Хроники безвременья

Хроники безвременья

 

Заключение

 

Почему наша книга названа «Хроники безвременья»?

О «безвременье» мы попытались более менее обстоятельно рассказать во второй главе, а «хроники» в названии от того, что книга пост­роена на фактическом материале, взятом из периодических изданий, и может считаться документаль­ной.

Если мы говорим о нашем времени, как о планетарном взры­ве, разметающем огромную страну-планету и с нею ― жизнь каж­дого из нас, то нас больше интересуют не отколовшиеся от этой планеты куски-метеориты, а её микрочастицы, так называемая звездная пыль. Из неё, собственно, и состоит наша жизнь.

Вот почему для нас важны частности, отдельные и, на пер­вый взгляд, совсем незначительные эпизоды, попавшие на страни­цы газет лишь потому, что показались любопытными, забавными, обескураживающими и опубликованы во многом для того, чтобы развеять скуку обывателя. Прочел ― забыл…

Между тем, по словам Достоевского, «без единичных слу­чаев  не осуществишь и общих прав».

Эта книга, ― попытка обратить внимание читателя на ту сложную материю, от имени которой испокон веков вещают, кля­нутся, расправляются, сводят счеты и священнодействуют силь­ные мира сего ― на наш народ, такой какой он есть сегодня, сейчас, и каким, быть может, никогда не будет.  Не  должен  быть.

Мы также видим, как влечёт многих Политика ― обезличен­ная тетка, за которой скрывается её вполне узнаваемая сест­ра-искусительница ― Власть. Стремление быть «во главе и над всеми» многих заботит сегодня больше, чем собственная вменя­емость. Этой книгой мы хотели бы обратить внимание алчущих власти, по крайней мере, некоторых из них, на тот странный «субъект» политики, с которым, так или иначе, им придётся иметь дело.

Искать первопричины наших бед в «плохой власти» ― мало­интересно, даже скучно. Власть наша и без того заслужила мно­го внимания: от кратких эпитетов ― до фундаментальных исследо­ваний. Оставим кесарю кесарево. Задумаемся над другим: «Что еще должен пережить наш на­род, чтобы перестать мириться со своим унизительным существо­ванием? Какие еще трагедии и "новые" уроки у него впереди? Или, может, мы обречены, и тогда на все времена останется прав Бертран Рассел, убеждавший, что "персонажами Достоевско­го" иначе, как есть и как всегда было ― управлять нельзя?»

Сколько раз, на сетования по поводу нашей безбытности, каждому из нас приходилось слышать уверенно-обреченное: «Здесь иначе быть не может!»

И вот, одни говорят: «Мы призваны жить в этой стране!»

Другие: «Нет, скорее приговорены...»

Третьи:  «Идите все к черту!»

 

                                                  *   *   *

 

Но вот, уже слышатся укорительные вопросы: «Почему это мы, такие, какие есть, "не должны быть"?» «Кто вообще даёт право на такие приговоры? Почему имеют право на то, что бы быть,― все остальные: скажем, цивилизованные шведы или французы, или даже какие-нибудь дикие племена? Почему мы опять ударяемся в апо­калиптику?»

И тут же глубокомысленные добавления:

«Пора понять, что все происходящее с нами, включая нашу сегодняшнюю "безбытность", и есть само наше бытиё. И другого бытия здесь, у нас, быть не может, и не ждите ничего большего или лучшего. Благодарите Господа, что хоть это осталось, что еще не все погибло, растлено, разграб­лено и обескровлено... Не толкайте людей в неизведанный мир соблазнительных утопий. Оставьте все как есть и не насилуйте народ своими иллюзорными представлениями о "всеобщем благо­денствии", об эпохе "равенства и братства", наконец, о "демок­ратии и цивилизованности". Не будет здесь ничего этого, а только еще хуже станет, если все это еще и еще раз пытаться претворять в жизнь через наш же народ.

Нет и не может быть в нашей стране иных скреп, кроме лжи и насилия, с помощью которых только и возможно обуздать воль­ногуляющую стихию народного безумства.

Нет и не может быть у нас иной общенациональной идеи, кроме имперской, замешанной на великодержавной исключитель­ности России и её народа, и не состоится никогда у нас иной кумир, кроме как бесчувственный держиморда.

Не было, нет и невозможны вообще для нас "цивилизован­ные" правовые рамки и уже реализованные кем-то политэкономи­ческие конструкции. Мы особенны оттого, что обособлены и иск­лючительны тем, что исключены.

Поэтому, оставьте все как есть и этим проявите не только разум свой, но и милосердие.

Кто это мог выдумать, что "будущее России будет произ­растать её провинцией", и еще более того ― Сибирью? Какой ум­ник?

Оттуда, из глубины катастрофически необустроенного и разноплеменного пространства, может "произрастать" лишь пер­вородная дикость. Не консерватизм ― а реакционность и патоло­гическое упорство в неприятии... нет даже не нового, но просто чего-то иного. И все что здесь с нами сегодня, сейчас проис­ходит ― с насилием, воровством, безнравственностью ― может, и есть Промысел Божий, спасительный для всего остального чело­вечества очистительный процесс самопоедания опасного для пла­неты организма.

Кому могла придти в голову навязчивая идея о "приходе" в нашу жизнь и нашу политику нового поколения, нравственно чис­того, социально неизуродованного, способного соединить в себе масштаб насущных для страны проблем и свои собственные воз­можности? Откуда им взяться?

У нас, на смену седым и замороченным (и заморочивших всех других) "шестидесятникам", вслед за моложавыми и велере­чивыми мерзавцами из растворившегося в долларах комсомола, приходят и уже пришли такие "агнцы", что и волкам делать нечего.

Не было и нет никакого "десятилетия реформ", как не было до них революций, реформаций, переломов и перегибов... Это фитишизированный миф самонадеянных политических временщиков и их околонаучных адептов.

И нынешние "реформы" ― посмотрите внимательнее! ― лишь опрометчивая попытка разломать одно единственное звено в кованной цепи,  на которой испокон веков удерживается роковая и кровавая российская  н е м е н я е м о с т ь.

Сколько светлых голов разбилось об эту великую и непоко­лебимую стену, дерзая её пробить! Какие только лжепророки, сметая все на своем пути и сея смерть, не карабкались по этой отвесной стене и уже даже взбирались на неё... Где они все?!

Не пришло ли время остановится у подножья?

Остановиться и, склонив голову, помолчать. Может быть, это есть наша "стена плача" и возле неё будет наш вопль по уходящей в никуда России, по этому, так и не узревшему Исти­ну, народу, по несбывшимся мечтам и несостоявшимся надеждам со всем этим "светлым будущим" ― коммунистическим, демократи­ческим, по всем прочим?..»

 

                                                     *    *    *

 

Что ответишь на эти непростые вопросы, порожденные толь­ко что написанной книгой и, в свою очередь, саму эту книгу породившие? Как и чем возразить на эти вызывающие тирады, ес­ли только не добавить к ним еще чего-то своего?

Оставим эти вопросы читателю. Останемся с верой в то, что выход у России есть, что страна наша имеет будущее и оно много лучше, чем её прошлое. Но откуда произойдет первый луч надежды, как он сумеет зажечь уже, кажется, совсем потухшие на­ши сердца и вернуть разум ― не знает сейчас никто. Никто, кроме Бога.

Но, уповая, на Него мы не перестаём искать, и поэтому ещё раз вернемся к тому, с чего мы нашу книгу начали: в дале­кий таежный поселок Амгунь и к живущей там девочке, совершив­шей свой, поистине не детский, подвиг для нас, показав и жи­телям заброшенного в тайге поселка, и вообще всем, что сооб­щество живых людей, пусть жестоких, огрубевших, равнодушных и циничных ― все же лучше царства диких зверей и мертвого холо­да.

Возвратимся еще раз и к вопросами: зачем и к кому она вернулась? Почему и для чего ей, обречённой на верную гибель, была сохранена жизнь?

Неужели лишь для того, чтобы Олесю этой жизни лишили из-за чьей-то жестокой забавы? Или, может, для того, чтобы од­нажды ею овладел насильник? Или осталась она жить для того, чтобы в недалёком будущем, родив в муках ребёнка, потерять уже его: в водовороте ли нашей жестокой жизни, или от рук бандита-убийцы, или от пули снайпера на чужой войне?

Как скоро наступит день, когда Олеся, лишившись надежд, проклянёт тот спасительный для себя час, когда вновь верну­лась к людям? И что мы, люди, ещё успеем сделать для того, чтобы это проклятие не случилось?

Как истинный праведник, она явилась тихо, незаметно, в стороне от городского шума, вдали от кичливой и позолоченной «благодати». В лице этой девочки к людям, не только из таёжного посёлка, вернулась надежда и редкостный шанс на спасение.

Для этого нужно немногое. Лишь не разубеждать её в том, что она, по воле Всевышнего, сумела показать нам: мы, люди, ― все же лучше зверей. А вот это-то мы и не сможем совершить, оставаясь прежними, неизменяемыми, словом, такими, какие мы сейчас есть.

Таёжный ребёнок этот, и другие наши дети, ― вот аргумент в пользу того, что мы не должны, не имеем права, оставаться прежними.

 

                                                        *   *   *

 

15 февраля 1995 года в «Известиях» была опубликована любопытная заметка под заголовком ― «В Екатеринбурге умер старейший со­ветский крокодил». Этот трехметровый зелёный старик скончался от сердечного приступа в возрасте 115 лет.

Я помню этого кро­кодила по своим частым посещениям свердловского зоопарка. С тех пор прошло много лет.  Крокодил забылся, и вот та­кая, грустная, весточка из прошлого.

Вечером я решил позвонить историку Михаилу Яковлевичу Гефтеру, с тем, чтобы договориться с ним о встрече и чтении ему новых глав из этой книги, да ещё хотелось сообщить ему об этом странном нечаянном «возврате» в прошлое: кто лучше Гефтера понял бы мои переживания о конце крокодила из юности… На мой звонок никто не ответил. А еще через час мне сообщили о смерти Михаила Яковлевича от очередного обширного инфаркта… Что ж вы так,  мои старые добрые крокодилы!..

Я беру на себя смелость посвятить эту книгу своему старшему другу и учителю Михаилу Яковлевичу Гефтеру.

   

 Также благодарю тех, кто помогал мне в напи­сании и издании этой книги, давал ценные советы и важные ре­комендации. Среди них: Л.И.Невлер, А.М.Ларина-Бухарина, З.И.Эльбаум, Ю.Ф.Карякин, П.Х.Зайдфудим, С.А.Ершов, Е.А.Смотряева, Г.А.Явлинский, Г.В.Хазанов, Л.В.Карпинский, Л.М.Краснер, И.Г.Баннов, Р.И.Гаврилов, А.Б.Соколов, В.К.Громов, К.О.Ильин-Адаев.