Очерки об англо-американской музыке. Том 2

Очерки об англо-американской музыке. Том 2

 

Глава третья. Шотландия

 

Пришел ли ты пасти овец

Со мной в тиши лесной, брат,

Иль с поля битвы ты беглец

И видел страшный бой, брат?

Бой Шерамурский был жесток.

Кровавый пенился поток,

Нам страх сердца сжимал в комок.

Такой был гром. И напролом

В лохмотье клетчатом своем

Шотландцы мчались в бой с врагом,

Что пришел из трех краев, брат…

 

                                                  Роберт Бёрнс. Шерамурский бой

 

 

В 1967 году, возможно, перед тем как провести сессии с Sweeney’s Men для Transatlantic, независимый звукоинженер Билл Лидер предпринял еще одно значительное дело: он направился на север Шотландии, где записал песни и баллады из уст старых мастеров. Он уже имел опыт работы с северо-шотландскими исполнителями. Еще в 1959 году, в Эдинбурге, он записывал Джинни Робертсон, а в 1965 – певческое семейство Кемпбеллов. Правда, последних он записывал в Бирмингеме, куда переехала эта семья. Теперь же Лидер отправился непосредственно в Эбердин. Вот что он писал об этом самом северном регионе:  

 

«Такого явления, как Фолк-Возрождение, на северо-востоке Шотландии, по сути, не было. Здесь пели всегда, и этой небольшой части страны мы обязаны появлением огромного количества народных баллад, песен и великолепных исполнителей, а также собирателей ценнейших и богатейших коллекций фольклорной музыки и преданий. Северо-восточная Шотландия оценивается многими исследователями народной традиции как сокровищница, а Эбердин – её главный город.

Бесспорно, географические и экономические факторы сыграли свою роль в создании и сохранении сокровищ фольклора. Веками этот район оставался достаточно благоприятным и стабильным, индустриальная революция не оказала серьезного влияния на жизненный уклад населяющих его людей. Суровые климатические условия и изолированность сформировали у жителей сильный индивидуальный характер, чувство личной сопричастности и трепетное отношение к яркому фольклорному наследию.

Другой фактор – постоянное проникновение представителей других культур. Это и бродячие ирландские фермеры, и обитатели высокогорий, которым местная традиция обязана гэльским влиянием, и многочисленные моряки с рыболовных судов, фрахтующихся в портах по всему морскому побережью. И, конечно же, была здесь и своя местная народная культура, отраженная в огромном количестве песен и баллад, исполняемых фермерами или рыбаками, собирающимися вместе для сопереживания, увеселения и развлечения…»[1]

 

Спустя несколько месяцев после поездки Билла Лидера в Эбердин, на Topic была издана пластинка “The Travelling Stewarts” (Странствующие Стюарты), которая дает представление о подлинном звучании шотландских народных песен и баллад. Безукоризненно исполненные и мастерски записанные, они переносят на несколько веков в прошлое, к началу промышленной революции и драматическим социальным потрясениям, ею вызванным, когда десятки тысяч шотландских семей были разорены и изгнаны со своих исконных территорий, а их благодатные земли были заняты под пастбища для овец.

 

…История странствующих шотландцев, а значит, и история их песен, уходит корнями в середину пятнадцатого века или даже на сто лет раньше, к тому роковому дню, когда под натиском турок пал Константинополь, а с ним прекратила существование Восточная Римская империя. Крах тысячелетней цивилизации привел к уничтожению древних восточных торговых путей, по которым доставлялось сырье в бурно развивающиеся средиземноморские города-государства. Экономика Венеции, Генуи, Милана оказалась подорванной, а центр международной торговли переместился к Атлантике и далее на север. Пришел час Англии!

Шерсть становится главным товаром, вывозимым с острова в Европу. С падением Константинополя ее вывоз возрос в десятки раз, а это значит, что разведение овец оказывается самым прибыльным делом для местных крестьян, которые из земледельцев превращаются в скотоводов. Отныне экспансия и вытеснение мелких землевладельцев – определяющий фактор развития экономики на многие десятилетия. Естественным направлением этой экспансии явился север острова и соседняя Ирландия. На осознание того, что вывозить из страны следует не сырье, а готовый продукт, ушло не так много времени. Уже в начале XVI века сукна вывозили больше, чем шерсти, а к середине века – суконная промышленность являлась доминирующей в экономике стремительно развивавшейся Англии. Поскольку потребность в сукне возрастала, в её производство потекли деньги. Мелкое производство вытеснялось крупным, а это, в свою очередь, требовало всё большего количества сырья и новой дешевой рабочей силы. В это время английское сукно экспортируется в Россию, в её отдаленные области, включая Сибирь. Суконщик и ткач становятся главными фигурами, а суконная промышленность – локомотивом, тянущим за собой экономику Англии. «Каждый обыкновенный суконщик дает работу многим сотням бедняков», – говорил о суконоделии современник[2]. В свою очередь, бедняки множились в результате насильственного обезземеливания крестьянства. Именно тогда появилось слово «огораживание». Овца превратилась в «священную корову» будущей Империи. В начале XVII вывоз из страны даже одной овцы был запрещен и квалифицировался как тягчайшее преступление. Согнанные со своих земель крестьяне становились бродягами и подавались в города, которые росли, как грибы после дождя. Выдвинулись Бирмингем, Манчестер, Шеффилд; новые крупные порты – Ливерпуль, Блэкпул; усиливался флот; словом, развивались новые отношения, требовавшие социальных, политических и религиозных реформ и трансформации государственного устройства. Разумеется, весь этот технический прогресс сопровождался бесчисленными восстаниями, гражданскими войнами, дворцовыми интригами, массовыми казнями и чудовищным насилием, прежде всего против соседей – Шотландии и Ирландии, – ставших первыми колониями Империи. Всё это – захватывающие и кровавые страницы мировой истории. Выжить в такой стихии было непросто и монархам, и беднякам из шотландских городов и деревень.

Большинство из оставшихся без крова и средств к существованию были вынуждены отправиться в промышленные города на заработки. Но были и такие, которые предпочли странствующий образ жизни, на полном серьезе причисляя себя к цыганам, некогда вышедшим из северной Индии и Пакистана. Большинство из них приняли фамилию почитаемых ими казненных коронованых Стюартов – Марии и Карла I.[3] Они жили в кибитках, в знак протеста одевались в клетчатую ткань и передвигались небольшими караванами по дорогам северной Англии и Шотландии. Чтобы заработать на жизнь, они производили и продавали домашнюю утварь – метла, циновки, горшки, корзины и прочие предметы обихода, пока технический прогресс и фабричное производство не лишило их и этого. Разумеется, эти странники были противниками новых порядков и устоев, но их консерватизм распространялся не столько на политику, сколько на культурное наследство, которое некогда унесли с собой их отцы и деды. Оказалось, кибитка, ставшая их передвижным домом, была единственным местом, которое позволяло простолюдину-ремесленнику сохранить социальную индивидуальность и национальную идентичность, в то время как воцарившееся обобщенное производство (цех и фабрика) перемалывало всякого, нивелируя личность, подавляя индивидуальность.

Когда технический прогресс и массовое производство отняли у странствующих шотландцев возможность заработка, многие оставили кочевой образ жизни и пополнили бесчисленные ряды пролетариев. Но нашлись и те, кто остался верен Дороге и Странствиям. Единственное, что у них не отобрали и чем они могли заработать на жизнь, – их песни и баллады. Разъезжая по стране, они останавливались в городах и пели в пабах, на ярмарках или просто на улице, наводя смертельную тоску на рабочий люд, который улавливал в этих балладах связь со своим прошлым, с корнями, казалось, навсегда утерянными. Кибитка с музыкантами уезжала, а песни оставались. Было трудно запомнить слова, но запоминалась мелодия, и на неё уже сами рабочие сочиняли стихи и пели в своей среде. Так появились поэты-ткачи… Возможно, поэтому существует столько разных текстов на одну и ту же мелодию!  

Итак, пропадали оригинальные тексты, забывались имена кочующих певцов, но не терялась мелодия, не стиралась память о безвестных музыкантах, запоминались выражения их лиц, пластика движений. Эта память сохранилась до XX века. Во многом благодаря энтузиастам, которые еще в начале столетия выискивали в отдаленных уголках Британии полузабытые песни и танцы; записывали тексты со слов стариков-фолксингеров; издавали эти тексты в специальных журналах, сборниках, песенниках; образовывали общества любителей народной песни и танца; а когда появились первые звукозаписывающие аппараты – записывали пластинки, создавая бесценные фонотеки.

Пример Шеймуса Энниса в Ирландии показывает, что работа по сбору народной музыки не прекращалась даже во время второй мировой. А после войны фольклористы свой поиск усилили. В это время проявилась подвижническая деятельность Питера Кеннеди, который собирал архив народной музыки для радио BBC, и американца Алана Ломакса – руководителя Архива Американской Народной Музыки при Библиотеке Конгресса (the Archives of American Folk Music at the Library of Congress). Их полевые записи за пятнадцать послевоенных лет легли в основу уникальной серии “The Folk Songs of Britain”, состоящей из десяти альбомов, изданных сначала в США (Ceadmon), а в 1961 году – в Англии (Topic)[4]. Певцы и музыканты из самых отдаленных уголков Ирландии, Шотландии и Англии были собраны, чтобы представить миру подлинное звучание народных баллад и песен. Большинство из них уже глубокие старики, так что их бесценные голоса уловлены в последний момент…

Вся история народов Британских островов, вековые драмы и злоключения, радости и горе, любовь и страдания, гибельный голод, смерть и разрушения – все уместилось в песне, которую бережно и смиренно донесли до нас народные певцы и музыканты, едва не оставшиеся безвестными и неуслышанными.

Николай Гоголь, наш самый чувствительный и проницательный художник, наше горькое зеркало, в котором мы, русские, впервые узнали себя неискаженными, мастер слова такой нежности и силы, что его прозу принято считать поэзией, а самого писателя – поэтом, так писал о народной песне:

 

«Я не распространяюсь о важности народных песен. Эта народная история, живая, яркая, исполненная красок, истины, обнажающая всю жизнь народа. Если его жизнь была деятельна, разнообразна, своевольна, исполнена всего поэтического и он, при всей многосторонности ее, не получил высшей цивилизации, то весь пыл, все сильное, юное бытие его выливается в народных песнях. Они – надгробный памятник былого, более нежели надгробный памятник: камень с красноречивым рельефом, с историческою надписью – ничто против этой живой, говорящей, звучащей о прошедшем летописи…»

 

Гоголь писал о малороссийских песнях, но ведь он – писатель русский, а значит, думал и писал о великой беде, о нескончаемом горе, о непреодолимых напастях, и потому сказанное им в полной мере относится и к шотландским, и к ирландским, и ко всем прочим песням, сочиненным народами, которые, подобно окраинным землям Российской Империи, угнетались и нещадно унижались как иноземцами, потому что первыми держали удар, так и метрополией, которая, чтобы боялись чужие, жестоко била по своим… Николай Васильевич далее пишет о народных песнях:

 

«…Историк не должен искать в них показания дня и числа битвы или точного объяснения места, верной реляции; в этом отношении немногие песни помогут ему. Но когда он захочет узнать верный быт, стихии характера, все изгибы и оттенки чувств, волнений, страданий, веселий изображаемого народа, когда захочет выпытать дух минувшего века, общий характер всего целого и порознь каждого частного, тогда он будет удовлетворен вполне: история народа разоблачится перед ним в ясном величии»[5].

 

     Как сказано! «…История народа разоблачится…»

     И тогда окажется, что все карлы и кромвели, эдуарды и маргариты, елизаветы и генрихи, все «долгие», «короткие» и «пьяные» парламенты, конвенты и ковенантеры, виги и тори, кавалеры и инсургенты и все прочие – всего лишь набор ничего не стоящих разносочетаемых звуков, более или менее знакомых и оттого труднопроизносимых, и только живая песня, рожденная горем или радостью в толще веков, в глубине неведомого нам народного быта, передаваемая из уст в уста, переносимая от души к душе, способна тронуть и нашу душу, смягчить и наше сердце, призывая нас в свои наследники, и если мы действительно живы, то обязательно услышим эту песню, отзовемся и запомним её, чтобы передать тем, кто придет после нас. В этом смысле Англии, Шотландии и Ирландии повезло больше других. Здесь нашлись и наследники, и продолжатели…

                

В 1953 году Алан Ломакс записал и издал в серии World Library of Folk and Primitive Music шотландские баллады в исполнении Джинни Робертсон, открыв миру великую фолк-певицу[6].

Джинни родилась в 1908 году в Эбердине и была младшей из пяти детей. Ее мать, Мария Стюарт (Maria Stewart), торговала с лотка, а отец, Дональд Робертсон (Donald Robertson), отслужил в армии тринадцать лет. Родители Джинни принадлежали к полукочевому народу Шотландии (Scottish Travellers). Мария родом из района Баллатер (Ballater), а Дональд – из Кемнэй (Kemnay). Отец умер, когда Джинни было всего девять месяцев. Мать вышла замуж во второй раз, за Джеймса Хиггинса (James Higgins). В 1914 году Джеймс, будучи резервистом, был призван в армию, а Мария стала заведовать небольшим складом в Галогейте (Gallowgate). Она была не только неутомимой труженицей, но и хорошей певицей. Во время первой мировой войны Мария в одиночку поднимала детей: днем работала, а вечерами передавала им музыкальные сокровища, которыми владела. Именно мать обучила Джинни множеству песен, часть которых позже стала известной всему англоязычному миру. Джинни также разучивала песни на игровых площадках своей первой школы в Олд Рэтрэй (Old Rattray), а в сезон сбора ягод, кем-то названным «самым большим неофициальным фестивалем в Шотландии», она собирала не только ягоды, но и песни из разных частей Шотландии, Англии и Ирландии. Хотя Джинни родилась в городе (в 1908 году в Эбердине проживали 320 тысяч жителей), в юности она вместе со сверстниками часто путешествовала вдоль берегов Дона (Don) и Ди (Dee), берущих начало в Грампианских горах (Grampian) и впадающих в Северное море у самого Эбердина. Во время этих странствий Джинни пела у костров, бывало, ночь напролет. По окончании школы Джинни трудилась сразу на нескольких работах, а в девятнадцать вышла замуж за представителя другой странствующей семьи – Дональда Хиггинса (Donald Higgins), в будущем выдающегося пайпера. Они жили в Эбердине, занимались торговлей в районе Бэнчори (Banchory) и покидали город лишь в летнее время: следуя семейной традиции, они жили в передвижном лагере. Все семейство Робертсонов-Хиггинсов было музыкальным: три брата Джинни были певцами, муж – пайпер, дочь – Лизи Хиггинс (Lizzie Higgins) – известная в Шотландии певица, так что дом был всегда наполнен песнями и друзьями.

Певицу «открыл» в 1953 году Хамиш Хендерсон (Hamish Henderson), шотландский поэт-песенник, переводчик, выдающийся собиратель и пропагандист фольклора. С этого времени жизнь Джинни кардинально изменилась. Последовали приглашения на радио и телевидение, а также в фолк-клубы и концертные залы по всей Британии. Благодаря записям Алана Ломакса и радиопередачам Питера Кеннеди, о певице узнали в Англии и за ее пределами. В том же 1953 году к ней приезжала Джин Ритчи и также записывала Джинни. У неё учились многие фолк-исполнительницы - Ширли Коллинз, Энн Бриггс, Рэй Фишер, Норма Ватерсон. А Мартин Карти, услыхав Джинни, говорил, что она «обладательница властного вокала, который буквально хватает за шиворот».

 

 

Действительно, когда Джинни поет, то невольно подчиняет своему драматическому вокалу, который «хватает» не только за шиворот, но и за душу. В 1959 году на Topic был издан лонгплей “The Great Scots Traditional Ballad Singers” (12T 96) со старинными балладами - “The Bonny Wee Lassie Who Never Said No”, “What a Voice”, “My Plaidie’s Awa”, “The Gypsy Laddies”, “When I Was No But Sixteen”, “MacCrimmon’s Lament”, “Roy’s Wife of Aldivalloch” и “Lord Lovat”, которые записал тогда еще начинающий звукорежиссер Билл Лидер. В 1968 году альбом был переиздан к юбилею певицы. В комментариях Хамиш Хендерсон [7] написал:

«Многие фольклористы, от Алана Ломакса до Питера Кеннеди, сталкиваясь с Джинни, искали слова, чтобы отразить её величие как истинно народной певицы. Они называли её "монументальной", "прекрасной", "героической"… Но, вероятно, Хершел Говер (Herschel Gower), молодой исследователь баллад из Теннесси, выразил это лучше всех, сказав: "Эх, если бы только Фрэнсис Чайлд мог слышать её!"»[8]

 

Three gypsies came tae oor hall door

An' O but they sang bonnie O.

They sang so sweet and too complete

That they stole the heart of our lady O.

 

For she cam tripping down the stairs,

Her maidens too before her O;

An' when they saw her weel-faured face

They throwed their spell oot-owre her O.

 

When her good Lord came home that night

He was askin for his lady O,

But the answer the servants gave tae him,

'She's awa wi the gypsy laddies O.

 

'Gae saddle tae me my bonnie, bonnie black,

My broon it's ne'er sae speedy O,

That I may go ridin' this long summer day

In search of my true lady O.

 

But it's he rode East and he rode West

And he rode through Strathbogie O.

And there he met a gey aul' man

That was comin through Strathbogie O.

 

'For it's did ye come East, or did ye come West,

Or did ye come through Strathbogie' O?

And did ye see a gay lady?

She wes following three gypsy laddies O.

 

'For it's I've come East and I've come West

And I've come through Strathbogie O,

And the bonniest lady that e'er I saw

She wes following three gypsy laddies O.

 

For the very last night that I crossed this river

I had dukes and lords to attend me O,

But this night I must put in ma warm feet an' wide

An the gypsies widin' before me O.

 

Last night I lay in a good feather bed

My own wedded Lord beside me O,

But this night I must lie in a cauld corn-barn

And the gypsies lyin a' roon me O.

 

For it's will you give up your houses an your lands

And will you give up your baby O;

And will you give up your own wedded Lord

And keep following the gypsy laddies O?

 

For it's I'll give up my houses an my lands

An I'll give up my baby O,

And it's I'll give up my own wedded Lord

And keep followin the gypsy laddies O.

 

For there are seven brothers of us all

We all are wondrous bonnie O,

But this very night we all shall be hanged

For the stealin of the Earl's lady O.[9]

 

Спустя девять лет после записи альбома “The Great Scots Traditional Ballad Singers” все тот же Билл Лидер, теперь уже именитый звукорежиссер, записавший к этому времени целую когорту классных музыкантов, создавший на своей кухне оригинальный саунд[10], отправился на север страны, чтобы в канун шестидесятилетия Джинни Робертсон записать её саму, родственников, друзей и даже соседей – представителей знаменитого кочевого семейства Стюартов. Это семейство – одно из наиболее почитаемых певческих семейств Европы. На Topic Records уже выходила их пластинка “The Stewarts of Blair” (12T 138), но тогда не удалось записать старшего из рода – Дэйви (Davy Stewart).

Как и все другие замыслы, Лидеру оказался по плечу и этот. Ему удалось запечатлеть в звуке самого Дэйви, его жену Белл (Belle Stewart), двоюродную сестру Кристину (Christina Stewart), дочерей – Шейлу (Sheila Stewart) и Кэти (Cathie Stewart), но главное – он записал Джинни Робертсон, Дональда Хиггинса и их дочь Лиззи Хиггинс. А еще – восьмидесятидвухлетнюю Мэгги МакФи (Maggie McPhee), так что мы, благодаря Биллу Лидеру и фирме Topic, можем слушать оригинальные версии песен, относящиеся к глубокой старине и ставшие одной из основ Фолк-Возрождения. Одно то, что интерес к этим песням проявили звукорежиссеры и производители пластинок, – чудо! Известно, что подобным изданиям обратились и молодые музыканты.

Не надо быть искушенным, чтобы признать структурное сходство баллады “McGinty’s Meal and Ale”, которую, шамкая, кашляя и посмеиваясь, поёт под концертину Дэйви Стюарт, с умопомрачительным хитом группы Led Zeppelin “Black Dog”. Также несомненно, что баллада “Donald’s Return to Glencoe”, которую с поистине детской выразительностью и старательностью поет Шейла Стюарт, напомнит планетарно известную “Hey Jude” Пола МакКартни. Дело здесь не в том, что рок-музыканты перенимали из фолка все, что только можно – они о пластинке “The Travelling Stewarts” могли и не знать, – а в том, что лондонские, манчестерские, бирмингемские, ливерпульские и прочие дети Британии в генах носили культуру своего народа. Они впитывали ее с молоком матери, а народная культура Британских островов порождена столькими трагедиями и драмами, что просилась однажды вырваться наружу и заявить о себе на весь мир…

 

…В феврале 2004 года мы с моей верной помощницей Светланой Брезицкой отправились в Шотландию, чтобы своими глазами увидеть страну, давшую миру столько певцов и музыкантов, а если повезет, то и встретить кого-нибудь из потомков странствующих семейств Робертсонов или Стюартов. Наш путь лежал в Эбердин. Этот отдаленный город встретил меня непрерывным моросящим дождем и всепоглощающей серостью, исходящей от беспросветной облачности, отражающейся в каменных зданиях, серой черепице крыш, окнах, брусчатке тротуаров и мокром асфальте. Все вокруг казалось холодным и неприветливым. Я надеялся увидеть тихий, уютный и архаичный провинциальный городок вроде наших Торжка или Опочки, с неторопливой и несуетливой жизнью, открытыми горизонтами и речкой посередине, а оказался зажатым в сером каменном мешке, посреди шумной и куда-то спешащей толпы. Какая здесь может быть Джинни Робертсон!?      

С такими безнадежными мыслями мы направились в городскую библиотеку. Там были немало удивлены нашим приездом из России, но, преодолев растерянность, все же пообещали помочь в поиске публикаций и, возможно, кого-то из родственников певицы. «Оставьте электронный адрес, и мы вам вышлем все, что у нас есть о Джинни Робертсон», – сказали нам. Я ответил, что не затем преодолел тысячи километров и истратил кучу денег, чтобы оставить в Эбердинской библиотеке свой адрес. Добавив, что в нашем распоряжении всего три дня, мы поспешили на поиски старых виниловых пластинок. В их поисках мы зашли в большой магазин по продаже CD, DVD и прочего современного музыкального товара. В разделе «фолк», который я внимательно оглядел, не было и намека на компакт-диск с Джинни Робертсон, а молодой продавец на вопрос о великой шотландской певице переспросил, не перепутал ли я её с Энни Леннокс (Annie Lennox)[11]. Я ответил по-русски: «Боже сохрани!» – и он, кажется, меня понял, после чего объяснил, где продаются виниловые пластинки.

В магазине, который находится в одном из подвалов в самом центре города, о существовании Джинни Робертсон, как мне показалось, узнали в момент произнесения мною ее имени. Тем не менее, молодой человек посоветовал заглянуть в магазин чуть позже, когда придет хозяин. Просмотрев пластинки, мы выбрались на улицу… К моросящему дождю добавился ветер, а лица прохожих, главным образом молодежи, стали невыносимы. Меня охватило отчаяние и жажда мести неблагодарному серому городу, который не хранит памяти о своей великой дочери. «Неужели и у нас в Саратове никто не знает о Лидии Руслановой, а в Магадане – о Вадиме Козине?» – думал я, представляя тверское село Медное, где на полуразвалившемся доме культуры прикреплена табличка, подтверждающая, что когда-то здесь выступал прославленный тенор Сергей Лемешев[12], родившийся в одной из окрестных деревень. Там каждый житель – от мала до велика – знает певца и гордится сопричастностью к его имени… «Ну и хорошо, что они не помнят Джинни! Тем хуже для эбердинцев и лучше для книги. Тем интереснее и живее будет она, если в ней найдется свидетельство столь откровенного невежества, и тем выгоднее будем выглядеть мы, русские, не только хранящие в памяти своей великие имена и чтящие дорогие нам могилы, но и делегировавшие одного из своих представителей (то есть меня) поклониться памяти выдающейся шотландской певицы!..» С такими замыслами я бесцельно бродил по чужому городу, вынашивая планы страшного отмщения эбердинцам за их беспамятство…

 

Между тем наступил вечер, и все то, что было серым, стало, как повсюду в мире, сине-черным. Мы вновь спустились в магазин виниловых пластинок, где нас ждал оповещенный о моих планах хозяин – Джим. Он сообщил, что уже занимается поиском родственников Джинни Робертсон. Ее дочь, Лиззи Хиггинс, уже умерла[13]. Есть внуки, но они никогда не видели свою бабку, тем более не знают, как она пела и как жила. Зато жив племянник – Стенли, сын старшего брата Джинни. Ему за шестьдесят, он знает все о своей великой тетке, выступает с лекциями о её жизни и творчестве и даже поет, но… как его разыскать? К тому же, говорят, в последнее время он себя плохо чувствует, никуда не выходит, ни с кем не общается… Джим обещал сделать все возможное, чтобы разыскать Стенли Робертсона (Stanley Robertson), а пока он готов отвезти нас за город, к активистам Общества Традиционной Музыки и Песни Шотландии (Traditional Music & Song Association of Scotland). Возможно, они найдут выход на племянника Джинни… С этими надеждами мы вернулись к месту своего обитания (гэст-хаус) и в дверях обнаружили записку. Оказалось, работник библиотеки Джон Грант (John Grant) – уже связался со Стенли Робертсоном, рассказал ему о моем желании встретиться, но тот, вроде, болен. В записке предлагалось зайти в библиотеку к вечеру следующего дня.

Наутро я взглянул на небо. Оно посветлело. Дождь прекратился, стены, крыши, тротуары и дороги подсохли и уже не воспроизводили серость. Эбердин стал немного милостивее… Джим ждал нас в своем подвале-магазине. Мы сели в его машину и поехали за город, к его приятелям Джорди и Джойс Марисон (Geordie and Joyce Murison). Эта средних лет пара живет в местечке Незерли (Netherley), расположенном в километрах двадцати к югу от Эбердина. Их жилище можно назвать хутором, только вместо скотины и прочей живности во дворе стоят два автомобиля, а вместо деревенского дома – современный коттедж, внутри которого столь же современное убранство, аудио и видеотехника, мобильные телефоны, интернет и даже небольшая звукозаписывающая студия… Я вознамерился сфотографировать окрестности, но снимать было нечего: пустой, унылый февральский пейзаж. На восточном горизонте виднелось море, но, укутанное туманом, оно не получилось бы на снимке. Словом, в окружавшем быте я не заметил ничего, что могло бы подтвердить мое присутствие в шотландской деревне. Единственное, что указывало на то, что я все-таки в Шотландии, – картина, предмет особой гордости Джойс. На картине изображен камин, в него сложены предметы домашнего обихода, как если бы хозяин дома решил его покинуть навсегда. Но главное – надпись, объясняющая содержание этого странного натюрморта: «The man shall eat the sheep and the sheep shall eat the man» (Человек ест овцу, а овца ест человека)

Разговор с хозяевами был более интересен, хотя их рассказы о фолке относились к современности или самое раннее к семидесятым годам, в то время как меня интересовали пятидесятые и шестидесятые. Мне показали восьмитомную “Folk Song Collection”, которая была собрана Гэвином Грэгом (Gavin Greig) и Джеймсон Данканом (James Duncan) и издана в Эбердине в 1981-2003 годах. Высшей точкой разговора стали стихотворение “Shetlandic” Рода Балтера (Rhoda Bulter), которое Джойс прочитала на диалекте Шетландских островов (Shetland Isles Dialect)[14], и песня “Farm Life and Work”, которую Джорди спел на диалекте Doric. Его крестьянское лицо, типичное для сел нашей средней полосы, стало красным, выразительным, глаза заблестели, появилась жестикуляция, характерная мимика…

 

                           Good education I did get,

                               And I did learn to read and write;

                           My parents they were proud o’ me.

                                 My mother in me took delight.

 

                                 Chorus:

                         Linten adie toorin adie,

                                  Linten adie toorin ae,

                         Linten, lourin, lourin, lourin,

                                   Linten lourin louri lee…      

 

“Что ж, – думал я, – наконец мы увидели и услышали, как поют шотландцы. Уже одно это – великое достижение и бесценный материал для книги, в которой каждое живое свидетельство важно, потому что сформировано не на основе звукозаписи, а от непосредственного общения с фолк-исполнителем”.

Мы простились и, полные благодарности привезшему нас сюда Джиму, вернулись в Эбердин. Вечерний звонок в библиотеку был и вовсе обнадеживающим: Стенли Робертсон согласился встретиться и ответить на вопросы, если, конечно, будет здоров…

Утром мы направились в библиотеку. Погода обещала удачу: тучи, надежно укрывавшие небо, вот-вот должны были разойтись. Нас встретил Джон Грант и проводил в большую комнату с роскошным камином, где уже ждал племянник Джинни Робертсон. Он привстал навстречу, и я увидел высокого, подтянутого, худого мужчину, которого еще рано называть стариком. На нем был черный костюм и черная вельветовая кепка, оттенявшие сухое бледное лицо и раскосые глаза, над которыми не было заметно ни бровей, ни ресниц. Стенли был в очках, при галстуке и запросто сошел бы за китайца. Его руки также были необыкновенно белыми, можно сказать, холеными, ногти – безупречно пострижены, пальцы тонкие и длинные, к тому же их украшали несколько массивных колец и перстней. Было очевидно: перед нами человек не такой как все.

Пока я настраивал диктофон, раскладывал записную книжку и собирался с мыслями, Стенли внимательно меня рассматривал. Прежде всего, я рассказал о своей книге, о замысле будущих глав, о том, что привело меня в Эбердин и что заставило найти его. После этого задал вопрос… Но племянник Джинни Робертсон имел свои планы и намерения. Он внимательно выслушал все, о чем я говорил, включая вопрос, но не стал на него отвечать. Стенли – певец-рассказчик (storyteller), а это значит, что в вопросах он не нуждается. Ему только нужно, чтобы его не перебивали, и тогда внимательный слушатель получит ответы на все вопросы и даже сверх того. Поскольку я впервые встречался со сторителлером, то все время пытался «руководить процессом»… Стенли это не смущало, потому что он лучше меня знал, о чем и как надо рассказывать.

  

– Я знаю сотни шотландских баллад и много историй, но ни одну из них не вычитал из книг. Только через устную традицию. Я был любимым племянником у Джинни, и её мировоззрение во многом передалось мне. Это она научила меня петь. У Джинни был сын, замечательный пайпер, но он умер еще в молодости. У нее была дочь, выдающаяся певица Лиззи Хиггинс, которая умерла десять лет назад. Теперь не осталось никого между Джинни и мною. Мы были очень близки. В то утро, когда она родилась, моему отцу уже было двенадцать лет. Он был старшим из Робертсонов, и потому его сын был сыном и для Джинни. Я называл их: мой дядя Бобби, мой дядя Дэдди, мои тетушки Белл и Лизи. Все Робертсоны – братья и сестры – были певцами…

Вклинившись в паузу, я обратил внимание на то, что на фотографиях Джинни выглядит как настоящая русская сельчанка, но откуда у нее столь удивительный, немного раскосый, разрез глаз?

Стенли, кажется, еще до перевода вопроса понимает, о чем речь, так как указывает на свои глаза, имеющие аналогичную форму.

– Да, у Джинни были очень красивые глаза и руки… Она напоминала Клеопатру. Она всегда завивала волосы щипцами, нагретыми на огне.

Стенли грациозно пытается повторить движения рук Джинни во время завивки волос.

– Но ведь это восточные глаза! – говорю я.

– Да, восточные. Моя сестра очень похожа на Джинни. У нее тоже восточная внешность.

– Но откуда здесь, на севере Шотландии, взялся Восток?

– Дело в том, что мы происходим из кочующего цыганского рода. Все предки моего отца были кочевниками. Робертсоны, Стюарты, МакФисы, Кроулс... Они никогда не вступали в брак с представителями не странствующих кланов. Но я на это решился и стал уже современным Робертсоном. Я женился сорок три года назад, но жена так и не была принята моей семьей. Она из оседлого рода Сколди… У Джинни было два разных имени и два Свидетельства о рождении. Об этом мало кому известно. В первом записано имя: «Кристина Джин Робертсон». А во втором: «Риджейна Кристина Стюарт». Я храню эти документы у себя дома. А в её Свидетельстве о браке записали: «Риджейна Кристина Стюарт, официально известная как Кристина Джин Робертсон».

Я спросил у Стенли о характере его тетушки, потому что на тех фотографиях, что я видел, она показалась мне строгой и суровой.

– Эта суровость свойственна всей семье. Все Робертсоны были бойцами. Джинни обладала крутым нравом, иногда была резка, но могла быть мягкой и нежной. Я знал обе стороны ее характера (смеется). Я только не знаю Джинни такой, какой она предстает на страницах книг… Мои самые первые воспоминания о ней относятся к раннему детству, когда я был мальцом лет пяти. Каждое лето все семейство отправлялось в странствие. В тот раз семья стояла лагерем в местечке под названием Смерть. Кочевники никогда не пьют речную воду, а набирают ее из горных источников – на своем родном языке мы называли воду «монтэклара». Однажды ранним утром я отправился за водой. Набрав воды, я возвращался на стоянку с огромным и тяжелым ведром. Опустив его на землю, я стал потихоньку спускаться со склона, посмотрел вниз на лагерь и увидел Джинни. Она была одна… Джинни любила носить броши, тяжелые, с камеями, а также красно-желтые шерстяные вязаные жилеты. Красный и желтый цвета были у неё любимыми. Такой жилет был на ней и в то памятное утро… Я притаился, оставаясь невидимым для Джинни, которая хлопотала у костра и… пела. Тогда она еще не была «открыта» публике, но среди своих Джинни всегда слыла Дивой, и все считали её великой певицей… В то утро я впервые по-настоящему видел и слышал её – и это мои самые ранние воспоминания о Джинни, очень трепетные и волнующие. Она всегда пела по утрам, и одна из ее утренних песен звучала так…

     Сделав паузу, Стенли медленно и протяжно запел. И я тотчас узнал в его голосе голос Джинни, который до этого слышал лишь на пластинках. Да, несомненно, это был голос Джинни Робертсон, все ее обороты, все интонации, нюансы, возможно, и выражение лица у Стенли было такое же, что и у его великой тетки[15].

 

When I was a maiden fair and young,

On the pleasant banks of Lee,

No bird that in the greenwood sung,

Was half so blithe and free.

My heart ne'er beat with flying feet,

No love sang me his queen,

Till down the glen rode Sarsfield's men,

And they wore the jackets green.

Young Donal sat on his gallant grey

Like a king on a royal seat,

And my heart leaped out on his regal way

To worship at his feet…

 

Когда я была девицей, прекрасной и юной,

В зеленой чаще не звучала песня птицы

И в половину столь беззаботной и веселой,

Какою я была на берегах живописной Ли.

Не волнуемо песней любимого,

Зовущего меня своей королевою,

Сердце сладко спало, а крылья души были сложены –

Тогда я ступала, касаясь ногами земли.

Так было до той поры, пока долина гор

Не огласилась стуком копыт,

И в ту долину не явились бойцы Сарсфилда,

В зеленые мундиры облаченные.

Юный Донал на прекрасном сером коне,

Словно король на троне,

Своим царственным видом пробудил ото сна сердце во мне,

Возжелавшее пасть к ногам милого…    

 

Я не поддаюсь гипнозу, не подвержен внушениям, но здесь почувствовал, что задыхаюсь, поскольку на меня обрушивается неведомая сила… Вне всякого сомнения, передо мною сидел настоящий шаман. И чтобы не задохнуться, не утонуть в плавном и всепоглощающем потоке испускаемых им звуков, я был вынужден делать глотки из пластикового стаканчика…

Закончив песню, Стенли продолжил:

– Находясь на склоне скалы, я слышал и даже видел, как её голос струился к вершинам гор, и, отражаясь от них, возвращался к их подножию. И я чувствовал себя ничтожным зайцем, загнанным в ловушку. Так трепещет человек, оказавшись лицом к лицу с колдовской силой. И пока Джинни пела, не было сил даже пошевелиться… Она была певицей от природы. Ее голос зарождался в глубине чрева и будто выливался оттуда. Этой техникой природного песнопения Джинни владела в совершенстве и потому была обладательницей поразительного голоса. Слушая ее, я ощущал, будто Джинни перебирает мой позвоночник снизу доверху!

– Мартин Карти говорил, что её голос властный, хватает за шиворот, – припомнил я высказывание музыканта.

– Абсолютно точно! С того мгновения, когда я впервые услышал Джинни у общинного очага, всю оставшуюся жизнь она воздействовала на меня. Когда я бывал у нее, Джинни усаживала меня рядом и учила петь. Есть что-то особенно трогательное в её голосе, поэтому песни Джинни меня всегда волновали.

Я спросил, не помнит ли Стенли кого-нибудь из музыкантов или собирателей фольклора, которые приезжали к Джинни: Хамиша Хендерсона, например, или Джин Ритчи?

– Я помню многих… В 2003 году меня послали в Вашингтон представлять искусство шотландской баллады. К этому времени я уже выступал по всему миру как певец и рассказчик. В Америке в течение трех дней я участвовал в трех концертах. Один из них проводился в шикарном Центре Кеннеди (the Kennedy Centre), другой – в гигантском шатре. Это был концерт Джин Ритчи, самой великой исполнительницы баллад в Америке из ныне живущих. Ей около девяноста… Необыкновенная женщина! Я знал её еще будучи подростком, когда она приезжала к Джинни, с которой они дружили. Я не виделся с Джин Ритчи примерно с четырнадцати лет, поэтому не сразу узнал ее. Я еще оставался на сцене после своего выступления, как она подошла ко мне со словами: «Мой дорогой, милый сынок, это была первая песня, которую когда-то Джинни спела для меня». В то мгновение я почувствовал присутствие духа Джинни совсем рядом. Джин Ритчи тоже выступала в том концерте, в рамках Фестиваля Института Смитсониан (The Smithsonian Folklife Festival 2003). После концерта она пришла в гостиницу, и мы проговорили всю ночь. Я был просто счастлив… Она все еще хранит письма, полученные от Джинни. Когда-то тетя научила меня песне, которую она узнала от Джин Ритчи. Возможно, вы её слышали в исполнении других певцов, но ко мне она пришла прямо от Джинни.

     Стенли вновь взял небольшую паузу, после чего медленно запел:

 

I went to church last Sunday,

My true love passed me by.

I knew her mind was changing

By the roving of her eye.

   By the roving of her eye,

   By the roving of her eye,

   I knew her mind was changing

   By the roving of her eye.

 

My love she's fair and proper,

Her hands are neat and small.

And she is quite good looking,

And that's the best of all.

   And that's the best of all,

   And that's the best of all,

   And she is quite good looking,

   And that's the best of all.

 

Oh Hannah, loving Hannah,

Come give to me your hand.

You said if you would marry,

That I would be the man.

   That I would be the man,

   That I would be the man,

   You said if you would marry,

   That I would be the man.

 

I'll go down by the river,

When everyone's asleep.

And I’ll think on loving Hannah

   And then sit down and weep.

   And then sit down and weep,

   And then sit down and weep,

   And think on loving Hannah

   And then sit down and weep[16].

 

   Слушая Стенли, я все больше оказывался в канве его повествования (настоящий сторителлер!), в то время как у меня был собственный план разговора. Я старался направить беседу ближе к теме, поэтому расспрашивал о Фолк-Возрождении и вспышке интереса к народной музыке у молодого поколения. Меня интересовало, как к этому относилась его тётушка? Но Стенли, к счастью, моих вопросов не слышал…

– Я многое знаю о Джинни. Она делилась со мной очень личным, чего вы не найдете в книгах. Когда ей было шестнадцать, Джинни влюбилась в молодого моряка. Его звали Моисей, он был иудеем. Джинни отошла от кочующей семьи, и эта влюбленная пара была всеми презираема. Кочевники не желали иметь ничего общего с евреями, а еврейская семья не хотела связываться с кочующими Gypsy (цыганами). Ситуация становилась неразрешимой. Моряку было двадцать четыре, он был молодым, бравым, и Джинни рассказывала, что он был очень красив: смуглая кожа, черные волнистые волосы, бархатные глаза… Они виделись тайно, обычно на морском берегу, и то была великая любовь, воспетая в трагических балладах. Когда об их чувствах стало известно, родственники моряка обезумели от гнева, не желая даже слышать об их союзе. Страшно рассержен был и отчим Джинни. Ничего нельзя было с этим поделать, и им пришлось расстаться… Джинни никогда не рассказывала об этой истории. Знаете, как она поведала мне об этом? Однажды она сказала: «Я научу тебя песне, которая повествует о моей молодости».  

 

I am a poor maiden,

My story is sad,

Since I fell in love

With a boat sailor lad.

He courted me dearly

By night and by day,

But now my dear sailor

Is gone far away.

 

If I was a blackbird,

I would whistle and sing,

And I'd follow the ship

That my true love sails in.

And under top rigging

I would build me a nest,

And I'd lay all my love on

His snowy-white breast.

 

He promised to take me

To Donnybrook fair

And buy me blue ribbons

To tie up my hair.

And when I do meet him,

I will crown him with joy,

And I’ll kiss sweet lips

Of my sailor boy.

 

His parents they slight me

And will not agree,

That I and my sailor boy

Married should be.

But when he comes home,

I will greet him with joy,

And I'll take to my bosom

My dear sailor boy[17].

 

Только после рассказа о печальной любви Джинни и исполнения баллады, Стенли вернулся к моим вопросам.

– Джинни была очень приветлива с музыкантами нового поколения, по-доброму, с пониманием относилась к новым явлениям и экспериментам в музыке. Она, например, очень любила Мартина Карти. Он тогда был еще совсем молодым. Поймите: не было никакого Фолк-Возрождения для нас и для нашей музыкальной традиции. Мы просто жили и пели, независимо ни от чего. Но среди нового поколения все же находились музыканты, которых Джинни не принимала. Помню, одна дама из известной фолк-семьи обратилась к Джинни: «Я хочу исполнять одну из твоих баллад, и мне будет интересно твое мнение». Но Джинни не любила, когда кто-то присваивал песни и баллады выживших потомков кочующего народа… Мы берегли их веками, и вдруг пришли «возрожденцы», полные энергии и решимости сотворить из нашей музыки свой успех, окружить ее суетой и шумом. Носители старой музыкальной традиции знают о ней гораздо больше, чем академические исследователи… Представьте, вы берете у меня роскошную серебряную чашу, которую долгие годы берегла моя семья, за которой ухаживали и изяществом которой восхищались мои предки. И вот я вам её даю, но при этом вовсе не хочу получить обратно вот это… (Стенли указывает на пластиковый стаканчик). Кстати, Джинни не могла петь сидя... Она говорила: «Баллады живут в воздухе. Они наполняют пространство, витая в нем в виде волн. Вдохни как можно глубже, вбери в себя воздух, призови все свои чувства!» Затем она произносила на языке кочевников слова, означающие: «Прими балладу такой, какой она к тебе явилась!» Вот как пела Джинни…

И Стенли, собравшись духом, встав и распрямившись, как учила его тётя, протяжно и медленно запел на древнем шотландском диалекте. Спев куплет, он затем продемонстрировал, как звучание этой же баллады было изменено другим исполнителем. Он ускорил ритм, и песня, только что пленявшая слух, зазвучала поверхностно, потеряла чарующую глубину, драматичность, лиричность… Она стала выхолощенной, пустой, никчемной...

– Вот вам пример превращения серебряной чаши в пластиковый стаканчик… Новые музыканты становились знаменитыми, исполняя песни Джинни, переделав их в соответствии с потребностями рынка. Надо осознать: фольклор – это устная традиция, настоянная на любви, крови, поте и слезах, в ней – наша жизнь и наша смерть… Джинни выступала только с медленными песнями, если, конечно, это не был рил или что-то подобное. Когда она пела под аккомпанемент пайпов своего мужа, а Дональд Хиггинс был выдающимся пайпером, тогда она придерживалась ритма пайпов… Джинни уважала людей. Она говорила: «Стенли, когда ты станешь старше и люди узнают о тебе как об исполнителе фольклорных песен, знай: если к тебе обратится ребенок, удели ему все свое внимание, как если бы это был взрослый; если подойдет человек чем-то тебе неприятный, подари ему столько же внимания, сколько ребенку; наконец, когда к тебе подойдет красивая дама и станет хвалить и восхищаться тобой, придай её словам столько же значения, сколько ты придал разговору с ребенком и с неприятным тебе человеком»…

Я спросил, не покажет ли Стенли дом, в котором жила Джинни?

– Я знал все дома, в которых она жила. Когда я был маленьким, то часто приходил к ней. Война близилась к концу, всего недоставало, особенно продовольствия. Джинни тогда жила в маленькой комнатушке на Канал роуд. Мама давала мне семь пенни со словами: «Иди к тете Джинни, она достанет для тебя немного сахара с черного рынка» (black market sugar). Джинни знала, как достать его. Я приходил к тете и говорил: «Можно мне немного сахара черной магии?» (black magic sugar). (Стенли смеется.) Тогда Джинни вела меня за угол улицы в магазин, в котором процветал «черный рынок», и продавщица продавала нам «из-под прилавка» немного сахара. Это был единственный способ купить его без купонов, но по двойной цене… Потом Джинни переехала в другой дом. И я добирался до неё через весь город, пешком или на велосипеде. Новое жилище располагалось на углу улицы – очень бойкое место. Там Дональд Хиггинс и его брат обучали меня игре на пайпах. В этом доме я встречал многих фолксингеров… А дом Джинни на Хилтон Роуд (Hilton Road, 90) я ненавижу. И Джинни его ненавидела. В первую же неделю после переезда в этот дом завяли все цветы. Она тогда сказала: «Это мой последний дом. Он нездоровый. Цветы были со мной повсюду: на Канал роуд, на Хатчэн стрит, на Монтгомери роуд… Вот увидишь - меня будут выносить из этого дома»… Джинни обладала очень чувствительным сердцем. Она была прорицательницей. Это наша семейная особенность. …Помню, одна девушка привела к Джинни своего жениха, чтобы их познакомить, а потом спросила, что она о нем думает. Джинни ответила, что свадьбы не будет. И скоро тот юноша умер… Не многие приходили навещать Джинни в тот дом на Хилтон роуд, потому что ее здоровье резко ухудшилось, начались приступы. Я был с нею в один из таких вечеров, когда с Джинни случился приступ. Джинни выступала с концертом, на который мы отправились вместе. Она исполняла песню, которую часто пела… (Стенли напел куплет из этой песни)… Вдруг остановилась. Забыла слова… Говорит: «Стенли, напомни мне этот куплет!» Затем приступы повторялись… Джинни стала терять голос, который уже не звучал с прежней силой и уверенностью. Так она прожила еще около пяти лет… За три недели до смерти Джинни сказала: «Я научу тебя последней песне». С этой песней она отдала мне всю свою нежность. Как и большинство её песен, эта – о любви. Голос Джинни уже ослаб, поэтому она пела тихо и проникновенно. Я исполняю эту песню только так, как её пела Джинни.    

 

…No rest there could I find

For thinking on the bonny boy,

The boy who ought to be mine.

For if he were here,

That I loved him,

I will go to my bed and sleep.

But instead of sleep

All the night I weep,

And lie in that tears I’ve shed...

    

       …Не могу найти покоя

       От мыслей о возлюбленном,

       Который должен быть моим.

       Воображая, что он рядом,

       И мы друг друга любим,

       Ложусь я на кровать и засыпаю.

       Но вместо сна,

       Всю ночь я плачу.

       Лежу в слезах, которые роняю...

 

       К концу песни у Стенли проступили слезы:

– В этой очень дорогой для меня песне отразилась судьба самой Джинни. Но это еще не была последняя песня, которую она мне подарила… Я всю свою жизнь работал на Fish street (Рыбная улица). Посмотрите на мои руки. Может показаться, будто я писал книги. А ведь я сорок семь лет разделывал и обрабатывал рыбу. И делал это неплохо. Но я унаследовал красоту рук от матери, происходившей из рода МакДональдов.

Глядя на утонченные пальцы Стенли, я спросил о массивных перстнях и кольцах.  

– Эти перстни – старинные семейные реликвии. У меня также два обручальных кольца. Одно из них (Стенли указывает на то, что тоньше) со мной с тяжелых времен в жизни семьи, полных хлопот и страшной нужды. Потом жить стало легче. Отсюда второе кольцо, оно потолще, символизирующее лучшие годы моей семьи. Но я продолжаю носить и первое, чтобы не забывать о преодоленных трудностях. Мы с женой растили детей, я много работал. Когда появился в нашей жизни просвет, жена попросила купить второе обручальное кольцо.

Понимая, что разговор наш не может продолжаться долго, я спросил у Стенли, как умерла Джинни и где похоронена? Стенли был готов к этим вопросам.

– Я расскажу случай, о котором знают немногие. Он из разряда сверхъестественных, но это абсолютная правда. …Я разделывал рыбу, и вдруг громкий голос обратился ко мне: «Ступай, проведай Джинни!» Обычно я навещал ее два-три раза в неделю. После работы, я даже не стал терять время на переодевание, сел в автобус и отправился к тете. От меня распространялся запах рыбы, но Джинни обычно не возражала, если я заявлялся в таком виде. Я вошел. Встретил Лиззи и деверя Джинни – Айзека (брат ее покойного мужа, известный пайпер, владел гармоникой, оловянными свистками и скрипкой – В. П.) и сразу же направился в комнату Джинни. Она лежала на кровати, но, заметив меня, приподнялась. Я сказал: «Привет, Джинни!» Поцеловал ее, обнял. Потом посмотрел в её глаза, и вдруг услышал громкий посторонний голос: «Ты видишь свою тетю в последний раз!» И тотчас эти слова прозвучали снова: «Ты видишь свою тетю в последний раз!» Я сказал Джинни, что побегу домой, приведу себя в порядок и вернусь». На что она ответила: «Стенли, какой ты красивый и молодой!» …Она меня очень любила… Я вышел из комнаты, подошел к Лиззи, сказал, что иду домой, переоденусь и сразу же вернусь. Она ответила: «Не говори ничего. Я слышу, как мой покойный отец играет на пайпах». На выходе из дома, я столкнулся с отцом, сестрами и зятем. Я сказал, что отправляюсь домой, но сейчас же вернусь… Джинни ждала прихода моего отца. Она поговорила с ним, затем он обхватил руками ее колени, и Джинни умерла… Мой отец был первым, кто взял Джинни на руки сразу после ее прихода в этот мир. У него на руках она этот мир и покинула… До своего дома я добрался, может, за десять минут. Только вошел – зазвонил телефон, и сестра произнесла: «Тетя Джинни умерла»[18]. Я побежал обратно к дому Джинни, так и не переодевшись. Ее тело как раз выносили на улицу. Лицо было спокойным и мирным. Я взял её руки. Они все еще хранили тепло. И в этот момент душа Джинни спела мне песню. Голос звучал громко и ясно. Клянусь! Это именно та песня, что была для меня спета тетушкой Джинни сразу после ее смерти:

 

Here, here sick fear,

Had I see clear

Her wee, but …sweet and bonny?

It’s all, she’s up and left me. Here!

And she’s forever left her Johnny...

 

– Джинни никогда не покидала меня, её душа часто разговаривает со мной. Похоронили её здесь, в Эбердине, на кладбище Тринити (Trinity Cemetеry), раскинувшемся вдоль морского побережья…  

Стенли закончил рассказ. Какое-то время мы молчали, затем он взял лист бумаги и нарисовал схему кладбища, отметив место, где погребена Джинни. Мы простились и вышли из библиотеки…

 

Я не узнал Эбердин! Тучи рассеялись, открылось небо, все было залито солнцем, но главное – город стал голубым! Серый камень, которым облицованы дома, отражает свет и сейчас он – голубой. Все преобразилось, потому что исчез серый цвет. Теперь все кажется приветливым и добрым. Неужели наколдовал Стенли! Всю дорогу до кладбища мы шли, восхищаясь каждым зданием и радуясь каждому встречному: они уже не казались столь невежественными…

На кладбище, находящемся у подножия холма, мы оказались в трудном положении, так как под каждым третьим камнем здесь лежали Робертсоны и Хиггинсы, а под каждым вторым – Стюарты и МакДональды… Как отыскать могилу Джинни?! Следуя схеме, нарисованной Стенли, мы сначала обнаружили надгробие Лиззи, а затем – Джинни и Дональда, похороненных вместе… Их памятник если и отличается от других надгробий, то только незаметностью. Зато покоится Джинни на самом высоком месте, у холма, с которого открывается необозримая ширь Северного моря, омывающего столь же необозримый зеленый берег… Это Шотландия Джинни Робертсон! А совсем рядом кипит жизнь: как раз в это время проходит футбольный матч, и эбердинцы, кажется, забили гол в ворота соперников, потому что стадион, примыкающий к кладбищу, взорвался радостным криком болельщиков…

«Какое чудо! – размышлял я, стоя у праха величайшей певицы Шотландии. – Два года назад, в Москве, ко мне попала пластинка странствующих Стюартов. Ничего не обещала эта странная пластинка, ни о чем не говорили имена, на ней представленные, и первое прослушивание вызвало недоумение: что за шамкающие старики? Что за кашляющие струхи? Но один голос меня захватил, заставил прислушаться к остальному и задаться вопросом: о чем эти неведомые песни неведомых мне певцов? То был властный голос Джинни Робертсон! И этот голос привел меня сюда, в те места, откуда произошел, где был впервые услышан, оценен и где был записан на ту самую пластинку, с которой началось мое движение к этому священному эбердинскому холму…»

 

 

…Теперь вернемся в шестидесятые, к тому времени, когда Джинни Робертсон пела свои любимые баллады…

В год выхода альбома “The Travelling Stewarts” неугомонный Билл Лидер перебрался из шотландских деревень в промышленные города Ланкашира и записал еще один цикл песен и баллад, в результате чего на Topic Records вышел альбом “Deep Lancashire. Songs and Ballads of the Industrial North West” (1968, 12T 188) с песнями, корни которых тянутся к промышленной революции середины XVIII века.

Переработка хлопка и фабричное производство привели к появлению в Ланкашире многочисленного рабочего класса. Переход от ручного труда к фабричному; долгие часы тяжелого изнурительного труда без выходных и даже без перерыва; использование детского труда; разрушение патриархальных устоев семьи; многократный рост жителей в городах из-за массового переселения обнищавших или согнанных со своих земель людей; уродство природы - все это существенно влияло на жизнь и культуру северной Англии. Развивающийся капитализм и изменившийся уклад жизни уничтожили старые традиции и убили большое количество сельских баллад, но они же и породили новую культуру - культуру рабочего класса.

В комментариях к альбому “Deep Lancashire” Лесли Бордман (Lesley Bordman) пишет:

«Традиция народного письма, заложенная "Тимом Боббином", стала популярной формой литературного выражения в кругах ткачей на рубеже столетия[19]. Ткачи-поэты, как их называли, были, возможно, единственными грамотными в рабочей среде. Они много писали о повседневной жизни на ланкаширском диалекте. Хотя ткачи-поэты трудились в основном на ручных ткацких станках, на их поэзию влияло развитие фабричной системы. Их недовольство зарплатой, сокращением рабочих мест и усиливающейся эксплуатацией хозяевами, которые красовались в нарядах, в то время как люди производившие сукно, носили лохмотья, – выражалось в таких песнях, как “The Hand-Loom Weaver’s Lament”.

Надвигался XIX век. Дух недовольства накапливался. Рост политического сознания и ценности коллективизма вели к формированию профсоюзов и политических организаций. Дружественные общества, литературные круги, духовые оркестры и хоры рабочих росли, как грибы после дождя, влияя на культуру рабочего класса. В этой среде возникли песни протеста и рабочие гимны, песни о труде, песни эротического содержания, фривольные частушки, детские игровые песни, а позднее – песни мюзик-холла. Пафос и юмор, гуманизм и единство рабочих – всё выражено в песнях и поэмах индустриального Ланкашира. И сегодня новое поколение ланкаширцев открывает песни, рожденные в драматических событиях прошлого. Песни, которые пребывали в забвении как несерьезные и в музыкальном отношении некачественные, теперь признаются с восторгом и восхищением».

 

Итак, после сельских шотландских дорог Билл Лидер отправился в индустриальный Ланкашир, где записал городские песни в исполнении Гэрри Бордмана, Хэрви Кирша (Harvey Kershaw), Мика Хардинга (Mike Harding), Пита Смита (Pete Smith), Ли Никольсона (Lee Nicholson) и ансамбля the Oldman Tinkers. Таким образом, пластинка “Deep Lancashire” – прямое продолжение музыкальной культуры, которую несли с собой семейства Стюартов и Робертсонов. Она демонстрирует, как бы звучали песни странствующих музыкантов, останься они навсегда в промышленном центре.

Городские индустриальные баллады стройны и динамичны. Они словно созданы под механический аккомпанемент машины, в них не чувствуется безграничное природное пространство, присутствие ручьев и речек, леса и гор. Изначальная мелодия этих песен нивелирована и унифицирована, потому что на фабрике трудились рядом и ирландцы, и шотландцы, и англичане, а обобщенное производство, конвейер, бесчувственные механизмы, скудный быт, общий стол и общее житие создавали ту самую “переплетающуюся общину”, особенную подневольную нацию с затаенным и взрывоопасным подтекстом, готовую вслед за фривольными и безобидными частушками сочинить Интернационал…        

Как и рожденный на южноамериканских плантациях блюз, как и русские песни каторжан, народные баллады шотландцев и ирландцев порождены горем и напастями. У человека, живущего в постсоветской России, упоминание о пролетариате, капитализме и эксплуатации рабочего класса тотчас вызовет усмешку и туманные воспоминания о коммунистическом бреде, облаченном в кумачи и бестолковые лозунги. Но следует помнить, что песни протеста середины двадцатого века, фолксингеры Вуди Гатри и Пит Сигер, Джоан Баэз и Боб Дилан, «вторжение» блюза и появление рок-музыки – все это продолжение той же городской культуры, которая когда-то была рождена в душных цехах Манчестера, Бирмингема, Болтона, Олдема, Блэкберна, в доках Блэкпулла и соседнего Ливерпуля, а затем перекочевала за океан и развивалась уже на другом континенте.

Обратим внимание и на то, что в сельском народном творчестве главное лицо – женщина: мать, дочь, сестра, жена, возлюбленная, от имени которых поют Джинни Робертсон, Магги МагФи, Шейла и Белл Стюарт, Изабель Сазерлэнд, Лиззи Хиггинс… В то время как городской фольклор представлен исключительно мужчинами: отец, сын, брат, муж, возлюбленный…      

 

You gentlemen and tradesmen, that ride about at will,

Look down on these poor people; it's enough to make you crill;

Look down on these poor people, as you ride up and down,

I think there is a God above will bring your pride quite down.

 

                Chorus:

   You tyrants of England, your race may soon be run,

   You may be brought unto account for what you've sorely done.

 

You pull down our wages, shamefully to tell;

You go into the markets, and say you cannot sell;

And when that we do ask you when these bad times will mend,

You quickly give an answer, "When the wars are at an end."

 

When we look on our poor children, it grieves our hearts full sore,

Their clothing it is worn to rags, while we can get no more,

With little in their bellies, they to work must go,

Whilst yours do dress as manky as monkeys in a show.

 

You go to church on Sundays, I'm sure it's nought but pride,

There can be no religion where humanity's thrown aside;

If there be a place in heaven, as there is in the Exchange,

Our poor souls must not come near there; like lost

       sheep they must range.

 

With the choicest of strong dainties your tables overspread,

With good ale and strong brandy, to make your faces red;

You call'd a set of visitors-it is your whole delight –

And you lay your heads together to make our faces white.

 

You say that Bonyparty he's been the spoil of all,

And that we have got reason to pray for his downfall;

Now Bonyparty's dead and gone, and it is plainly shown

That we have bigger tyrants in Boneys of our own.

 

And now, my lads, for to conclude, it's time to make an end;

Let's see if we can form a plan that these bad times may mend;

Then give us our old prices, as we have had before,

And we can live in happiness, and rub off the old score[20].

      

Теперь обратимся к Шотландии пятидесятых годов XX века. Всегда надо помнить, что послевоенная эстетика и культура Британии, в том числе музыкальная, была сформирована под неизгладимым впечатлением и прямым воздействием победы над фашизмом, которая во вселенском, сакральном значении понималась и воспринималась, как Победа Добра над Злом.

С середины пятидесятых в формирование этой культуры включилось новое поколение, чьё детство прошло под военные сводки, гул бомбардировщиков, разрывы снарядов, плач матерей и победные марши. В то время Шотландию, как и всю Британию, захлестнул скиффл. Здесь никогда не забывали, что Лонни Донеган - шотландец. И хотя его перевезли в Лондон еще ребенком, молодые почитатели Лонни с гордостью разделяли успех земляка. Еще одна скиффл группа – the Chas McDevitt с несравненной Ненси Виски (Nancy Wiskey) – также была из Глазго. Они прославились в 1957 году, когда на экраны вышел фильм «История Томми Стила» (The Tommy Steele Story) с песней “Freight Train”, ставшей всебританским хитом[21]. В это время в городах Шотландии появляются сотни и тысячи молодых людей с гитарами, которые облюбовали площади и тротуары. Когда мода на скиффл прошла, многие из них так и не разлучились с гитарой. Кто-то с головой окунулся в рок-н-ролл, кто-то ушел в джаз, а некоторые потянулись в фолк-клубы Глазго и Эдинбурга, чтобы выйти оттуда героями Фолк-Возрождения. Благодаря последним Эдинбург стал одним из центров британского Возрождения или даже его столицей, учитывая то, что с Эдинбургского Фестиваля 1963 года многие специалисты отсчитывают новую эру в развитии народной песни. Шотландию прославили фолксингеры Рой Гест, Хамиш Имлак (Hamish Imlach), Оуэн Хэнд (Owen Hand), Берт Дженш, Робин Вильямсон, Клайв Палмер, Майк Херон, Джош МакРай (Josh MacRae), Адам МакНотен (Adam McNaughtan), Карл Денвер (Karl Denver), Джон Мартин (John Martyn), Эл Стюарт (Al Stewart), Донован Литч (Donovan Leatch) и многие другие. Даже Дэйви Грэма причисляют к шотландцам, поскольку его отец родом с острова Скай, а в Эдинбурге жила его родная сестра.

Вместе с тем, здесь не появилось много фолк-ансамблей. В этом Шотландия - зеркальное отражение Ирландии, где групп было неисчислимое множество, в то время как фолксингеров-одиночек можно пересчитать по пальцам одной руки, причем некоторых из них считали шотландцами не меньшими, чем ирландцами, например Мата МакГина. Иана и Лорну Кемпбеллов, родившихся в Эбердине, также причисляют к шотландцам, к тому же их репертуар всегда включал шотландские баллады. Если учесть, что в Глазго и Эдинбурге местные фолксингеры часто исполняли ирландские песни, то следует признать условность всех этих национальных делений и границ, тем более что некоторые этнографы считают ирландцев и шотландцев принадлежащими к некогда единой нации. В пятидесятых годах подлинно шотландские песни и баллады исполнялись только старыми певцами, которых в послевоенное время разыскивал и записывал Хамиш Хендерсон. Из более молодых музыкантов успешно выступали дуэт братьев Рори и Алекса МакИвенов, еще один дуэт - Робин Холл и Джимми МакГрегор (Robin Hall and Jimmy McGregor), а также фолк-группа Джона Гордона the Joe Gordon Folk Group.

            

Рори и Алекс МакИвены начали выступать с середины пятидесятых, но успеха и признания добились в начале шестидесятых, благодаря частым появлениям на телевидении (BBC-TV) и участию в Эдинбургском фестивале 1962 года. В это время они выступали с певицей Каролин Эстер (Carolyn Hester) и Диком Фариной (Dick Farina)[22], став таким образом квартетом. В таком составе они записали «эпишку» “Four For Fun” (1962, Waverly Rec. ELP 113) с динамичной песенкой “Salty Dog”, некогда модной в Шотландии. Но все же основные достижения дуэта относятся ко второй половине пятидесятых, когда, в 1957 году, вышел их первый лонгплей “Scottish Songs and Ballads”, а еще через год – пластинка “Folksong Jubilee” (HMV CLP 1220), на которой братья МакИвены, кроме того что пели сами, подыгрывали Айле Камерон. Читатели Первого тома могут вспомнить, что начинается он с комментария Рори МакИвена к альбому “Folksong Jubilee”[23]. Сама пластинка примечательна тем, что перед нами предстает настоящая фолк-группа, а не только певица и аккомпаниаторы. Гитары играют не подчиненную роль при голосе, а полноправную и в некоторых песнях звучат довольно мощно: например, в песне Ледбелли (Huddie Ledbetter) “Ain’t It A Shame” или в блюзе “Dupree”, свидетельствующем о раннем влиянии черных блюзменов на шотландских гитаристов. Столь же выразительно исполнена американизированная песня “Michael Row the Boat Ashore”, сочиненная Рут Сигер (Ruth Seeger)[24].

Удивительно то, что в некоторых песнях музыканты используют греческий бузуки. Сначала в динамичной песне Джин Ритчи “Jubilee”, а затем в балладе “Johnson”, из коллекции Пита Сигера. Но если в первой песне музыканты с помощью бузуки пытались заменить звучание горного дульцимера, которым мастерски владела Джин, то в балладе “Johnson”, когда бузуки соединяется с двенадцатиструнной гитарой, Рори и Алекс создают акустический саунд, для своего времени беспрецедентный. Через десять лет Sweeney’s Men воспроизведут подобное звучание при помощи все тех же бузуки и двенадцатиструнной гитары!

Неужели Мойнихан и Ирвайн не знали о том, что братья МакИвены еще в пятидесятых годах освоили греческий инструмент и адаптировали его к шотландским балладам? “Folksong Jubilee” вышел в серии “Folk Music Series”, за которой внимательно следили фолк-музыканты. В этой же серии под эгидой Дома Сесила Шарпа были изданы альбомы “A Jug of Punch” и “A Pinch of Salt”. Могли ли ирландцы пропустить “мимо ушей” эти издания? Убежден, что нет. Даже если предположить, что они случайно упустили “Folksong Jubilee”, им обязательно напомнила бы о пластинке Энн Бриггс, для которой Айла Камерон была кумиром. Я почти уверен в том, что Мойнихан и Ирвайн находились под впечатлением от соединения бузуки с двенадцатиструнной гитарой именно после прослушивания альбома “Folksong Jubilee”, в чем убеждает и то, что Sweeney’s Men включили балладу “Johnson” в свой дебютный альбом. Они хотели воспроизвести подзабытое звучание, рожденное МакИвенами еще в 1958 году, и сделали это мастерски, после чего греческий народный инструмент стал еще и народным инструментом Ирландии. Так что Джонни Мойнихан, что бы он ни утверждал, сам заказал своему другу бузуки, когда узнал, что тот едет в Грецию[25]. Впрочем, и без всего этого альбом “Folksong Jubilee” относится к числу великих альбомов Фолк-Возрождения[26].

 

Of all the trades in England, a-beggin' is the best

For when a beggar's tired, You can lay him down to rest.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

I got a pocket for me oatmeal, and another for me rye.

I got a bottle by me side to drink when I am dry.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

I got patches on me cloak, and black patch on me knee.

When you come to take me home, I'll drink as well as thee.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

I got a pocket for me ... and another for me malt

I got a pair of little crutches, you should see how I can halt.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

I sleep beneath an open tree, and there I pay no rent.

Providence provides for me, and I am well content.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

I fear no plots against me. I live an open cell.

Who would be a king then when beggars live so well.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)

 

Of all the trades in England, a-begging is the best.

For when a beggar's tired, you can lay him down to rest.

 

And a-begging I will go, a-begging I will go (x2)[27]

 

Другой шотландский дуэт, состоящий из Робина Холла и Джимми МакГрегора (участника сессий “A Jug of Punch”), был образован в 1959 году в Глазго. В то время Холл и МакГрегор записали цикл песен “Glasgow Street Songs”, которые были последовательно изданы в 1958-1960 годах на трех пластинках (Collectors Records JES 2,5,9)[28]. Затем дуэт перебрался в Лондон, где был принят в местной фолк-среде, а вскоре музыканты приобрели всебританскую известность, благодаря регулярному участию в телевизионном шоу BBC Tonight. В 1960 году они записали песню “Football Crazy”, которая стала популярной, так как исполнялась каждую субботу перед футбольными матчами. Также был популярным их комедийный номер с песней о лохнесском чудовище (The Monster of Loch Ness). С 1961 года Робин Холл и Джимми МакГрегор выступали с дуэтом the Gaillards, состоявшим из мультиинструменталиста Леона Розельсона и певицы Ширли Бленд[29]. Позже к квартету присоединился басист Джон Джобсон (John Jobson). К середине шестидесятых у этого альянса вышли несколько «эпишек» и три полноценных альбома, наиболее успешный из которых “Scottish Choice” (1961, Decca Ace of Clubs, ACL 1065)[30]. В него вошли традиционные старинные песни и баллады, бережно аранжированные МакГрегором и Розельсоном, а также песня Дэйви Стюарта “Tramps and Hawkers”.    

The Joe Gordon Folk Group была создана в 1959 году. Ее основатель – Джо Гордон (за веселый характер его называли “Gay Gordon”) – с середины пятидесятых играл в скиффл-группе на губной гармошке и гитаре, сочинял мелодии и писал к ним слова. В 1959 году ему предложили создать фолк-группу для выступлений на BBC TV. В состав вошли гитаристы Джордж Хилл (George Hill), Каллум Синклер (Callum Sinclair) и басист Дик Кемпбелл (Dick Campbell). В 1959 году ими записана “эпишка” “Joe Gordon Folk Four”, а в 1960 – лонгплей “The Gay Gordon” (HMV CSD 1314). Пластинку, включающую в основном песни о Глазго, записали в St.Andrews Hall в присутствии молодой публики, которую специально пригласили для участия в сессии. Получился «живой» альбом, передающий атмосферу Глазго начала шестидесятых. Джо и его группа исполняли песни, хорошо известные в Шотландии – “Donald Blue”, “Barnyards O’Delgaty”, “You’re Me Wee Gallus Bloke Nae Mair”, “The World Must Be Comming To An And”, и аудитория их активно поддерживала. Акустика зала Св.Андрея идеальная, и это обстоятельство сказалось на безупречной записи, хотя имя звукоинженера на роскошном лонгплее не указано. Отличием Joe Gordon Folk Group стало использование электрогитары, причем некоторые пассажи Джорджа Хилла довольно виртуозны. Мне неизвестна ни одна фолк-группа, которая бы еще в пятидесятых использовала электрическую гитару, так что, возможно, мы имеем дело с прецедентом.    

К середине шестидесятых, когда фолксингеры из Глазго и Эдинбурга покоряли Лондон, в самой Шотландии существовали еще несколько известных фолк-групп: the Camberland Three, the Clutha, the Islanders и the Corrie Folk Trio.

В состав Camberland Three входили Алекс Битон (Alex Beaton), Брайан Фогерти (Brian Fogarty) и Леонард Старрок (Leonard Sturrock). Все родились в 1944 году, учились в одном классе, были увлечены скиффл и играли на гитарах. Ко времени, когда решили создать трио, их кумирами были американцы - Kingston Trio. Звучание и репертуар этого трио и стали образцом для шотландцев. В начале 1963 года Camberland Three были приглашены на ангажемент в джазовый клуб “The Royal Garden” в Глазго, после чего музыканты решили попытать счастья в Лондоне. Они выступили несколько раз на радио и в 1964 году записали лонгплей “Introducing” (Parlophone, PMC 1223) с полутора десятками нежных и приятных песен в духе все тех же Kingston Trio, из которых только одна – “Had A Little Girl” – была авторской. Для большей уверенности музыкантам был придан банджоист Пит Сейерс (Pete Sayers). Быть изданным на лэйбле Parlophone в разгар битломании – это почти успех. Не удивительно, что молодые музыканты мечтали о покорении европейских столиц и мировой славе. Увы, их едва взошедшая звезда быстро закатилась[31].  

Об Islanders мне известно и того меньше. Эта группа из Глазго создана в 1963 году Джимом и Нэнси Крэйгами (Jim and Nancy Craig). Кроме них, в состав входили Иан МакКинтош (Iain MacKintosh), Джон Нобл (John Noble) и Иан Браун (Ian Brown). Судя по таким песням, как “Four Strong Winds” и “Golden River”, их кумирами было американское трио the Peter, Paul and Mary. В 1965 году на Fontan’е изданы два сингла этой группы, а на шотландской Waverley выпущен лонгплей “The Islanders” (ZLP 2048).

В отличие от вышеупомянутых групп, которых к фолку можно отнести лишь с оговорками, музыканты из the Clutha действительно исполняли народные песни и баллады. Лидерами здесь были скрипач Эрленд Вой (Erlend Voy) и певица Горденна МакКуллох (Gordenna McCulloch). Эрленд служил библиотекарем и имел доступ к архивным звукозаписям Библиотеки Митчела в Глазго (Mitchel Library), а Гордена была ученицей Нормана Бьюкана (Norman Buchan)[32] и выступала в клубе “The Ballads”, исполняя песни Джинни Робертсон и Люси Стюарт (Lucy Stewart). Позже она училась в Лондоне, в классе певцов, организованном Эваном МакКоллом. Clutha была создана еще в 1964 году и просуществовала почти десять лет, прежде чем к музыкантам пришел успех и признание. Позже, кроме Гордены и Эрленда Воя, в состав входили гитарист Ронни Александер (Ronnie Alexander), вокалист и гармонист Джон Иглсэм (John Eaglesham), а также скрипач Каллум Аллан (Callum Allan). В 1965 была издана их пластинка “New Voices from Scotland” (Topic 12T 133), в наши дни большая редкость.

 

Шотландские фолк-группы не достигли той славы, которой удостоились их земляки-фолксингеры, и того успеха, который имели сразу несколько ирландских групп. И все же в Шотландии есть группа, добившаяся мирового признания и мировой славы. И если «полномочными представителями» ирландской песни во всем мире были (и остаются!) Братья Клэнси, Dubliners и Chieftains, то полпредами шотландской народной песни считаются the Corrie, а сочиненная Роем Вильямсоном (Roy Williamson) “The Flower of Scotland” (Цвет Шотландии) является неофициальным гимном страны и знаменем националистов, требующих, ни много ни мало, государственной независимости для Шотландии.

Источники сообщают, что зачатки коллектива следует искать в середине пятидесятых, когда познакомились два студента Эдинбургского Колледжа Искусств (Edinburgh College of Art) – Рой Вильямсон и Ронни Брауни (Ronny Browne). Музыкального союза тогда не возникло. Ронни, хотя и был бардом, больше увлекался рэгби. А вот выходец из небольшого северо-шотландского городка Гордонстауна (Gordonstown) Рой Вильямсон решил по окончании колледжа создать истинно шотландскую группу. В своем намерении он сошелся с молодым архитектором Биллом Смитом (Bill Smith), который неплохо играл на мандолине, а вскоре к ним присоединился певец Рон Кокбурн (Ron Cockburn). Так возникло трио. Название взяли символическое: в честь круглой “лысой горы” Corrie, находящейся неподалеку от Эдинбурга…

(В Эдинбурге мы искали эту гору, спрашивали, указывая на холмы и горы, окружающие город, – «не эта ли?», – но так ничего и не выяснили, так что, может, такой горы там и нет вовсе).

…С осени 1962 года музыканты, в свободное от основной работы время, пели в эдинбургском баре “The Waverley”. Они не помышляли о профессиональной карьере, но мечтали выступить на фестивале в родном городе и всерьез к нему готовились. Перед самым началом фестиваля Кокбурн из-за болезни оставил трио и вместо него был приглашен старый приятель Роя – Ронни Брауни. Тогда же было решено пригласить певицу Падди Белл. Ирландка, родившаяся в Белфасте, Падди уже много лет прожила в Эдинбурге, работала помощницей дирижера симфонического оркестра, играла на банджо и обладала невероятно нежным, почти детским голосом, которому я не отважусь дать характеристику.

Несмотря на то, что в Ирландии было множество фолк-групп, ни в одной из них, по крайней мере, ни в одной из тех, о которых мы говорили, не было вокалистки. Если исключить семейство МакПик, там вообще не было женщин! Даже Johnstons нельзя назвать исключением, так как сёстры сами организовали эту группу и диктовали, кому и как надо в ней петь. Все остальные ирландские коллективы – сугубо мужские. Даже Sweeney’s Men, рядом с которыми долгое время находилась Энн Бриггс, ни разу не рискнули записать песни с этой выдающейся певицей. Во всяком случае, мне о таком опыте не известно, а её поздние работы с Мойниханом не в счет. Иное дело Шотландия! Здесь мужчины аккомпанировали фолк-исполнительницам начиная с зарождения семейных традиций Робертсонов и Стюартов до пятидесятых годов XX века, когда братья МакИвены выступали с Айлой Камерон. И от этого только выиграли. На одной сцене с Corrie Folk Trio также всегда выступали фолк-певицы – Рэй Фишер, Элинор Лит (Eleanor Leith), Надя Катуз (Nadia Cattouse). Не пойму, в чем дело, но шотландская фолк-сцена женщинам более доступна, чем ирландская, где над грубым мужским многоголосием одиноко возвышается печальный голос Мэри О’Хары…

Таким образом, когда Смит, Брауни и Вильямсон пригласили Падди Белл, они, во-первых, следовали традиции; во-вторых, вместе с ирландской певицей внедряли в свою музыку и саму Ирландию. А для Падди это был шанс проявить себя. Так к началу 1963 года образовался полноценный ансамбль, называвшийся теперь the Corrie Folk Trio and Paddie Bell.

Их путь к признанию и успеху был стремительным. Еще в начале 1963 года группа была безвестной и выступала в эдинбургском баре, а всего через пару лет в комметариях к альбому “The Promise of the Day” продюсер Гордон Смит напишет:

«Как невозможно представить море без соли, Глазго без Рейнджеров[33] и высокогорье без тонко нарезанного хлеба, так трудно сегодня представить Шотландию без Corrie Folk Trio и Падди Белл”.

Период от Эдинбургского фестиваля 1963 года до выхода второго лонгплея в 1965 году – первый этап многолетнего творчества коллектива. Сам фестиваль стал точкой отсчета для многих фолк-музыкантов. Напомню, что под впечатлением от услышанного в Эдинбурге Натан Джозеф переориентировал политику Transatlantic на издание фолка. Во время фестиваля Corrie играли в небольшом кафе “Tryst Coffee House”, куда на их первое выступление пришли не больше десятка слушателей, в основном друзья. А к концу фестиваля сюда устремились толпы. Так что фестиваль 1963 года открыл дорогу в будущее и для the Corrie Folk Trio and Paddy Bell[34].

 

…Кроме “лысой горы”, мы пытались разыскать в Эдинбурге кафе и бары, в которых некогда играли знаменитые фолксингеры, и, в частности, кафе “The Waverley” и “Tryst Coffee House”, где начинали карьеру Corrie Folk Trio and Paddy Bell. Это было частью нашей эдинбургской программы. Мы были ограничены во времени, но зато точно знали названия улиц, на которых должны находиться интересующие нас заведения… Увы, отыскать удалось только небольшой паб “Sandy Bell’s”, где когда-то пела Джинни Робертсон и где до сих пор выступают фолк-музыканты. С остальными просто беда. “Waverley” и “Tryst Coffe House” словно провалились. Мы расспрашивали полицейских, стариков, молодежь, кого угодно, но никто ничего определенного сказать не мог. Все знали, что кафе и бары с такими названиями где-то есть, они даже там бывали, и не по одному разу, но точное их расположение никто не знал. Даже в музее полиции на High Street не помогли… Нас отправляли то в один бар, то в другой, где, как нам обещали, непременно знают о месте нахождения “Tryst Coffee House”. Мы устремлялись по указанному адресу, но никаких следов этого кафе не находили. Наконец, нам дали адрес бара, где собираются “настоящие фолк-музыканты, которые все знают”. Мы поспешили туда и застали ватагу фолксингеров разного пола и возраста. Все они были страшно пьяны. Нам бы развернуться и уйти, но по инерции я спросил о местонахождении “Waverley” и “Tryst Coffee House”… Отставив гитары и вывалившись из-за стола, ко мне направились пять или шесть фолксингеров. У каждого из них было собственное представление о развитии фолка в Шотландии и о месте расположения искомых баров на карте Эдинбурга, так что мне (а заодно и друг другу) доказывали свою правоту сразу несколько человек, причем на диалекте, понять который можно было бы только находясь в страшном подпитии. Дело пахло тривиальной потасовкой, так что мы, пользуясь возникшей суетой, бочком, по стенке, улизнули из бара, отложив “мемориальные” поиски до будущих времен…

 

...Вспомнилось, как однажды меня занесло в деревню Уваровка, неподалеку от бородинского поля, где во время исторического сражения вроде бы стоял шатер императора французов. Там я набрел на возившихся у мотоцикла местных мужиков, как оказалось, вдрызг пьяных, и рискнул спросить: “Где тут у вас стоял Наполеон?” Оторвавшись от агрегата, они двинулись ко мне, вытирая свои промасленные ручищи о грязную тряпку, и принялись объяснять, что и как здесь было в памятном сентябре 1812 года. Мужики перебивали и хватали друг друга “за грудки”, после чего началась нешуточная драка, почти с моим участием, так что я едва унес ноги из этой самой Уваровки… Право, прежде чем о чем-то спрашивать, будь то Эдинбург или наша деревня, лучше трижды подумать.      

 

 

…Вернемся к Corrie Folk Trio и Падди Белл. Вскоре после фестиваля квартет пригласили для участия в телевизионном шоу BBC-TV, организованном Рори и Алексом МакИвенами, а в сентябре музыканты уже отмечали выход первой «сорокапятки». Той же осенью они участвовали в концерте, устроенном в городской ратуше (Leith Town Hall), и этот концерт запечатлен на пластинке “The Hoot’Nanny Show. Vol. 1” (1963, Waverley ZLP 2025). Спустя несколько месяцев, уже в 1964 году, вышла вторая часть шоу, записанная в одном из концертных залов Эдинбурга. Вместе с Corrie в шоу принимали участие Рэй и Арчи Фишер, Элинор Лит, Рой Гест, Барни МакКена и Dubliners (Waverley ZLP 2032). Эти «живые» альбомы, на которых слышно дыхание публики, дают лучшее представление о музыкантах и об Эдинбурге начала шестидесятых.

Corrie в создании этого уникального климата были не последними. Не проходило недели, чтобы ансамбль не выступил на телевидении, а любой их концерт превращался в столпотворение. Они стали популярными, что нашло логическое продолжение в издании двух дисков, записанных в 1964 и 1965 годах. При записи дебютного альбома “The Corrie Folk Trio with Paddie Bell” (Waverley, ZLP 2042) музыканты прибегли к помощи сессионного басиста Робина Брока (Robin Brock).

Наверное, надо быть шотландцем, чтобы вполне оценить этот альбом, потому что в песнях и балладах квартета доминирует тема патриотизма, а национальная гордость слышится в каждом звуке. Никто из участников Corrie не был виртуозом, и, хотя их инструментарий не был скудным – гитара, банджо, испанская бандура, концертина, свистки и привлеченный бас, – создавать нечто новое они не пытались. Там, где «просился» усиленный инструментал, возникало тривиальное многоголосие. Их версия “McPherson’s Rant or McPherson’s Farewell” была бы интереснее, если бы Ронни Брауни пел один, а вместо излишне громкого и пафосного хора был усилен инструментал: бандура активнее соединялась с гитарой и добавилась бы концертина, которую Рой Вильямсон “включил” только в самом конце последней песни. В итоге инструменты почти всегда оказывались заглушенными мужским хором, уже знакомым по Clancy Brothers и Dubliners. На этом фоне выделяется песня “Jock o’Braidislee”, которую без сопровождения поет Ронни Брауни, и те песни, где солирует Падди Белл. В забавной моряцкой песне “Doodle Let Me Go” и в колыбельной “Coorie Doon”, написанной Матт МакГином, нежный и робкий голос певицы не заглушают ни гитары, ни грубый мужской хор. Наконец-то они не «провозглашают» песни, а поют, подчиняясь бывшей помощнице дирижера. Так они спели “The Lass o’ Fyvie”, ставшую визитной карточкой группы. И все же если и есть на их первом альбоме шедевр, то это баллада “Lord Gregory”.

Падди исполнила фрагмент из баллады, разные версии которой существуют в Шотландии и в Ирландии. Оригинал называется “Fair Annie of Lochryan” и состоит из шестидесяти куплетов! Баллада сочинена на западе Шотландии, в Галловее (Galloway), так что она без помех попала в Ирландию. Мелодия впервые опубликована в журнале “Scots Musical Museum” в 1787 году. В свое время Роберт Бёрнс сочинил укороченную версию этой баллады[35].

Второй альбом, “The Promise of the Day” (Waverley, ZLP 2050), вышел весной 1965 года и, несмотря на участие в записи Арчи Фишера (Archie Fisher), игравшего на банджо, и басиста Менсела Дэвиса (Mansel Davis), мало отличается от первого. В нем также доминируют удалые мужские голоса, полные жизни и оптимизма. Падди отведено место даже не на втором, а на… десятом плане. Ее хрупкий голос пробивает плотную завесу шотландского трио только в одной песне, “Queen Mary”, чтобы затем вновь уступить место шотландским парням. Как и в первом альбоме, на высокий статус может претендовать лишь одна песня – «Far a Bhata”. Нетрудно догадаться, что ее спела Падди Белл. Но если бы эта тема, столь блистательно облагороженная и выведенная на высокую орбиту заоблачным голосом Падди, была поддержана соответствующим инструменталом, представляю, как бы она зазвучала. Какими бы красками наполнилась, если бы между куплетами залилась концертина или гитара!..

Альбомом “The Promise of the Day” завершился первый этап творчества фолк-ансамбля из Эдинбурга. Вскоре после его выхода Падди покинула группу. В 1965 году она родила и сосредоточилась на ребенке. Правда, еще до того Падди записала сольный альбом, где ей аккомпанировал Мартин Карти.

“Голос Падди, словно чистый, прохладный, искрящийся поток, текущий среди трех огромных мшистых валунов”. Эту блестящую характеристику дал Мартин Карти, имея в виду выступления Падди с Corrie Folk Trio.

Конечно, благодаря участию в трио, певицу знали в Шотландии и за ее пределами, но было очевидно, что ее роль в мужском окружении явно преуменьшена, в то время как потенциал Падди велик. В 1965 году британская фолк-сцена находилась под впечатлением фантастического опыта Ширли Коллинз и Дэйви Грэма. Альбом “Folk Roots, New Routes…” не давал покоя многим. Мартин Карти в это время находился в отличной форме. В 1965 году он записал первый альбом, определив свой дальнейший поиск. За тем, что происходит в мире фолка, Карти следил внимательнее других. Характеристики Падди и ее партнеров свидетельствуют о том, что Мартин отлично знал творчество коллектива. Знал он и то, что надо делать, чтобы высветить уникальный голос Падди.

Альбом “Paddie – Herself” (Waverley, ZLP 2052), кроме того, что дарит радость от встречи с выдающейся певицей, еще и образец, каким должен быть аккомпаниатор.

«В течение сорока лет он ни разу не был соблазнен приманкой массового коммерческого успеха и не отклонился от курса, который выбрал в самом начале: возвращать ушедшие песни, используя наиболее эффективные и честные средства», – писал о Мартине в 2000 году один из критиков.

В данном случае Карти видел свою роль в том, чтобы, продолжая его метафору, помочь чистому, прохладному и искрящемуся ручью без помех и преград спуститься в солнечную долину. Ни в одной песне, ни в одном куплете Карти не нарушил этот принцип. Его гитара всецело подчинена голосу Падди, её настроению, её желаниям… У гитары Карти был только один партнер – банджо, которое певица использовала в нескольких песнях. Сама же Падди, правильнее сказать, её голос – был царственно недосягаем. В этом величайшая заслуга аккомпаниатора Мартина Карти. Примечательно и то, что эта блистательная работа не вошла ни в одну из дискографий Мартина, что является еще одним доказательством его несомненного величия. Этот альбом всецело принадлежит Падди Белл!

              

My young love said to me, "My mother won't mind

And my father won't slight you for your lack of kind"

And she stepped away from me and this she did say:

It will not be long, love, till our wedding day"

 

As she stepped away from me and she moved through the fair

And fondly I watched her move here and move there

And then she turned homeward with one star awake

Like the swan in the evening moves over the lake

 

Last night she came to me, my dead love came in

So softly she came that her feet made no din

As she laid her hand on me and this she did say

“It will not be long, love, 'til our wedding day”[36]

 

Кроме традиционной “She Moved Through the Fair”, Падди исполнила еще полтора десятка песен и баллад, как традиционных так и написанных современниками, – Матт МакГином, Джоном Джекобом Нильсом, Томом Пакстоном и собственным продюсером Гордоном Смитом.

Слушая тихий, лиричный, скорее личный, чем сольный, альбом “Paddie – Herself”, я думаю о том, как хорошо, что он остался не замечен критиками и специалистами, не отмечен в национальных чартах, не занял высокие места в рейтингах и вообще не попал в дискографии; как славно, что упоминания об альбоме нет ни в английском “Record Collector”, ни в его американском аналоге “American Records”, ни в авторитетных энциклопедиях и справочниках; как правильно, что о нем не говорят как о новаторском, эпохальном, определяющем, и как прекрасно, что о нём никто ничего не знает, что его почти никто не слышал, что он никем не обсуждаем, а, значит, никем не судим![37] И спустя четыре десятилетия после того, как Падди Белл в сопровождении великого музыканта спела песни, я могу спокойно слушать, как она поёт трагическую балладу “The Praities They Grow Small”, сравнивая её с Лорной Кемпбелл; или слушать, как Падди поет песню Тома Пакстона “The Last Thing On My Mind” и сравнивать её с версией Сэнди Денни; или сопоставлять колыбельную песню “Lie Cosily” с авторским исполнением Матт МакГина. А еще могу сравнить её версию баллады XVII века “The Lowlands of Holland” с тем, как её представил спустя год тот же Мартин Карти, в своем втором альбоме… Сравнивать – не значит определять, кто лучше, а принимать то и другое. Это всегда интересно, потому что если ирландка, прославившаяся в окружении трех шотландцев, поет под аккомпанемент англичанина песню “Venezuela”, разысканную в Ливерпуле американцем с норвежскими корнями, то это все же что-то говорит о нашем мире и нашем общем Доме…

После выхода пластинки “Herself” Падди исчезла и объявилась только в 1968 году, записав свой второй альбом “I Know Where I’m Going” (Waverley ZLP 2104). На этот раз ей аккомпанировали молодые талантливые ирландцы – братья Финбар и Эдди Фури.

В 1993 году Падди Белл вновь вернулась на фолк-сцену. Она пользуется огромным авторитетом в Шотландии, Ирландии да и во всей Британии, что подтверждает фестиваль её имени – The Paddie Bell Festival Show.

А что же Corrie Folk Trio? Что стало с тремя «огромными замшелыми валунами» после того, как текущий между ними ручей отыскал более удобные протоки?

Рой Вильямсон, Ронни Брауни и Билл Смит успели записать только один альбом, после чего в январе 1966 года Смит покинул ансамбль. Альбом называется “Those Wild Corries” (Fontana, STL 5337). На лицевую сторону обложки помещена фотография: Рой, Ронни и Билл стоят во внутреннем дворе старых городских построек, которые в Санкт-Петербурге именуют “колодцами”. Проще говоря, они – в тупике. Нет травы, нет голубого неба и даже “промышленного” пейзажа нет. Только свитера на музыкантах прежние. Альбом содержит традиционный материал, исполнение которого мало чем отличается от предыдущих работ. Все то же восторженное трехголосие с простоватой инструментальной поддержкой, словно и не было тех трех лет, что отделяют альбом от их первых выступлений в эдинбургском кафе.  

С января 1966 года Corrie’s существовали уже как дуэт. Эксплуатировать прошлое было нельзя, а значит, предстояло многое менять. Прежде всего, предстояло по-серьезному овладевать инструментами и пытаться сочинять песни. И здесь в полной мере проявился талант Роя Вильямсона. Помимо того что он стал учиться игре сразу на нескольких инструментах, Рой принялся сочинять песни о любви, семье и вечных ценностях, но еще чаще – о свободе и независимости Шотландии.

 

 

В 1969 году на концерте в эдинбургском Королевском Театре (“In Concert”, Fontana, STL 5484) Corrie’s спели песню “Flower of Scotland”, которая была восторженно принята публикой и вскоре стала неофициальным гимном Шотландии. Её распевают тысячи шотландцев там и тогда, когда и без того гордая нация нуждается в дополнительном стимуле, например, во время футбольных матчей с участием национальной сборной. Кроме того, песня стала знаменем националистов, с тоской взирающих на прошлое своей страны и грезящих о том, что ее история могла быть иной и не Англия, а Шотландия могла стать владычицей морей и великой империей, подмявшей под себя полмира. Им мало того, что Шотландия, благодаря своим фолксингерам, без всякого оружия покорила и Англию, и остальной мир. 

 

O Flower of Scotland,

When will we see

Your like again,

That fought and died for,

Your wee bit Hill and Glen,

And stood against him,

Proud Edward's Army,

And sent him homeward,

Tae think again.

 

The Hills are bare now,

And Autumn leaves

lie thick and still,

O'er land that is lost now,

Which those so dearly held,

That stood against him,

Proud Edward's Army,

And sent him homeward,

Tae think again.

 

Those days are past now,

And in the past

they must remain,

But we can still rise now,

And be the nation again,

That stood against him,

Proud Edward's Army,

And sent him homeward,

Tae think again.

 

O Flower of Scotland,

When will we see

your like again,

That fought and died for,

Your wee bit Hill and Glen,

And stood against him,

Proud Edward's Army,

And sent him homeward,

Tae think again[38].

 

Удивительно, но “Flower of Scotland” на гимн не похожа. Это тихая и мелодичная песня, грустная, лишенная пафоса.

В декабре 1969 года Вильямсон и Брауни записали, наверное, свой самый лиричный альбом – “Scottish Love Songs” (Fontana, 6309 004). В студии Рой позволил себе быть мультиинструменталистом. Он играл на гитаре, бандуре, оловянных свистках, флейте, гаите (английской волынке/english guitern) и на инструменте под названием zither guitar. Ронни ограничился мандолиной, гитарой и гармоникой. Студийная работа для столь ангажированных музыкантов, как Corrie’s, была задачей не простой. Их концерты, кроме патриотических песен, изобиловали шутками и прибаутками, рассказами из истории Шотландии, комментариями героических и трагических событий прошлого, на что бурно отзывалась публика, в основном шотландская. Альбом с любовными песнями представил совсем других музыкантов, способных сочинять и исполнять не только ура-патриотические песни, но и лирику. Впечатляет и возросший класс игры на инструментах. Рой и Ронни сделали верные выводы, бросившись учиться. Теперь их звучание стало интересным и многомерным, а сочетание инструментала с голосами – безупречным, что обнаруживается в песнях “Three Love Songs”, “A Fond Kiss”, “The Lowlands of Holland” и особенно в “Hunting Towers”. Что касается последней баллады, то в ней слышится совершенно новый звук, отчасти напоминающий ситар. Но в аннотации к альбому ситар не упоминается. В чем дело?

Уже несколько лет Рой Вильямсон мастерил особенный инструмент, с помощью которого он должен был воспроизводить самые необычные и чарующие звуки. К лету 1969 года инструмент был готов. Рой назвал его комболинзом (Combolins). Внешне - это эклектическая конструкция, состоящая из гитарного корпуса с несколькими грифами разной величины и длины, так что оказываются объединенными сразу несколько инструментов. Но это не все. Рой смастерил комболинзы себе и Ронни. Можно сказать, что он создал сложную акустическую систему, которая в связке с голосами порождает необычайно объемное звучание. В источниках утверждается, что впервые эта «звуковая система» была применена в 1970 году при записи альбома “Strings and Things” (Columbia, SCX 6442), но я уверен, что комболинз, по крайней мере один, звучит в балладе “Hunting Towers” на альбоме “Scottish Love Songs”, записанном в конце 1969 года.

Создание комболинза, соединившего звуки Шотландии со звуками далекой Индии, еще раз доказывает, что для музыки нет границ, национальности, расовых, социальных и иных различий, и если на то Высшая воля, то создатель гимна и выразитель чаяний националистов безропотно смастерит диковинный музыкальный инструмент и сыграет на нем мелодию, столь явственно доказывающую, что мы все - дети одного Отца и одной Праматери.

 

Рой Вильямсон умер от рака 12 августа 1990 года в возрасте пятидесяти четырех лет. Он входит в число самых великих шотландцев всех времен, наряду с изобретателем телефона Александром Грэмом-Беллом (Alexander Graham-Bell), экономистом Адамом Смитом (Adam Smith) и поэтом Робертом Бёрнсом…

         

Доволен я малым, а большему рад.

А если невзгоды нарушат мой лад,

За кружкой, под песню гоню их пинком –

Пускай они к черту летят кувырком.

 

В досаде я зубы сжимаю порой,

Но жизнь – это битва, а ты, брат, герой.

Мой грош неразменный – беспечный мой нрав,

И всем королям не лишить меня прав.

 

Гнетут меня беды весь год напролет.

Но вечер с друзьями – и все заживет.

Когда удалось нам до цели дойти,

К чему вспоминать нам о ямах в пути!

 

Возиться ли с клячей – судьбою моей?

Ко мне, от меня ли, но шла бы скорей.

Забота иль радость, заглянет в мой дом,

– Войдите! – скажу я. – Авось проживем![39]

  


Примечания

 

[1] Комментарий Билла Лидера к альбому “The Singing Campbells” (1965, Topic, 12T120).

 

[2] Вот краткое описание крупной суконной мануфактуры XVI века: «В просторном помещении стояло 200 ткацких станков, на них работало в один ряд 200 человек, столько же учеников-мальчиков помогало им, приготовляя челноки, а в соседних помещениях 100 женщин чесали шерсть и 200 девушек её пряли, работая веретеном и самопрялкой. Шерсть сортировали 150 "детей бедных и слабых родителей", получая за свой труд очень низкую плату. Далее сотканное сукно проходило через руки 50 стригальщиков и 80 декатировщиков. Кроме того, при этом предприятии имелись суконовальня с 20 рабочими и красильня, где работали 40 человек». (Всемирная История, Т.IV, -М. 1958. С.315).

Весь этот трудовой люд – вчерашние крестьяне, согнанные со своих земель. Через сто лет, во время промышленной революции и появления механических станков, их дети и внуки будут выброшены на улицу.

        

[3] «Вы никогда не увидите, чтобы я смеялся над пакистанцами или над кем-либо в этом роде, или чтобы я повысил на них голос. Никогда!.. Много лет назад, когда я был еще совсем маленьким (wee boy), моя старенькая мама (auld mother) рассказывала, что странствующие люди прибыли из тех же мест, что и эти пакистанцы. Потому-то я никогда не делаю ничего, что могло бы их обидеть. В конце-концов, им приходится нелегко, точь-в-точь как и всем странникам…»

Эти признания, приведенные в примечаниях к альбому “The Travelling Stewart” (1968, Topic 12T179), принадлежат старейшине древнего кочующего рода – Дэйви Стюарту. Они считали себя выходцами из Пакистана и Индии, которые в результате жизненных напастей очутились на севере Шотландии.

Странствия кочевников не ограничивались Шотландией. На юге Англии, в графствах Сассекс и Кент издавна известна певческая семья Виллет (Willett Family), которая кочевала, зарабатывая на жизнь песнями. Они тоже считали себя цыганами (Romanys), впрочем, таковыми их считали все в округе. Когда же в 1962 году Билл Лидер и Пол Картер (Paul Carter) отправились в Сассекс записывать старейшину рода – Тома – и его сыновей Криса и Бена, то не услышали ни одной цыганской песни! В семействе пели исключительно английские песни и баллады в традиционном стиле, и многие из этих баллад полностью соответствовали текстам, собранным за сорок лет до того Сесилом Шарпом. Результатом экспедиции стала пластинка “The Roving Journeymen”, которой издатели сочли необходимым дать подзаголовок “English Traditional Songs”(Topic 12T 84). Позже на Topic издавались представители еще одного певческого семейства – Смит (Smith), которые кочевали в графствах Кент и Суррей, и также были убеждены, что поют цыганские песни. Альбом так и называется “The Travelling Songster. An Anthology from Gypsy Singers” (12TS 304). На самом деле – Яспер, Леви, Минти и Фиби Смит (Jasper, Levy, Minty and Phoebe Smith) поют английские и шотландские баллады в их первозданном виде. И поют превосходно, особенно Фиби. Исполненные ею баллады “Sweet William” и “Johnny Abourne” поразительно напоминают пение Джинни Робертсон. Что касается истории появления настоящих цыган в Европе, в частности в Англии, Уэльсе и Шотландии, то она изложена в книге Рэймонда Бакленда (Raymond Buckland): “Цыгане. Тайны жизни и традиции”. -М.: ФАИР-ПРЕСС. 2003. Книга снабжена редкими снимками, в том числе цыганских кибиток - вардо. Примерно в таких же странствовали шотландцы.  

 

[4] Серия “The Folk Songs of Britain” состоит:

 

         Volume 1.   Songs of Courtship (Песни ухаживания).

         Volume 2.   Songs of Seduction (Песни соблазнения).

         Volume 3.   Jack of All Trades (Песни ремесленников).

         Volume 4.   The Child Ballads 1. (Баллады Ф.Чайлда, 1).

         Volume 5.   The Child Ballads 2. (Баллады Ф.Чайлда, 2).

         Volume 6.   Sailormen and Servingmaids. (Моряки и служанки).

         Volume 7.   Fair Game and Foul. (Честная игра и плутовство).

         Volume 8.   A Soldier’s Life For Me (Солдатские песни).

         Volume 9.   Songs of Christmas. (Рождественские песни).

         Volume 10. Animal Songs (Песни о животных).

 

Собиратели фольклора, такие как Ювин МакКолл и Берт Ллойд, прославились и как исполнители, но в данном собрании представлены непосредственные носители народных песен и баллад, их первоисточники, поэтому серия “The Folk Songs of Britain” имеет непреходящее значение. В 1969 году серия была переиздана.

 

[5] См.: Гоголь, Н.В. «О малороссийских песнях».

 

[6] В Первом томе Очерков я называл её Джейни, что неверено: в Шотландии её зовут Джинни, чего следует придерживаться.

 

[7] Хамиш Хендерсон (Hamish Henderson), родился в 1919 году, был офицером разведки во время второй мировой, воевал в Северной Африке, в Италии. После войны занимался сбором шотландских народных песен и баллад, объезжая самые отдаленные части страны. Основатель the School of Scottish Studies при Эдинбургском Университете, один из главных преобразователей эдинбургского Фестиваля из элитарного в истинно народный. Хендерсон и сам писал песни, наиболее известная из которых – “Freedom Come All Ye”. Он умер совсем недавно, 8 марта 2002 года.

 

[8] Говер, совместно с Джеймсом Портером (James Porter), написал книгу - Jeannie Robertson: Emergent Singer, Transformative Voice. The University of Tennessee Press. Knoxville, 1995.

 

[9] “The Gypsy Laddies” (Цыганские музыканты), классическая баллада из собрания Фрэнсиса Чайлда (№ 200). Перевод Марии Платовой.

 

Трое цыган стояли у нашей двери,

Трое цыган так сладко пели,

Что дивные звуки той нежной песни

Завладели сердцем нашей госпожи.

 

Резво сбежала она вниз по ступеням

Вместе с верными своими служанками,

Когда ж цыгане заметили ее облик прекрасный,

То навели на нее колдовские чары.

 

Когда воротился почтенный супруг,

То спросил о своей любимой

И в ответ услышал от верных слуг:

«Она ушла вслед за цыганами».

 

«Так идите, седлайте вороного коня

И не мешкайте ни минуты.

Весь долгий день от зари до заката

Проведу я в поисках своей любимой».

 

Он искал на востоке, искал на западе,

И вот, в местечке Стратбоги

Повстречался ему один старичок,

Что держал свой путь в этот город.

 

«Откуда пришел ты, с востока иль с запада,

И бывал ли ты в городе Стратбоги?

И не встречал ли ты прекрасную леди,

Что следовала за тремя музыкантами-цыганами?»

 

«Бывал я на западе, бывал на востоке,

Заходил в городок под названьем Стратбоги,

Но не встречал я дамы прекраснее той,

Что следом шла за тремя цыганами».

 

«Когда прошлым вечером пересекала я реку,

То мне в том помогали знатные лорды,

Сегодня же я по воде бреду вброд,

И передо мною бредут цыгане.

 

Прошлой ночью спала я на пуховой кровати

Рядом с законным моим супругом,

Сегодня ночлегом мне будет холодный сеновал

И компанией – трое цыган».

 

«Так откажешься ль ты от владений своих,

Оставишь ли свое родное дитя,

Покинешь ли законного супруга,

Чтоб продолжить свой путь с молодыми цыганами?»

 

«О да, мне отныне не нужно владений,

Я оставлю дитя,

Покину супруга,

Чтоб продолжить путь с молодыми цыганами».

 

«Всего нас семеро братьев.

И все как один прекрасны лицом,

Но этим же вечером нас всех обнимет веревка

За то, что пленили песнями знатную даму».

 

[10] Первые сессии для Transatlantic Лидер проводил у себя дома (North Villas 5, Camden). Поскольку запись производилась на кухне, то получавшееся звучание было в шутку кем-то названо “broom cupboard sound”. Замечу, что по качеству с ним мало что может сравнится.  

 

[11] Поп-певица, некогда вокалистка поп-групп the Tourists и the Eurythmics, родилась в Эбердине и там же окончила школу.

 

[12] Сергей Яковлевич  Лемешев (1902-1977), великий оперный певец, тенор.

 

[13] Элизабет Энн «Лиззи» Хиггинс умерла в 1993 году.

 

[14] Привожу это стихотворение с надеждой на то, что кто-нибудь его все же переведет. Когда Джойс читает на диалекте Шетландских островов, откуда родом, то и в самой Шотландии ее мало кто понимает.

 

Sometimes I tink whin da Loard med da aeret,

An He got it aa pitten tagidder,

Fan He still hed a nev-foo a clippins left ower,

Trimmed aff o dis place or da tidder,

An He hedna da hert ta baal dem awa,

For dey lookit dat boannie an rare,

Sae He fashioned da Isles fae da ends o da aert,

An med aa-body fin at hame dere.

 

Dey ‘lichted fae aa wye, some jost for a start,

While some bed ta dell rigs an saa coarn,

An wi sicca gret gadderie a fok fae aa ower,

An entirely new language wis boarn.

A language o wirds aften hard tae translate,

At we manna belittle or bo,

For every country is prood o da wye at hit spaeks,

An sae we sood be prood a wirs to.                    

 

[15] Спустя неделю, я ставил эти записи для Ширли Коллинз и она приговаривала: «Это фантастика!»  

 

[16] “Loving Hannah” (Любимая Ханна), trad. Перевод Светланы Брезицкой.

 

В воскресенье я отправился в церковь

И увидел, как моя ненаглядная мимо прошла.

Я почувствовал, что она ко мне охладела,

Понял это по движению её глаз.

     По движению глаз,

     По движению глаз,

     Я почувствовал, что она ко мне охладела,
    

По движению глаз её.

Моя любимая прекрасна и стройна,

Её руки аккуратны и ладны.

Всё-всё в ней красиво,

Она лучше всех на свете.

     И она лучше всех,

     И она лучше всех,

     Все в ней красиво,

     И она лучше всех на земле.

 

О Ханна, милая Ханна,

Приди и подай мне руку.

Ты сказала, если решишь выйти замуж,

То твоим избранником стану я.

     Я стану твоим избранником,

     Я стану твоим избранником,

     Ты сказала, если решишь выйти замуж,

     То твоим избранником стану только я.

 

Я пойду вниз вдоль реки

В час, когда все уснут.

Буду думать о любимой Ханне,

А потом присяду и заплачу.

     А потом присяду и заплачу,

     А потом присяду и заплачу,

     И буду думать о любимой Ханне,

     Потом вновь присяду и заплачу.

 

[17] “If I Was a Blackbird” (Если б я стала дроздом), trad. Перевод Светланы Брезицкой.

 

Я несчастная девушка,

И история печальна моя

С той поры, как я полюбила

Молодого парня-матроса.

Он был нежен со мной

И при свете солнца, и при луне.

Но вот мой милый

Исчез за морским горизонтом…

 

Если б стала я черным дроздом,

Я б свистела и пела

И последовала за кораблем,

Что унес любимого в море.

И на самой верхушке мачты

Я свила бы себе гнездо.

И излила б любовь свою

На белую грудь любимого.

 

Он обещал повести меня

На ярмарку в Доннибрук

И купить голубые ленты,

Чтоб вплести их в косы мои.

И когда я его повстречаю,

То счастливо вручу свой венок

И в сладкие уста поцелую

Своего моряка любимого.

 

Родители бранят меня:

Они никогда не согласятся,

Что я и возлюбленный мой

Должны пожениться однажды.

Но когда он вернется,

Я радостно встречу его

И крепко прижму к груди

Своего моряка милого.

 

[18] Джинни умерла 14 марта 1975 года.

 

[19] Тим Боббин – псевдоним Джона Коллиера (John Collier, 1708-1786), поэта, писателя, карикатуриста, некогда популярного на севере Англии. Он много лет преподавал в Free School для рабочих-ткачей.  

 

[20] “The Hand-Loom Weaver’s Lament” (Жалоба ткачей). Песня входила в коллекцию баллад и песен графства Ланкашир, собранную неким Джоном Гарландом (John Harland) и опубликованную между 1865 и 1880 гг. Эта баллада – в лучших традициях песен протеста. Перевод Марии Платовой.

 

Вы, знатные джентльмены, что живете в свое удовольствие,

Вы презираете бедный люд, вы брезгливо кривите рот,

Вы надменно смотрите на нас, проезжая в своих экипажах,

Но есть на небе Господь – Он поубавит вашу гордыню.

 

Тираны Англии, вам отпущен короткий срок,

За все ваши дела вам придется держать ответ.

Вы понижаете наш заработок, не ведая стыда,

Вы говорите – что товар плохо продается,

Когда же минуют тяжелые времена? –

У вас готовый ответ – ждите, пока не окончится война.

 

При взгляде на наших детей сердце обливается кровью –

Они одеты в лохмотья, нам не на что купить им одежду.

Никогда не наедаясь досыта, они должны работать,

Тем временем вы разодеты, будто цирковые макаки.

 

По воскресеньям вы ходите в церковь,

              но это – пустое тщеславие,

Нет места религии в сердце, в котором

              не осталось человечности.

И если небеса – для таких прихожан, как вы,

То нашим бедным душам не будет туда дороги.

 

Ваши столы заставлены изысканными яствами,

И лица ваши багровеют от крепкого бренди и доброго эля.

Вы приглашаете к себе гостей – вот и все ваши радости –

И вместе вы ломаете головы, как бы выжать из нас    

              последнюю кровь.

 

Вы говорили – Бонапарт причина всех наших невзгод,

И у нас есть все причины молиться о его падении,

Но вот Бонапарта уж нет – и нам стало ясно,

Что тираны похуже него есть в самой нашей отчизне.

 

Теперь, ребята, подведем черту:

Посмотрим, как мы можем переменить жизнь к лучшему.

Верните нам прежние цены, какими они были,

И мы будем жить без печали и забудем старые счеты.

 

[21] Песню сочинила в начале XX века Элизабет “Либба” Коттен (Elizabeth “Libba” Cotten). Подробнее об исполнительнице и истории песни «Товарняк» см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1. С. 92-98.

 

[22] Каролин Эстер (Carolyn Hester) в 1962 году записала альбом, где ей аккомпанировали Билл Ли, Брюс Лэнгхорн и Боб Дилан. В Англии пластинка переиздана в 1966 году (CBS BPG62033).

 

[23] См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1. С.5-6.

 

[24] Рут Кроуфорд Сигер (Ruth Crawford Seeger, 1901-1953), композитор. Её ранние работы, особенно струнный квартет, сочиненный в 1931 году, отличались новаторством и имели успех. Рут - вторая жена музыковеда и педагога Чарльза Сигера (Charles Seeger). С рождением четверых детей отошла от сочинительства, целиком посвятив себя детям и мужу.

 

[25] Мойнихан утверждал, что бузуки попали к нему случайно, после того как его привез в Ирландию друг. Отличие состояло в том, что у него был восьмиструнный бузуки, а Рори МакИвен играл на шестиструнном. Это выглядит казуистикой, но только не для ирландцев, где бузуки обосновалась среди народных инструментов.

 

[26] В 1982 году Рори МакИвен трагически погиб. А Ширли Коллинз сказала в марте 2004 года, что уже нет в живых и Алекса.

 

[27] “To a beggin I will go” (Песенка нищего) trad. Перевод Марии Платовой.

 

В славной Англии нашей

Нет приятнее ремесла,

Чем с сумой попрошайки

Слоняться по свету.

           Припев:

       И как нищий пойду я по белому свету…

 

Один карман у меня полон овса,

А другой – до краев полон ржи.

А за пазухой у меня есть заветная фляга –

Ни голод, ни жажда так мне не страшны.

 

Мой ветхий плащ – весь в заплатах,

Заплатки на рубахе, заплатки на штанах.

Но если меня вы пустите на порог,

То я с радостью выпью за ваше здоровье.

 

Я нахожу приют в сени дерева

И не плачу за постой.

Обо мне заботится Провидение,

И, право, мне это по душе.

 

Мне не страшны ни интриги, ни заговор,

У меня ни от кого нет секретов.

Кому же захочется быть королем,

Если нищие живут так роскошно, не зная бед?

 

[28] Первую пластинку из этой серии Робин Холл записал в одиночку.

 

[29] В примечаниях к альбому “Scottish Choice” сообщается, что Джимми МакГрегор и Ширли Бленд некоторое время были участниками фолк-группы the City Ramblers, в составе которой побывали в странах Восточной Европы, включая СССР.

 

[30] Другие их альбомы, относящиеся к началу шестидесятых: “A Rovin” и “Tonight and Every Night”, оба вышли в 1962 году, и “By Popular Demand”, изданный в 1964 г.

 

[31] Английский справочник “Record Collector, 2004” указывает на то, что у Cumberland Three еще в 1961 году вышли сразу три LP на Columbia Rec., что выглядит неправдоподобо, учитывая возраст шотландцев и их музыкальный вес. Или где-то существовала группа с тем же названием, или составители что-то напутали.

 

[32] Норман Бьюкан (Norman Buchan, 1922-1990), школьный учитель из Рутерглэнда (Ruthergland), воспитал плеяду музыкантов, среди которых: Арчи Фишер, Энн Нильсон (Enn Neilson), Ювин МакВикер (Ewan McVicar), Бобби Кемпбелл (Bobby Campbell), Джош МакРайя. Бьюкан собрал и издал один из наиболее значимых сборников песен “101 Scottish Songs”, обеспечив репертуаром многих фолк-исполнителей.

 

[33] Гордон Смит, продюсер и друг Corrie Trio, имеет в виду футбольную команду “Глазго Рейнджерс”.

 

[34] В главе об Ирландии упомянут альбом “Folk Festival”, записанный во время концерта в “Usher Hall” и могущий дать некоторые представления о событии. Кроме Corrie, на пластинке присутствуют Рэй и Арчи Фишер, Надя Катуз и Dubliners.

 

[35] См.: Роберт Бёрнс / Стихотворения. М., Радуга, 1982, сс.296-297. Оригинальный вариант баллады «Прекрасная Анни из Лох-Роян» (35 куплетов) см: Роберт Бёрнс / Стихотворения и поэмы. Шотландские баллады. Библиотека Всемирной литературы. Серия первая. Том 47., -М., 1976. С.307.      

 

[36] “She Moved Through the Fair” (И шла она по ярмарке), trad. Перевод. Марии Платовой.

 

Мне сказала моя любовь:

«Мать не будет препятствий чинить,

И отец мой не будет строг –

ведь тебя нельзя не любить».

И, на шаг отступив, она

обернулась, чтоб мне сказать:

«Верь, любимый, недолго день

нашей свадьбы мы будем ждать».

 

Молвив это, она ушла.

Я глазами ее искал,

Средь нарядной толпы мелькал

ее образ – то тут, то там.

А как только звезды зажглись,

воротилась она домой –

В летних сумерках так легко

лебедь белый скользит над волной.

 

Прошлой ночью не мог я уснуть.

Дух любимой ко мне пришел.

И так тихо она вошла –

я не слышал звука шагов.

И, с улыбкой взглянув на меня,

повторила она опять:

«Знай, любимый, недолго дня

нашей свадьбы осталось ждать».

 

[37] На самом деле оригинальный альбом “Paddie Herself” - предмет вожделения у всех любителей англо-язычной народной музыки.

 

[38] “O Flower of Scotland”, Roy Williamson. Перевод Марии Платовой.

 

О цвет Шотландии,

Увидим ли мы вновь

Подобных вам,

Что стояли насмерть

За каждый малый холм

И узкую долину,

Что дать смогли отпор

Войскам Эдварда Гордого.

О вас все мысли.

 

Теперь холмы обнажены

И листья осени

Ковром тяжелым, мягким

Укрыли землю,

Что потеряна для нас

И за которую столь дорогую цену

Платили те, кто дать смогли отпор

Войскам Эдварда Гордого.

О вас все мысли.

 

Те дни уж в прошлом,

Прошлое пусть былью

Порастет, но

Можем мы восстать, как прежде,

И снова стать Народом,

Что сражался стойко

И отступить заставил

Войска Эдварда Гордого.

О вас все мысли.

 

О цвет Шотландии,

Увидим ли мы вновь

Подобных вам,

Что стояли насмерть

За каждый малый холм

И узкую долину,

Что дать смогли отпор

Войскам Эдварда Гордого.

О вас все мысли.

 

[39] Роберт Бёрнс. «Мое счастье». Перевод С.Я.Маршака.