземского стучало в голове!) Однажды проезжал здесь, ничего дурного не помышляя, король Генрих IV, в карете, окруженный заботливой охраной. Вдруг выскочил со стороны Сен-Дени некто Равальяк и зарезал бедного Генриха у всех на глазах средь бела дня. А сейчас идешь по улочке Ферроннери (rue de la Ferronnerie) и ни о чем таком не думаешь…

Направляюсь в сторону Лувра и захожу в старинный собор, находящийся на площади перед дворцом. Увы, собор этот зажат со всех сторон зданиями, так что его внешнее великолепие теряется. Зато внутри!.. Звучит меццо-сопрано, ему аккомпанирует орган и подпевают прихожане. Всем розданы листочки с текстами молитвы, но видно, что и без того парижане слова знают:

 

Je lève les yeux vers les montagnes:

d'où le secours me viendra-t-il?

Le secours me viendra du Seigneur

qui a fait le ciel et la terre...

 

Я обращаю свой взор к небесам:

откуда придет ко мне помощь?

Помощь мне придет с Господом,

Сотворившим солнце и землю...

 

Вглядываюсь в лица. Они спокойны, светлы, немного блаженны. Не хочется уходить. Тем не менее выхожу из собора, оборачиваюсь и смотрю на его башню, внутри которой, очевидно, прячется колокол. Как его услышать? Ведь именно колокол Сен-Жермен-л'Осеруа (l'église Saint-Germain-l'Auxerrois) в ночь с 23 на 24 ав¬густа 1572 года накануне дня Святого Варфоломея возвестил начало массовой резни католиками гугенотов.

По внутреннему двору Лувра прохожу на площадь перед Тюильри, иду мимо стеклянных пирамид и длинной очереди в музей, поворачиваю направо и через арку выхожу на небольшую площадь перед Пале-Роялем. Здесь на солнышке небольшая толпа туристов. Перед нею два актера. Один в одежде богатого господина времен Людовика XIII (а может, это и сам король), другой ― в белых одеждах ангела, с большими крыльями на спине. Артисты неподвижны и оттого кажутся скульптурой. Реагируют лишь на подаяния. Такие номера в Париже довольно популярны. Кого только не изображают актеры, и, быть может, на ангела я не обратил бы внимания, но с ним случилось вот что: актер, видимо, подустал и замерз. Он спрыгнул с пьедестала, отошел в сторону и стал себя растирать, приседать, подпрыгивать, как это делают спортсмены перед стартом. Потом закурил, складывая губы трубочкой, наслаждаясь затяжками и пуская кольца дыма. Крылья при этом болтались, словно ангел пытался взлететь. Некоторые прохожие останавливались и с изумлением наблюдали эту забавную картину. Не представлял, что крылья могут сделать человека столь смешным и нелепым… Не то что шпага! Ведь совсем рядом с тем местом, где сейчас топчется, потирая бока, смешной ангел, 12 июля 1789 года молодой адвокат Камиль Демулен, встав перед возбужденной толпой, выхватил шпагу и призвал:

 

«Граждане! Нельзя терять ни одного мгновения. Отставка Неккера, это ― набат, раздавшийся с Лувра, это призыв к Варфоломеевской ночи. Еще в этот вечер нахлынут с Марсова поля немецкие и швейцарские батальоны, чтобы истребить нас. Одно спасение осталось нам теперь: к оружию, граждане, к оружию!»

 

После таких высоких слов народу ничего не оставалось, как взять Бастилию и начать революцию...

Ну а мой путь лежал по мирной и спокойной улице Сент-Оноре в сторону площади Согласия. Я представил, как со мною рядом, скрипя огромными колесами, движется телега, подгоняемая одобрительными возгласами, пением революционных маршей и веселым задором, который всегда сопровождает предвкушение экзекуций.

Кого только я не видел в этой телеге!

Вот телега доехала до того дома, где жил Робеспьер. Это здесь 5 апреля 1793 года обреченный Дантон орал во всю глотку: «Я жду тебя! Ты последуешь за мной!» А рядом с главным трибуном революции молча стоял Камиль Демулен. Уже без шпаги, поникший... Затем процессия свернула налево, чтобы по улочке Сен-Флорентен (rue Saint-Florentin) выехать на площадь Согласия, где уже с нетерпением ждали несогласных или согласных не полностью и где гильотина должна была устранить эти недопустимые для революции слабости.

У решетки сада Тюильри (le jardin des Tuileries), на том месте, где возвышалась гильотина, продают сандвичи, хот-доги и блины, которые без конца покупают и тут же всухомятку жуют многочисленные туристы, сопровождая все это беспрерывным пощелкиванием фотоаппаратов. Слышен детский плач. Отчего? Оказалось, мальчику-японцу не тем намазали блин: надо было шоколадом, а не вареньем... Иные времена, иные страсти.

Пройдя через сад Тюильри, я оказался на улице Риволи (rue de Rivoli) и зашел в первое же попавшееся кафе, не чувствуя от усталости ног. Вот что значит долго сидеть за рулем и совсем не ходить пешком!

 

...Париж без событий. А может ли живущий в России без них обходиться? Способен ли существовать без ежедневных потрясений, изломов, перекосов, перегибов и прочего, что, по нашему определению, составляет «исторический процесс»? Сможет ли человек, обитающий в стране, где ежедневно, а то и по нескольку раз на день решается судьба страны и, значит, его собственная, жить без соучастия в «великих свершениях» или хотя бы без ожиданий этих «свершений»?

Очевидно, нет.

И вот Париж.

Мне он напоминает немолодого, но крепкого ветерана, много повидавшего на своем веку, пережившего всё возможное, добившегося славы, почета, уважения… Теперь можно успокоиться и просто жить без суеты, радуясь достигнутому, не жалея о прошлом, без страха за будущее. Вот он, красивый и улыбающийся, по-современному одет, с бородой и усами, еще не совсем седой, молча и неспешно набивает роскошную трубку самым изысканным табаком, затем со смаком прикуривает, перед ним только что купленные газеты, которые он скорее проглядывает, нежели читает, и большой бокал доброго красного вина… Сколько же им этого вина выпито! Хорошо иметь такого дядю, а лучше ― отца. И дорогого стоит возможность хоть изредка сидеть на его коленях, обнимать, тереться щекой о щетину, расспрашивать о том о сем, а то и просто молча смотреть на него.

...И все же: возможно ли отыскать самое существенное из того, чем был обделен великий город? Какое из не произошедших в Париже событий можно назвать главным?

Не уверен, возможно ли это определить, но я отважусь: здесь, в Париже, не был наш Александр Сергеевич Пушкин!

 

«...Так как в следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я, вероятно, в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, впоследствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от Государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние...» (Из письма Пушкина Бенкендорфу, 21 апреля 1828 г.)

 

Пушкин никогда не был за границей, или, как тогда говорили, «на чужбине». Но как же он мечтал туда попасть. Завидовал своим друзьям, которые могли беспрепятственно следовать, куда пожелают, и, конечно же, тем из них, кому посчастливилось побывать в Париже. «Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? Если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь», ― писал он П. А. Вяземскому из Михайловского в мае 1826 года. Не имея возможности отправиться в Париж, Пушкин мечтал «отправить» туда хотя бы своего героя. В том же письме он пишет: «В 4-ой песне “Онегина” я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? ...он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится ― ай да умница...»

 

...Верхи русского общества впитывали западное влияние, поглощали плоды просвещения, главным образом французского. Книги Вольтера были буквально в каждом доме. Это была не мода, но нечто большее. По-французски говорили на балах, на официальных приемах, писали злобные эпиграммы и объяснялись в любви. Поэт Батюшков во время войны 1812 года с иронией признавался: «Все жалуются и бранят французов по-французски, а патриотизм заключается в словах: point de paix» (никакого мира). Сейчас трудно предположить, на каком языке думало высшее российское общество. Во время восстания на Сенатской площади Император Николай I отдавал приказы и принимал рапорты по-французски, а граф Милорадович, смертельно раненый декабристом Каховским, умирая, произнес: «La comédie est jouée» («Комедия доиграна»)…

Конечно же, царил французский дух и в доме Пушкиных. Отец и дядя будущего поэта знали в совершенстве французский язык и французскую литературу. Маленький Саша постоянно слышал французскую речь в доме, потому что по-французски шутили, острили, изъяснялись и просто разговаривали. По обычаю того времени к мальчику были приставлены воспитатели-французы, сначала граф Монфор, потом учитель французского языка Русло. Утверждают, что если бы не бабушка и няня, то Пушкин бы вообще русского языка в детстве не слышал. Позже его брат свидетельствовал, что Саша «проводил бессонные ночи и тайком в кабинете отца пожирал книги одну за другой. Пушкин был одарен памятью неимоверной и на одиннадцатом году знал наизусть всю французскую литературу». Среди книг отца были греческие и римские классики, переведенные на французский, энциклопедисты, философы и поэты XVIII века, Плутарх, Гомер, Вольтер, Руссо, Ювенал, Гораций, Парни, Верже, Мольер, Расин, Корнель. Кроме того, в этом же отцовском шкафу хранились книги эротического содержания, которые прочитывались пытливым ребенком особенно внимательно.

Отец Пушкина, Сергей Львович, ставил дома пьесы, главным образом французские, и Мольера знал наизусть. Глядя на взрослых, дети сами устраивали домашний театр, тоже играли пьесы: конечно, тоже французские. Таким образом, еще до своего отъезда в Лицей Пушкин в совершенстве знал французский. Он вообще учился неважно и лишь за русскую поэзию и французский язык имел высшую оценку. В Лицее у него даже была кличка «Француз». Товарищи по учебе пели:

«А наш Француз свой хвалит вкус и матерщину порет!»

Директор Лицея Е. А. Энгельгардт так характеризовал будущего великого поэта:

«Его высшая и конечная цель ― блестеть, и именно поэзией, но едва ли найдет она у него прочное основание, потому что он боится всякого серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный ― французский ум...»

Первые литературные опыты Пушкиным были написаны по-французски. По-французски он написал и свой первый автопортрет:

«J'ai le teint frais, les cheveux blonds et la tête bouclée» («У меня свежий цвет лица, русые волосы и кудрявая голова»).

Своих литературных кумиров ― Байрона, Андре Шенье, Буало, Лафонтена, Шатобриана ― Пушкин читал на французском, равно как и Шекспира, прежде чем научился читать по-английски. И не только литература привлекала молодого Пушкина, но и сами литераторы. Исследователи (Ю.М. Лотман) заметили, что Александр Сергеевич интересовался в свое время Венсаном Вуатюром (Vincent Voiture). Причем именно поэтом, а не его поэзией. Этот француз имел страсть к карточной игре, дуэлям и женщинам, и вроде бы ему Пушкин обязан некоторыми своими дурными привычками. (Вот и здесь мы всякий свой грех списываем на иностранцев!)

Библиотека в Михайловском состояла в основном из книг на французском языке, и почти все они были изданы в Париже. Книги Пушкин выписывал из лавки Флорана, тоже француза. Исследователи отмечают, что по-французски наш поэт писал грамотнее, чем по-русски, в правописании которого нередко делал ошибки.

Петр Яковлевич Чаадаев просил Александра Сергеевича в одном из писем:

«Пишите мне по-русски; вам не следует говорить на ином языке, кроме языка вашего призвания...»

Но куда там!

«Mon ami, je vous parlerai la langue de l'Europe, elle m'est plus familière que la nôtre...» («Мой друг, я буду говорить с вами на языке Европы; он мне привычнее нашего...») ― отвечал спустя десять дней друг Пушкин…

Когда Чаадаев дал прочесть это пушкинское письмо писателю и переводчику русской литературы на французский графу Алексею Сен-При, тот сказал, что оно «по своему слогу сделало бы честь лучшему писателю ― знатоку французского языка».

Письма женщинам Пушкин, как правило, писал тоже по-французски. Равно как и письма начальству и даже самому царю («...потому что язык этот деловой и мне более по перу»). А вообще, исследователи подсчитали, что перу Александра Сергеевича принадлежит более двухсот произведений (главным образом писем, но также и стихотворений и черновиков статей), написанных на французском языке. Более того, подсчитаны даже франкоязычные «вкрапления» в русские тексты: их у Пушкина, оказывается, более двухсот тысяч!

Известно, что из Михайловского Пушкин собирался бежать за границу. У него и его тригорского приятеля Алексея Вульфа был даже составлен для этого план. И не один. То под видом слуги Вульфа, то с целью лечения от аневризма. Все эти «планы» скорее печально бесхитростны, чем смешны. Но чего только не сделаешь ради свободы! По возвращении из ссылки Пушкин не оставляет свою затею, и, после того как царь отказывает ему в просьбе участвовать в войне, он просит Бенкендорфа ходатайствовать перед царем о разрешении выехать в Париж. Просьба Пушкина, судя по всему, даже не была передана Императору. Спустя две недели Пушкин был среди провожающих французского художника Даву и, по воспоминаниям А. О. Смирновой, едва устоял от соблазна «спрятаться где-нибудь в каюте и просидеть там до тех пор, пока корабль не выйдет в открытое море».

События во Франции, когда там совершилась Июльская революция, привели к тому, что монархически настроенные люди вынуждены были эмигрировать. Среди таковых был и Дантес ― будущий убийца поэта. И пистолеты принадлежали французу и теперь хранятся во французском музее...

Словом, Франция в биографии Пушкина не проходная тема, и я упомянул лишь то, что знаю. А сколько такого, чего мне неведомо. Сколько в парижских архивах или в домах эмигрантов из России хранится документов, свидетельств, преданий, писем... А что значил А.С.Пушкин для русских эмигрантов? Вот уж для кого он был действительно всем! Саша Черный даже оживил поэта в рассказе «Пушкин в Париже»... Словом, Пушкин и Франция ― отдельная книга, и, скорее всего, не одна.

Общеизвестно, что Пушкин умел, как никто другой, вживаться в быт, нравы и даже природу не увиденных им стран. Можно только догадываться, что бы он сотворил, побывай в Париже. Какие бы тайны парижские смог бы открыть, какие бы образы разглядеть! Ведь Пушкин и Париж ― очень похожи.

Чем?

Своей блистательной греховностью...

Но… не суждено. Ни Пушкину увидеть Париж, ни Парижу быть им воспетым. Вот главное событие, которого не произошло, вот страница, которая так и осталась нераскрытой!

 

...В кафе на улице Риволи я твердо решил, что, как только вернусь в Россию, поеду в Пушкинские Горы, в Михайловское... А теперь, в оставшееся до вечера время, мне надо успеть в одно из моих самых любимых мест ― на кладбище Пер-Лашез (le cimetière du Père-Lachaise). Там, рядом с великими гробами, хорошо думается.

Об этом самом знаменитом парижском кладбище написано мно-го и в разные времена. Тут продаются своеобразные путеводители, чтобы посетители могли прийти и найти нужную могилу и поклониться праху какого-нибудь великого усопшего. Но я не советую пользоваться этими путеводителями. Гораздо интереснее без них, просто не спеша ходить и осматривать памятники. Тот, кого ищете, сам вас найдет, и от неожиданной встречи вам будет много радостней.

 

...Кажется, совсем недавно я был здесь. Не один. С нею. Я выбрал ей пять алых роз, чтобы она положила их тому, кто встретится и кто ей особенно дорог. Первым был Бальзак, у могилы которого погибали последние защитники Парижской коммуны; потом она положила розу на памятник Шопену, и эта роза не затерялась среди других цветов, коими во всякое время усыпано надгробие; затем была неожиданная встреча с Мольером, которого она почитает особенно... «Мы любим иногда, не ведая о том, а часто бред пустой любовию зовем». Четвертую розу она принесла к надгробию Эдит Пиаф, которая, вопреки Мольеру, кажется, именно любовью и бредила –

 

Пусть падет лазурный небосвод,

Пусть разверзнется земная твердь,

Если в сердце любовь живет ―

Не страшна мне даже смерть...

 

Наконец, пятую розу она возложила к мемориальному памятнику жертвам Освенцима, что меня тронуло особенно. Она жалела, что мы не нашли могил Айседоры Дункан и Сары Бернар и не положили цветов к ним, но мы сможем сделать это в следующий раз. В следующий... Будет ли он?

 

Сейчас я здесь один... Один прохожу мимо памятников, у которых мы останавливались и молча стояли вдвоем... Вот Мольер, встреча с которым так взволновала её. Знает ли она, что однажды сказал великий комедиограф? «Высшее доказательство любви ― это подчинение воле того, кого любишь». Вспоминаю, как мы вместе прошли мимо черного надгробия. На нем было много живых цветов, и рядом стояли неподвижно две женщины. Мы не остановились.

 

«Если меня очаровывало новое лицо, если я мечтал с какой-нибудь другой девушкой осматривать готические соборы, дворцы и сады Италии, я только с грустью говорил себе, что наша любовь, любовь к определенному человеку, быть может, есть нечто не вполне реальное: ведь если отрадные или тягостные думы и обладают способностью на некоторое время связать наше чувство с той или иной женщиной и даже внушить нам, что именно эта женщина неизбежно должна была влюбить нас в себя, то когда мы, сознательно или неумышленно, высвобождаемся из-под власти этих ассоциаций, любовь, как будто она, наоборот, стихийна и исходит только от нас, воскресает и устремляется к другой женщине...»

 

Отчего так легко откровенен Марсель Пруст? Не оттого ли, что рад своему освобождению? А как осматривать эти соборы, сады и дворцы, если всё ещё «не ушло»? Как любоваться парижскими улицами, площадями и бульварами, если они всё еще принадлежат ей? Как бродить по Латинскому кварталу, как смотреть с мостов на Сену и как войти в Люксембургский сад, если на всё это мы смотрели вдвоем и одного меня здесь, кажется, не ждут? Смогу ли еще хоть раз сидеть в кафе на площади Виктора Гюго, где ей так нравилось и где прямо на нашем столике я поймал осмелевшего воробья? Как гулять одному по вечернему и ночному Парижу, как смотреть на окружающую шумную жизнь, на эти целующиеся парочки, которые прогуливаются или сидят в кафе? Как поднять глаза в сторону светящейся Эйфелевой башни, которая ей почему-то так полюбилась? Наконец, смогу ли теперь слушать голос Эдит Пиаф и как быть, если вдруг зазвучит «Les Feuilles Mortes»?

Самое дорогое, что только есть для меня в Париже, было отдано ей и теперь, без нее, существовать для меня не может. Как мне вернуть Париж, который я так безоглядно отдал ей, и как мне вернуть её, которой я так безмятежно отдал всего себя?
В кафе, неподалеку от кладбища Пер-Лашез, я заказал два бокала красного вина ― ей и себе. На телеэкране кадры военной хроники... Но что за песня их сопровождает? Что за голос знакомый слышу?

 

Кто скажет, куда делись цветы

                           ушедших времен?

 

Кто скажет, где цветы

                           ушедших времен?

Те, что в старые и добрые времена

                           срывали девушки там –

Где однажды мы будем вместе,

Где однажды мы будем вместе...

 

 _____________________________________________

НОВОСТИ ДНЯ

 

CLAUDE ALLÈGRE TENTE DE NOUER LE
DIALOGUE AVEС LES REPRÉSENTANTS DES LYCÉENS
(Клод Аллегр пытается завязать диалог с
представителями лицеистов)

 

Алиса Мартен (Alice Marten), ученица лицея Оноре де Бальзака (lycée Honoré de Balzac) в Митри (Seine-et-Marne), отдышалась, прежде чем выйти к толпе журналистов, ожидавших делегацию лицеистов, принятых Клодом Аллегром (Claude Allègre) в четверг 15 октября. После пятнадцати часов, согласно договоренности, пять юношей и пять девушек, членов делегации, были приняты министром национального образования...

Несмотря на волнение, Алиса говорит громко и ясно:

«Мы изложили наши требования. Нас выслушали. Обстановка была очень откровенная».

Но рядом с нею другая лицеистка ― Лубна Мелиан (Loubna Meliane) высказывается более сдержанно. «Бюджет образования будет проголосован в среду 21 октября. В этот день мы встретимся с министром по поводу демократизации жизни лицея. Мы все еще настроены скептически и очень настороженно. Просьба к лицеистам ― быть готовыми к новым выступлениям». Она также сказала, что FIDL призывает организовать манифестацию накануне встречи, во вторник 20 октября...

...Мари-Пьер Шевалье (Marie-Pierre Chevalier), лицеистка из Тулона (Toulon), обладающая бойцовским характером, говорит: «Пятьсот тысяч лицеистов вышли на улицу. Это очень серьезно. Мы требуем, чтобы в классах учились не более 28 учеников. И как можно быстрее». Ей возражает советник министра: «Еще никто из министров не хотел так помочь лицеистам!» Но лицеистка не уступает: «Если министр рассчитывает расколоть наше движение во время каникул, он заблуждается».

И наконец, лицеисты ясно дали понять министру, что они устали от провизоров (директоров лицеев), которые срывают их афиши и мешают лицеистам идти на манифестации...

Новая встреча с целью демократизации жизни в лицеях состоится 21 октября в Париже. Подобные же встречи с ректорами состоятся и в провинции. Министр призывает ректоров составить список «конкретных» трудностей в жизни лицеев. Расписания будут пересмотрены. Программы намечено облегчить уже после каникул. Лицеисты будут также проинформированы о правах и свободах.

 

Беатрис Гурри (Béatrice Gurrey)
«Le Monde», samedi, 17 octobre

 

UN DIMANCHE POUR DÉCOUVRIR
GRATUITEMENT LE MÉTÉOR PARISIEN
(В воскресенье ― бесплатное открытие
парижского Метеора)

 

18 октября во второй половине дня погода над Парижем стояла пасмурная. И вместо того чтобы пойти в лес, люди пошли в метро. Парижане были приглашены проехать бесплатно по новой линии «Мадлен» ― «Библиотека Франсуа Миттерана» (Madeleine ― Grande bibliothèque François–Mitterrand), открытой тремя днями раньше. Новая, 14-я, линия метро «Метеор» находилась в предвкушении восторгов пассажиров. И они действительно восхищались, хотя, быть может, и не столь откровенно, как того желала Организация сети парижского транспорта.

Спокойное воскресное утро вовсе не располагало поскорее спуститься в метро, чтобы открыть для себя новую «игрушку». Но во второй половине дня толпа любопытных становится значительной: семьи с детьми, пожилые люди, туристы и, конечно, молодежь. Мнение едино: «Это красиво и безопасно». «Но за этой сверкающей красотой огромные суммы затраченных денег!» ― восклицает молодой человек...

Головные вагоны берутся штурмом. Каждый хочет почувствовать себя водителем и увидеть под новым, более зрелищным, углом головокружительную вереницу туннелей, а также прибытие на станции. «Я вел поезд!» ― кричит восторженный малыш родителям, которые предпочитают прежде всего отметить исключительную безопасность двойных автоматических дверей.

Станция «Мадлен» ― поразительный контраст между новой линией и традиционным метро ― кажется серой и грязной. «Было бы здорово, если бы все линии были такими же, как 14-я», ― вздыхает юная девушка.

 

Али Хабиб (Ali Habib). «Le Monde», mardi, 20 oсtobre