Хроники безвременья

Хроники безвременья

 

Глава VIII. Гуманистический почин с мёртвыми детьми

 

Мы уже отмечали, что вместе со страной «разбегается» и её народ. Оказавшись внутри вселенского взрыва, люди «разбе­гаются» и между собой, и внутри себя, «разбегаются» во време­ни и пространстве, в успехе и поражении, в добре и зле, стра­хе и отваге. Между «разбегающимися» полюсами ― все увеличива­ющийся диапазон и мы уже не раз подробно наблюдали его в на­шей книге.

Но можно ли коротко, лишь на одном примере показать один из полюсов, надеясь, что другой полюс ― внутри читателя?

Уже не раз говорили о том, что политикам и не только по­литикам, но вообще всем, надо наложить табу на вовлечение де­тей в свои взрослые игры. Видимо, в полной степени от этого не избавиться никогда. Будут могущественные дяди перед телекаме­рами детишек и по щекам хлопать, и на руки брать, и конфетами угощать... Но вот, кажется, дожили до того, что и живых детей для этого мало. В телеанонсе на 20 августа 1994 года можно было про­честь: 17.10. «Могила неизвестного ребенка». Продолжитель­ность 10 минут.

Что же это за страсти нам пообещали? О чем может идти речь в телепередаче с таким названием?

Оказалось, вот о чем.

Писатель и тележурналист Генрих Боровик решил рассказать телезрителям о ветеранах Великой Отечественной войны. О том, что  их становится все меньше и надо бы достойно отметить 50-летие Победы; о том, что этот юбилей, возможно, последний для непосредственных участников войны и надо постараться сде­лать его запоминающимся. Писатель говорил также о страшных кровавых конфликтах в странах бывшего СССР, о том, что такое развитие событий никто не мог предположить даже в страшном сне, о том, что люди стали жестокими, адаптировались к крови, а, значит, могут пролить её ещё и ещё. Больше всех, естествен­но, страдают дети, которые становятся беспризорными или вооб­ще гибнут под пулями и снарядами воюющих между собой взрос­лых. Надо положить этому конец, справедливо считает писа­тель.

Ведь пока политики витийствуют, а народ, тот что не во­юет, безмолвствует, ― гибнут дети. И наша интеллигенция должна что-то с этим делать. Например, нужна гуманистическая инициатива. Не «снизу», не «сверху», а как бы со стороны, от того, кто по самой своей профессии больше всех обеспокоен за судьбу страны, её народа и, конечно, детей.

Так вот! Обняв двух детишек прямо у могилы Неизвестного солдата писатель-гуманист предложил соорудить не помпезные гранитные склепы, вроде того у которого сейчас стоит, а этакие скромные холмики... над могилами убиенных детей, при­чём, обязательно неизвестных. А на холмиках так и написать: «Могила неизвестного ребенка». Сооружать такие холмики надо в каждой точке кровавых конфликтов. Чтобы взрослым стало не по себе, чтобы увидев, чем заканчиваются их разборки ― они повинились и никогда впредь не поднимали руку друг на друга. Вид скромной могилки ребенка, да еще и неизвестного, за­дев за живое больших дядь и теть, должен помочь нам всем по­кончить с непримиримостью на нашей многострадальной земле.

Почин неплох, хотя кто-то в свое время и отказывался строить счастье человечества на слезинке ребенка. Смалодушни­чали тогда. Поплакал бы мальчик, глядишь и в счастье бы въ­ехали. А так опять воюем.

Инициативу можно было бы одобрить и даже поддержать на высоком уровне, но вот вопрос: как быть с детьми ещё не мертвыми, неубитыми, небезвестными? Холмики для примирения нас, взрослых, нужны и немало (они писателем как бы уже зака­заны), а вот детишек для холмиков еще нет. Вот беда-то!

Глубокий и скорбный смысл в могиле Неизвестного солдата ― понятен. Сотни тысяч солдат пропали без следа в страшной мясорубке и теперь каждый, кто потерял своего близкого в той войне и не может найти, мысленно видит в Неизвестном солдате своего не пришедшего с войны деда, отца, брата, мужа, друга.

Но мать, у которой на войне пропал сын и которая отчая­лась его найти, ― видела в могиле Неизвестного солдата, прежде всего, могилу своего сына. В этом случае Неизвестный солдат в действительности становился еще и ребенком. Ее ребенком. Это значит, что он обретал до боли знакомые черты, родную плоть, наконец, дорогое имя... Он переставал быть Неизвестным. Как же важно все это понять!

И как же надо быть от этого далеко, чтобы стоя уже у мо­гилы чьего-то ребенка, востребовать новые могилы во избежа­ние последующих.

«Неизвестный ребенок», как символ, ― противоестественен. Такого не бывает. Ребенок всегда рядом с матерью и в качест­ве символа от неё неотделим. Видели ли вы где-нибудь изобра­жение Младенца-Иисуса без Марии?

Смерть ребенка, независимо от его возраста, ― есть нераз­дельное горе матери. Это горе столь индивидуальное, столь личное, что разделить его с нею невозможно, пусть даже зары­дает вся страна. Сама скорбящая мать, а не погибший ребенок, превращается в символ горя. Без неё, как бы и смерть не смерть.

В августе передача прошла по ТВ, а в декабре страна ока­залась ввергнута в войну. Посмотрите внимательнее на матерей, потерявших своих сыновей в Чечне. Кто сможет разделить их го­ре, какая страна, какой народ?

― Мне не нужна никакая Россия без моего ребенка, ― гово­рит, рыдая, мать, не теряющая надежду найти живым своего сына в Грозном.

В Чечне, и с той, и с другой стороны, ― окажется много «неизвестных» детей. Может, много больше, чем «требовалось» писателю для «гуманистической инициативы». Их будут до конца своих дней искать и ждать матери, для которых никаких «неиз­вестных» детей нет. Как не существует для них понятий вроде «учтенных потерь». Есть Пети, Саши, Васи... Спросите у этих матерей: которая из них согласится с доводами писателя-гума­ниста и отдаст нам в символы своё родное дитя?