Две дороги

Две дороги

 

ДОРОГА ВТОРАЯ. ПУШКИНОГОРЬЕ

Фигурно иль буквально: всей семьей,
От ямщика до первого поэта,
Мы все поем уныло. Грустный вой
Песнь русская. Известная примета!

 

Пушкин. Домик в Коломне

 

Le sort aura beau faire,
il faudra bien qu'a la fin nous nous
réunissi¬ons sous les sorbiers de la Сороть.

(Назло судьбе мы в конце концов
все же соберемся под рябинами Сороти.)

 

Из письма Пушкина П.А. Осиповой

 

 

Введение

 

Лишь когда мне минуло сорок, я впервые побывал в Пушкиногорье, на могиле Александра Сергеевича. Много слышал об этих местах, читал книги, рассматривал фотографии, рисунки. Несколько раз заслужил упреки: «Как, ты еще там не был?!» Оправдываясь, отвечал, что пока не готов. И это было правдой: не хотел оказаться там лишь праздным туристом. Наконец, на исходе минувшего лета, я решился на знакомство со знаменитым «Пушкинским уголком».

Ехал из Санкт-Петербурга через Псков, в котором когда-то проходил армейскую службу. Здесь, в черёхинских казармах, я взрослел: ползал с автоматом по мокрому снегу и грязи, мерз как суслик при укладке парашютов, терпел «лишения и тяготы», а также впитывал дух глубокой старины псковской земли.

Вспоминаю вечерние прыжки с парашютом, прямо на сверкающий огнями город. Где-то там ― желанная свобода: гуляют девушки, их обхаживают молодые люди, отовсюду раздается музыка, им весело, радостно, а ты... Когда мы возвращались в воинскую часть и нас провозили через Псков, я закрывал глаза, чтобы всей этой жизни не видеть. И вот я здесь, спустя двадцать лет.

Первым делом помчался в Черёху. Увы, дальше ворот меня не пустили, несмотря на уговоры и просьбы хотя бы одним глазом взглянуть на места своей службы. Единственное, что я успел увидеть, ― несколько десантников в голубых беретах. И, знаете, это были... женщины! Они уже не только нас рожают, кормят, учат и лечат, но и готовятся защищать. Что бы сказал, увидев это, покойный Василий Филиппович Маргелов, легендарный командующий воздушно-десантными войсками?

Рядом с воинской частью, в поселке, где проживают семьи офицеров, отыскал своего полковника, под началом которого служил и которого даже называл папулей. Эрнест Арменович по-прежнему бодр и, кажется, совсем не изменился за два десятилетия. Зато изменилось все вокруг. Полк, некогда гордость ВДВ, представляет собою жалкое подобие той могучей силы, которой хвастались высшие военные чины и политики: вооружение времен Второй мировой войны, подготовки нет, прыжков с парашютом тоже, нет и учений, и даже кормить солдат нечем...

«Кто виноват? ― спрашивает отставной офицер. ― Сионисты, ЦРУ, демократы, коммунисты?»

Но кто же знает, товарищ полковник? Кто знает?

Когда-то полк содержал подсобное хозяйство. Таких свиней выращивали, каких сейчас и не сыщешь. Под стать аппетиту розовощеких воинов, иные из которых могли разломать кирпич о собственный лоб. А какие могучие были в хозяйстве хряки, которыми гордился пожилой подполковник Меркулов, заместитель командира по тылу. Сейчас рассказывают, что даже и сухпайков нет, а солдат кормят прямо с машины, которая ежедневно привозит еду невесть откуда. Да так кормят, что уже и не спросишь с воинов, почему плохо бегают, неметко стреляют, слабо дерутся...

Где же ты, мой знаменитый черёхинский полк? Остаются ли в строю твои удалые офицеры ― искусные вояки, умелые командиры и галантные кавалеры? Живы ли, здоровы твои лукавые и предприимчивые прапорщики, на которых держался тыл? Продолжают ли сходить с ума от твоей десантуры псковские барышни? Видны ли еще в голубом небе Псковщины твои белоснежные купола, заслонявшие собою солнце, и услышу ли еще хотя бы раз на твоем плацу героическую и бессмертную песню?

 

Наверх же, товарищи, все по местам!

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый "Варяг",

Пощады никто не желает...

 

В Пскове я встретился со своим приятелем, литературным критиком. К моей радости, он согласился поехать со мной в Пушкинские Горы и показать, где и что там находится. По дороге он говорил о природе псковского края, о селениях и местных достопримечательностях, показал дорогу, по которой в зимнюю стужу везли гроб с телом Пушкина. Представляя эту печальную картину, я жал на газ, чтобы поскорее добраться до заветного «уголка».

― Ну, сколько же еще? ― спрашивал я через каждые пять минут.

― Скоро, скоро будем! Потерпите, ― отвечал мой приятель. Кажется, он волновался не меньше.

Ожидание встречи с пушкинскими местами было столь велико, что, когда наконец мне показали выглянувшие из-за холма Пушкинские Горы, я оторопел.

― Вот это?

― Да. Вон они, видите?

― Где же, где?..

Вглядываясь в горизонт, я видел лишь какие-то невзрачные и едва различимые лесистые холмики...

Два дня находился в заповедных местах. Кроме Пушкинских Гор, побывал в Петровском, Михайловском и Тригорском, осмотрел окрестные деревни, прогуливался по знаменитым липовым аллеям, стоял над рекою, глядел на озера, ко всему прислушивался, во все всматривался и... почему-то ничего не слышал и не видел.

Вспоминаю, что первым делом поспешил в Святогорский монастырь, к могиле поэта. Как назло, именно в это время туда подошла шумная группа туристов. Побыть одному не удалось, но чуть позже пошел сильный дождь, который разогнал туристов и позволил мне остаться у могилы в одиночестве.

Я неотрывно вглядывался в основание памятника, пытаясь мысленно проникнуть сквозь толщу гранита. Но никакого отзыва не находил.

«Как же так? Почему не исходит ничего от могилы Пушкина? Почему не чувствую его присутствия?» ― задавался я вопросами, но ответом было лишь безмолвие, словно Пушкин закрылся, отвернулся, загородился, и не только тяжелым могильным камнем.

После Святогорского монастыря мы с приятелем проехали в Петровское и бродили по вековым липовым аллеям, любовались озером, затем доехали до Тригорского и прогуливались по ухоженному парку. За два дня я побывал во всех окрестностях с надеждой уловить тень невидимого мне пушкинского духа, но ни в чем и нигде его не находил. Я даже не остановился, когда проходил через Михайловское. Может, потому, что оно представляло собой обыкновенную стройплощадку? Аллея Керн показалась искусственной, если не сказать ― мертвой. Отреставрированное или, скорее, полностью восстановленное Тригорское ― с парком, прудами и свежевыкрашенным длинным хозяйским домом ― выглядело тоже декоративным.

«Где же тут Пушкин?» ― допытывался я у своего приятеля, который, отдаю ему должное, старался не навязывать свои ощущения, но лишь молчаливо (и, кажется, с интересом) за мною наблюдал, отвечая на бесчисленные и, наверное, нелепые вопросы.

За два дня я лишь дважды почувствовал нечто особенное. В первый раз, когда мы поднялись на небольшой холмик, называемый Савкиной Горкой, и оттуда смотрели на озеро, извилистую Сороть и на такие же извилистые желто-зеленые луга, освещенные движущимися лучами солнца. Картину оживляли плывущие по небу облака, стада коров на лугах и фигурка женщины, которая полоскала белье в реке.

Во второй раз я испытал необычное чувство у деревни Воронич. Мы пытались пройти в Тригорское со стороны Сороти, но мешали болотца. Обходя их, мы поднялись к древнему кладбищу, прошли через него, спустились вниз и, петляя между холмами, поднялись на один из них. Здесь, проходя по сокрытым тенью вековым тропинкам, как нигде, чувствуешь старину.

Вот, пожалуй, и все, что запомнилось после первого посещения «Пушкинского уголка». Так и уехал, ничего не поняв, почти разочарованный. Ещё мне показалось, что в нескольких километрах в сторону от Пушкиногорья ландшафт уже совсем иной, природа более статичная. Впечатление такое, будто покинул кратер вулкана. Только вулкан этот не имеет сопки для выхода огненной лавы наружу и потому невидим, но лишь ощутим…

По возвращении в Москву я всё чаще признавался себе, что природа Пушкиногорья захватывает меня и не отпускает, что все эти «подвижные картины», невзрачные пейзажи и унылые дождливые виды продолжают кружиться в моей голове и постепенно, медленно, но уже невозвратно пробиваются к сердцу…

Спустя несколько дней я разглядывал фотографии, которые безо всякой цели снимал в Пушкиногорье, и понял, что уже никогда не смогу жить без этих мест. Только теперь до меня дошел смысл бесконечно искренних строк:

 

...Люби мой малый сад и берег сонных вод,

И сей укромный огород

С калиткой ветхою, с обрушенным забором!

Люби зеленый скат холмов,

Луга, измятые моей бродящей ленью,

Прохладу лип и кленов шумный кров...

 

С этого часа я стремился вернуться туда и понять: почему же не увидел того, что явилось ко мне после? Или мое воображение, дополненное пушкинскими стихами и ореолом Святых Гор, сделало свое дело, внушив то, чего в действительности нет?

Кроме того, я хотел узнать: чем и как живут люди вокруг праха Пушкина? О чем они думают, как разговаривают, что их заботит? Отражается ли на их жизни близость того, кто больше, чем кто-либо, смог выразить в своем творчестве и в себе самом ― нашу Россию, и если отражается, то как? Или теперь это другая жизнь и совсем иное бытие, бесконечно далекое от времен Пушкина?

Спустя две недели после возвращения из Франции я отправился в Пушкинские Горы.