Очерки об англо-американской музыке. Том 2

Очерки об англо-американской музыке. Том 2

 

Вместо послесловия. Разговор с Ширли Коллинз

 

Встреча с Ширли Коллинз состоялась в небольшом городке Льюис (Lewes) на юге Англии, в Восточном Сассексе (East Sussex), где с недавнего времени проживает певица. Мы разговаривали в ее доме, во время прогулок по городу и окрестностям, а также в старом пабе, который Ширли любит за то, что там никогда не звучит музыка и можно спокойно разговаривать. Как всегда, вместе со мной была Светлана Брезицкая, которая была переводчиком.

Льюис – древний город, в центре которого на высоком холме возвышается укрепленный замок. Некогда вокруг  этого замка происходила вся жизнь. Мощеные улицы Льюиса помнят страшные оргии, которые устраивали католики, заживо сжигая протестантов. На одной из улиц стоит старинный особняк, в котором когда-то проживала одна из шести жен пресловутого Генриха-VIII. В этом  средневековом доме можно было жить припеваючи, если бы только не знать, что тебя вот-вот казнят… Знаменит Льюис и старым пивзаводом, производящим какое-то особенное пиво, так что некоторые гурманы знают о городе, только благодаря этому напитку. Южная часть города окаймлена невысокими горами, словно находится в ущелье, отчего Льюис напоминает наш Кисловодск. Ширли с юности хотела жить именно в этом городе, но только недавно эта мечта сбылась. Она снимает небольшой домик, расположенный в тени холма и замка, любуется видом из окна, но больше всего любит прогуливаться к окраине, чтобы побродить по берегу небольшой речки Ouse.

 

…Я разглядываю старую черно-белую фотографию, с которой на меня смотрят две девочки-сестрёнки. Одной из них шесть лет, другой – четыре.  Обнявшись, они стоят на фоне деревенского дома, окруженного редким забором и кустарником. На девочках простенькие кофточки и столь же простые ситцевые юбки. Они обуты в одинаковые дешевые темные сапожки. Младшая из сестёр обворожительно улыбается, так, что на щеках образуются ямочки. У нее открытый, радостный взгляд. В этом случае говорят: “Расплылась в улыбке”. Левой рукой девочка обняла сестру, правую опустила “по швам”, выражая подвластность фотографу и готовность позировать хоть целый день. Это Ширли. Выражение лица Долли иное. Она насторожена. Правая рука – на плече младшей сетры, но её неуверенность и  неловкость выдает левая рука, которой девочка якобы поправляет юбку. Долли пытается улыбаться, но её улыбка контрастирует с выражением глаз, которые не смеются. Девочка явно смущена, но вынуждена подчиниться воле фотографа… Это предвоенный снимок.

Ширли Коллинз родилась в семье потомственных рабочих, проживавших в городе Хастингсе (Hastings), Восточный Сассекс. Её мама – Дороти Флоренс (Dorothy Florence) – до и во время войны работала кондуктором автобуса, а отец, перед тем, как ушел на фронт, – на ферме, доставляя молоко в дома Хастингса. Дороти была увлечена  русской литературой, и на её книжных полках стояли романы Толстого, Достоевского и даже стихи Пушкина. А бабушка Ширли любила Диккенса. Самым именитым в семействе был дядя Щирли – Фред Болл (Fred C. Ball). Он был высоко образован и даже написал биографию писателя-социалиста Роберта Трессела (Robert Tressell), автора романа о рабочем классе “The Ragged Trousered Philanthropist”[1]. Книга повествует о красильщиках домов в Хастингсе. По словам Ширли, ей повезло, что она родилась в семье, где все читали книги и слушали музыку.

Разговор зашел о войне.

Ширли рассказала, что вскоре после начала войны в дом угодила бомба и они остались без крова. Семья перебралась к родственникам, у которых прожили до конца войны, исключая то время, когда Ширли и Долли были дважды эвакуированы из этих опасных мест. Хастингс много и часто бомбили. Немецкие самолеты летели на Лондон со стороны Франции и пролетали прямо над Хастингсом, но их атаковали англичане, они разворачивались и, прежде чем вернуться на базы, сбрасывали бомбы  прямо на те города и селения, что находились на пути следования. Хастингсу и другим городам Восточного Сассекса  досталось от этих бомбежек. А ближе к концу войны фашисты атаковали уже беспилотными ракетами, которые назывались “doodlebugs”. Смешное прозвище дали ракетам потому, что их очень боялись, а с таким названием они уже не казались столь страшными. Ширли никак не забудет вой этих приближающихся ракет.

– Затем вой прекращался, и на мгновение  наступала абсолютная тишина. Это означало, что ракеты уже прилетели, они совсем рядом…  но была полная неизвестность, куда именно они упадут, и это было особенно ужасно! Так было в 1943 и 1944 годах. 

Ширли в то время восемь лет. Она вспоминает  побережье, на котором в мирное время был пляж, а во время войны весь берег  укрепили противотанковыми ежами и проволочными заграждениями: ждали интервенции.

Помнит ли она день Победы?

– Такое забыть невозможно! На улицы высыпали жители, они  танцевали, пели, устраивали гулянья, все были счастливы…

– Были какие-то особенные песни?

– Нет. Пели то же, что и до войны. Обычные наши песни. Но после войны они звучали по-иному.    

Я спросил, давно ли умерли её отец и мать, но Ширли, к моему удивлению, ответила, что Дороти – жива! Ей девяносто три года, она живет неподалеку от Льюиса,  и Ширли часто у нее бывает. Садится в автобус и добирается до её деревни. А отец  умер лет тридцать назад. Они с Дороти расстались вскоре после войны. 

– В это время, – рассказывает Ширли, – женщины почувствовали себя самостоятельными и отчасти независимыми. До войны они всецело принадлежали семье, дому, занимались детьми, готовили еду, ухаживали за мужьями. Война и отсутствие мужчин сделали их полноправными членами общества. Мама, как и многие другие женщины по всей Англии, просто не захотела возвращаться к прежней жизни. Только много позже я поняла, почему одного возвращения мужей с фронта не было достаточно для их счастья.

Отца Ширли звали Леонард Джордж Коллинз (Leonard George Collins). Ей было четыре, когда он ушел на войну, и восемь, когда  вернулся. Ширли видела его лишь однажды на протяжении четырех военных лет, и, когда отец пришел с фронта, она его не узнала.

– Это печально, – признается Ширли, – но это так. Конечно, мы были счастливы видеть отца, рады, что он вернулся, но через какое-то время в доме начались ссоры, ругань, и, когда мне было одиннадцать, отец ушел. Долли в это время было тринадцать. Отец переехал  в другой город, и с тех пор я его видела только один раз, когда мне было уже около тридцати – он пришел на один из наших с Долли концертов…

– Разговаривали ли вы с отцом после концерта?

– Да, мы поговорили, но он обращался с нами так, словно мне и Долли все еще по десять-двенадцать лет. Он нам рассказывал, какие мы хорошие девочки.

Ширли смеется, а я вспоминаю её письмо ко мне:

 

«Мой отец служил в Королевских Инженерных войсках… Мы выжили, но я хорошо знаю: хотя нам и было страшно, наше страдание ничто в сравнении с тем, что пришлось пережить русскому народу. Я росла в семье, где питали большое уважение к России и Красной Армии. Я знаю, что мы им многим обязаны и «холодная война» опечалила нас, потому что в нашей семье никогда не считали русских врагами. Мой отец написал стихи полные благодарности и восхищения по отношению к Красной Армии во время войны. Если вы приедете ко мне, я их покажу».

 

И вот я у Ширли и напоминаю о стихах отца. Она поднимается к себе в кабинет и возвращается с пожелтевшей брошюркой – сборником стихов. Среди прочих – стихотворение “Our Ally”. Привожу эти стихи вместе со словами благодарности их автору – Леонарду Джорджу Коллинзу, английскому солдату, воевавшему против фашистов на фронтах второй мировой, которая для нас была еще и Великой Отечественной.

 

Scorned, and laughed at by the world;

          Except by those who knew;

That crimson flag again unfurled;

          And prouder still it flew.

 

Those cardboard tanks, and ill-shod men;

          At whom the ignorant sneered;

Have even dared to halt the hun;

          The Panzers, that were feared.

 

We weren’t the only blinded fools;

          (At least, I don’t mean we)

But folks around, who closed their eyes;

         Were they afraid to see.

 

The Nazis, much to their dismay;

          Have learned of Russia’s power;

And more than anyone they know;

          That nearer is the hour.

 

When right will triumph over greed;

          And wars, and strife will cease;

And thanks to our great ally;

          We’ll know plenty- we’ll know peace[2].    

     

После воспоминаний о войне Ширли рассказала о своих самых ранних  музыкальных впечатлениях и опытах.

Первыми её учителями были бабушка, дедушка и тети, от которых Ширли узнала множество песен. В годы войны они с Долли часто оставались в доме бабушки и дедушки. У них было специальное сооружение, которое Ширли называет “air-raid shelter”: своеобразный стальной стол, под которым во время бомбежки укрывалось семейство, иногда даже ложились спать. Чтобы дети не очень боялись и чтобы приглушить вой бомбардировщиков, бабушка и дедушка пели. Дедушка играл на оловянных свистках и знал много старинных сельских песен, а бабушка играла на фисгармонии и пела в основном песни мюзик-холла. Ширли и Долли часто засыпали под эти песни. Дядя Фред, помимо того, что писал книги, любил музыку. Диапазон его интересов простирался от Пёрсела (Henry Pursell), любимого композитора, до буги-вуги. Мама Ширли также  слушала музыку, и особенно американских эстрадных исполнителей – Гая Митчела (Guy Mitchell), Джозефину Стэффорд (Jo Elizabeth Stafford), Фрэнки Лэйна (Frankie Laine) и Джонни Рэя (Johnny Ray)[3]. Разумеется, всех этих исполнителей слышали Ширли и Долли, равно как не прошли мимо их ушей и музыкальные пристрастия дяди. Все родственники, кроме того что слушали музыку, еще и сами пели, так что Ширли с детства знала множество песен, некоторые она затем исполняла перед аудиторией и записывала. Ширли упомянула, в частности, песню “Just As The Tide Was A Flowing”[4], которую узнала от тети Грейс. Песни из детства и по сей день самые дорогие для Ширли. Особенно любили они с Долли рождественские песни.

– Обычно мы начинали их разучивать за три месяца до Рождества и часто пели дуэтом. К пятнадцати годам я  уже поняла, что рождена стать фолк-певицей. Я точно знала, что для этого нужно, и была уверена, что именно этим буду заниматься всю жизнь.

После школы Ширли год проучилась в педагогическом колледже в Тутинг Беке (Tooting Bec), но карьера преподавателя истории и английского языка была не для неё. Она хотела только петь и спустя год оставила учебу.

– Я вернулась домой и сказала матери, что хочу стать певицей. В то время даже мама не смогла бы меня остановить.

Ширли была абсолютно уверена в своем решении, и Дороти поддерживала дочь. Сама она в юности работала в зажиточных домах, по сути, была служанкой и уже с тех пор решила, что её дети будут заниматься только тем, чем захотят, а она станет всячески им помогать. К сожалению, у самой Дороти такого шанса не было.

Итак, Ширли решила стать певицей, а это означало, что ее дальнейшая судьба должна быть связана со столицей.

– Когда я приехала в Лондон, мне было семнадцать. Кажется, это было в 1952 году. Прежде всего я пошла в библиотеку Дома Сесила Шарпа и стала просматривать старые книги. Питер Кеннеди, сын директора Дома, в то время часто приглашал старых фолксингеров, таких как Джордж Мэйнард из Сассекса, Гэрри Кокс из Норфолка, Боб Робертс из Суффолка, Шеймус Эннис из Ирландии… Питер просил их выступать перед молодежью, и обычно молодые люди, чтобы слушать стариков, рассаживались по кругу.

В один из таких вечеров и пришла Ширли. Затаив дыхание, она слушала старых исполнителей. По её словам, это было нечто фантастическое: «Я позволила их музыке и их песням  войти в себя».  Особенно Ширли нравился Джордж Мэйнард. Он родом из деревни в Восточном Сасексе и обладал такими же манерами, что и её дед. Он был из тех же полей, что знакомы ей с детства.

Я спросил, как стала возможной её поездка в Москву в 1954 году?

– Это было время, когда я встречала новых людей, обретала друзей и, конечно, знакомилась с музыкантами. Тогда в Лондоне был один или два фолк-клуба, куда можно было прийти и послушать, например, Ювина МакКолла.

Но Ширли ходила в фолк-клубы еще и потому, что там можно было запросто встать и спеть, что она делала без стеснения. В Лондоне середины пятидесятых была отличная возможность заявить о себе, а Ширли хотела петь в не меньшей степени, чем слушать. Прежде чем оказаться в Москве, она побывала на фестивале в Варшаве, куда отправилась  группа певцов и музыкантов, среди которых была Айла Камерон, а также Еврейский Лондонский хор. А в Москву Ширли попала спустя два года вместе с Театром-мастерской Джоан Литтлвуд (Joan Littlewood of Theatre Workshop).

– Ювин МакКолл, в то время муж Литтлвуд, написал оперу-балладу специально для её Театра, и Камерон  пела в этой опере. Но накануне отъезда Айла неожиданно заболела, и меня буквально в последнюю минуту пригласили её заменить. Таким чудесным образом я попала в Москву и  пела в Кремле.

Я прошу Ширли поделиться  впечатлениями.

– Помню, я встала в очередь в Мавзолей, чтобы увидеть Ленина. Конфет не помню, – говорит Ширли, глядя на привезенные ей московские конфеты, – но зато помню мороженое, просто  фантастическое! Также запомнились блины на завтрак. Они были бесподобными, и больше я таких никогда не ела.

Ширли рассказала, что особенно поразил поезд. Ехали в Москву из Германии, и ей запомнилось, как они поднимались  по ступенькам, чтобы сесть в этот огромный поезд, на локомотиве которого была нарисована большая красная звезда. Ширли была  потрясена. Помнит она и еду, которой кормили в советском поезде.

– Англичане не были избалованы кухней, хотя сейчас мы имеем абсолютно все. И вот нам в поезде подали сосиску – очень жесткую, сухую, и в ней было много чеснока. Я запомнила, потому что до этого никогда чеснок не ела. И я никак не могла раскусить эту сосику, настолько она оказалась жесткой. Еще одна проблема заключалась в том, что сиденья были деревянными и подолгу на них сидеть было больно. Конечно, я была молода, и мне было все равно, но это почему-то запомнилось.

Запомнила Ширли и наш суп: прозрачный, из одного бульона, в котором плавало сваренное вкрутую яйцо. К супу подали ложки, и Ширли до сих пор не может забыть, как они гоняли это яйцо по тарелке, пытаясь выловить. Было очень смешно.

– Поезд часто останавливался на маленьких станциях, и жители выходили к поезду со значками и цветами, приветствуя нас. У меня были шоколадные конфеты-шарики, которыми я их угощала.

– Не просили ли они денег или еды?

– Никто ничего не просил, наоборот, нам дарили цветы и значки.

В Москве Ширли пробыла пять или шесть дней. Проживали в отеле, но в каком именно – не помнит. Зато помнит, как ходили в ГУМ. Выступали они в каком-то московском театре (Ширли не припомнит в каком), но один концерт точно был в Кремле. На этом концерте Ширли пела соло. Какие песни? Скорее всего “Sweet England”, “Sweet William” или, быть может, “Newcastle”, которые она разучила еще в своем доме в Хастингсе. Пребывание в России, концерт в Кремле стали для молодой певицы незабываемыми.

– А когда и как произошла встреча с Аланом Ломаксом?

– Где-то в 1956 или в 1957 году, на вечеринке, которую организовал Ювин МакКолл по случаю приезда Ломакса из Италии и Испании, где тот  в течение двух с половиной лет занимался сбором местного фольклора[5]. Как только увидела Ломакса, тотчас в него влюбилась! И я ему тоже сразу понравилась…

– Но между вами много лет разницы!

– Двадцать.

– А мне казалось, что у вас с ним были деловые отношения,  – говорю я Ширли. Она смеется, а я вспомнил, что накануне вечером, прогуливаясь по окрестностям Льюиса, Ширли, отвечая на какой-то вопрос, заметила, что Ломакс был бабником. Я даже заподозрил, что это как-то её касается.

– Возможно, – говорит Ширли, – мы быстро сдружились еще и потому, что Алану был необходим помощник в предстоящей поездке по Северной Америке с целью сбора фольклора. И он понял, что с этой ролью я могла бы отлично справиться.

– Кто еще был на той вечеринке?

– Не помню, потому что я видела только Алана.

– Пели ли вы в этот вечер?

– Не помню, но очень может быть.

– И если пели, то  какую вещь?

– Вероятнее всего, одну из песен семейства Копперов. По-моему, это была песня «Неделя перед пасхой» или  «Песня кузнеца»…

Встреча с Аланом Ломаксом во многом стала для Ширли судьбоносной. Ломакс был авторитетнейшим специалистом и собирателем фолк-музыки. Не только у себя в Америке, но и в мире. После смерти отца, Джона Ломакса, он занимал пост главного Смотрителя Архива Народной Музыки в Библиотеке Конгресса, кроме того, был издателем. Под его началом вышли несколько уникальных серий. Алан был одним из тех, кто открывал Америке и миру черных блюзменов. В том, что Ломакс сразу признал у Ширли выдающийся талант, у меня сомнений не было и до встречи с певицей, но для меня стали откровением их взаимные чувства. Впрочем, Ширли Коллинз  необыкновенно обаятельна и на редкость красива. Кто же устоит? Ей же – Ломакс, с  ореолом величайшего фольклориста, казался полубогом.        

 

 

Ширли отправилась в Америку в апреле 1959 года, успев записать до отъезда два альбома. Как это было?

– Во второй половине 1958 года Алан Ломакс и Питер Кеннеди записали для американской компании Folkways мои песни. Для альбомов “Sweet England” и “False True Lovers”. Тридцать пять или даже больше песен записаны с интервалом в два-три дня в доме Питера. На этих пластинках много неточностей и ошибок. Я была молода, времени для качественной работы не было, возможности совершенствовать записи и делать дубли – тоже.

Я сказал Ширли, что купил в Лондоне эти альбомы на CD и очень их люблю, найти  оригиналы сейчас невозможно.

– Вы их сами когда-нибудь видели? – спросил я Ширли.

Ширли ответила, что пластинки у нее когда-то были, хотя в продаже она их не видела. Они хранились у нее много лет, но когда была нужда, она их продала знакомому коллекционеру.

– Итак, вы с Аланом Ломаксом поехали в Америку.

– Нет, все было немного не так. После Англии он  вернулся в Америку, а меня оставил в Лондоне. Было очень печально. Он позвонил где-то через полгода и предложил присоединиться к нему в поездке по стране. Ему нужен был помощник в  экспедиции.

– Получается, вы ждали его? – возмутился я.

– Я считала, что Алан уехал навсегда, решив, что мы не можем быть вместе. Время от времени мы перезванивались, иногда он писал письма, я отвечала, но отношения уже не были прежними.  Я не думала и не гадала, что поеду в Америку, но, когда Алан пригласил – согласилась.  

– А чем вы занимались до поездки в Америку, в эти полгода?

– Я просто пела, – отвечает Ширли.

Между тем надо было жить, одной в огромном городе, зарабатывать какие-то деньги. В то время во всей Англии было лишь несколько клубов, в которых выступали фолк-музыканты и куда приходили слушатели. Был клуб в Ливерпуле, в Халле (Йоркшир), в Брайтоне и в самом Лондоне. Ширли путешествовала из одного города в другой, выступая в этих клубах, чтобы заработать.

Услыхав о Ливерпуле, я спросил о фолк-группе the Spinners, помнит ли она их?

– Да, конечно. У них был собственный клуб. Вот там я выступала, и хорошо знала участников ансамбля. Как фолк-музыканты Spinners ничего особенного из себя не представляют. Они пели много морских песен, а также песни о Ливерпуле, причем часто хором со своими слушателями, и были в свое время очень популярными. Но я никогда не была поклонницей такой музыки.

Я спросил о певице Жаклин МакДональд, которая когда-то выступала с the Spinners. Ширли её помнит, знает, что она покинула ансамбль еще в начале шестидесятых, но что с нею стало  потом – не знает. На вопрос о Бирмингеме и о Ian Campbell Folk Group Ширли ответила, что выступала там неоднократно, не исключено, что в пабе “Crown”, но что касается группы Иана Кемпбелла, то и они ей не особенно нравились.

Ширли смеется, но, почувствовав некоторую неловкость от прямых и категоричных ответов, поясняет:

– Я люблю английский фольклор, а они пели много шотландских вещей. Здесь вообще было много шотландской и ирландской музыки, а я была сфокусирована на английской. Конечно, все пели и любили ирландскую и шотландскую музыку, в том числе и англичане, включая самых консервативных, но меня в то время больше волновал английский фольклор, к которому не было достаточного внимания.

Тогда я спросил об ирландце Шеймусе Эннисе: уж его-то вряд ли Ширли отвергнет сходу.

Ширли ответила, что Шеймус Эннис был просто великим, что он был непревзойденным, что он был  гениальным, из чего я понял, что дело вовсе не в ирландской, шотландской или английской музыке, а в самих музыкантах, не каждый из которых достоин того, чтобы нравиться Ширли Коллинз. 

Я посетовал, что не имею ни одной пластинки Шеймуса Энниса. (Беседа с Ширли произошла раньше, чем я приобрел его альбом).

– Пойдите в Дом Сесила Шарпа и ограбьте их, – советует Ширли.

Я рассказал о своем первом визите в Дом Сесила Шарпа, о том, что видел там бесценную фонотеку виниловых пластинок, но там, во-первых, имеются видеокамеры и меня тотчас разоблачат; во-вторых, в самолет можно взять только двадцать килограммов…

Ширли смеется: 

– Хорошая идея!

– Итак, вы отправились к Ломаксу в Америку. На самолете?

– На пароходе, – отвечает Ширли. 

– Корабль, случайно, назвался не “Queen Elizabeth”?[6]

– Нет, это был “S.S.America”… Через пять дней приплыли в Нью-Йорк. Это было замечательно! Алан меня встретил со своей дочерью. Я волновалась, так как моя мама была членом компартии Англии и при получении визы я должна была заявить об этом американским властям. Но я этого не сделала. В то время вовсю шла «холодная война», период макартизма, и меня попросту не пустили бы в США. Я боялась, что мою ложь обнаружат, но все обошлось. У Алана была небольшая квартирка в Нью-Йорке, в районе Гринвич Виллидж. На первом этаже его дома была итальянская пицца. В Англии тогда о пицце даже не слышали. И вот я впервые её попробовала, и эта пицца мне очень понравилась…[7]

Я сказал Ширли, что мы, в России, до последнего времени тоже не знали, что такое пицца.

– Пробыв какое-то время в Нью-Йорке, мы поехали в Калифорнию. Мы должны были выступить на фестивале в Беркли. Но прежде отправились в Чикаго, для встречи с  радиоведущим по имени Стадс Теркел,  и уже оттуда – на  поезде в Сан-Франциско. Эта поездка заняла несколько дней и была просто замечательной…

–Не тот ли Теркел, который писал примечания к американским альбомам еще в пятидесятых?

– Тот, – подтвердила Ширли, а я рассказал, что несколько месяцев назад мой друг, Стивен Коэн[8] и его жена познакомились во время круиза на пароходе с забавным стариком, который все время рассказывал о музыке, но, поскольку был глух, ему приходилось кричать прямо в ухо, да и сам он не говорил, а кричал, чем вскоре всех достал, превратив отдых в ад, но поскольку ему девяносто с лишним, то было бесполезно требовать от него что-либо. Стариком был Стадс Теркел…

– Вот как тесен мир! – сказала Ширли и продолжила. – Мы выступали в Беркли в течение трех дней. Там я встретила Джимми Дрифтвуда. Это замечательный музыкант! Он из Арканзаса. Его отец и множество соседей, проживающих там, происходят из Шотландии, Ирландии, Англии и знают огромное количество  народных песен и баллад. Джимми научился многому у них[9]. Кажется, там же я впервые встретила Пита Сигера, впрочем, не уверена, так как там было много музыкантов. Были и совсем молодые исполнители, которые играли в очень быстром темпе. 

По словам Ширли, все молодые американские музыканты старались играть с огромной скоростью, и чем быстрее, тем это у них считалось лучше и являлось признаком профессионализма. Алан Ломакс такую манеру вовсю критиковал. Он считал, что музыканты должны вернуться к истокам, к более раннему периоду, внимательнее слушать старых музыкантов, а их вещи играть медленнее. Молодые, считал Ломакс, должны изучать не только ноты и слова старой песни, но и стиль исполнения, а они ускоряли ритм и таким образом превращали фолк в поп-музыку.

Я попросил назвать кого-нибудь из этих “молодых”, и Ширли назвала Kingston Trio и Peter, Paul and Mary, добавив, что это поп-группы, хотя сами они свою музыку считали фолком. Тогда я спросил о   Clancy Brothers and Tommy Makem.

– Они – ирландцы, довольно умные музыканты. Просто очень хотели стать популярными. Можно понять их стремление, но то, что они исполняли, –  хорошая музыка.

  – Но, когда появились битлы и роллинги, всех этих поп-фолк-групп попросту не стало, – говорю я.

– Да, – соглашается Ширли, – это правда. Но что касается Братьев Клэнси, то у них всегда были поклонники, причем не обязательно, что они были поклонниками Beatles. Их пути не пересекались.

Я спросил о Пите Сигере.

– Мы встречались с ним во время поездки по Америке. Он постоянно рассказывал, что и как надо делать, что мы должны чувствовать и о чем думать. То же касается и Ювина МакКолла… Они пели много политических песен. Хоть я и социалистка, не люблю пропаганду – ни левую, ни правую, никакую! В фолк-музыке изначально присутствует народная мудрость, в ней отражены мысли людей о вещах и событиях, и фолк-исполнители не нуждаются в том, чтобы их поучали, о чем и как петь, о чем думать... Народные песни исходят из толщи веков, из деревень, от трудового народа, который видит, слышит, чувствует и ощущает все то, что происходит вокруг, и хорошо во всем разбирается. Эти песни сами по себе социальны. В них и страдания, и печаль, и горе, и радость… Я не хочу, чтобы кто-то приходил и поучал. Люди сами знают, что и как делать, как думать и как жить…

– Возможно, Джоан Баэз себя уничтожила, исполняя огромное количество политических песен, – говорю я.         

Ширли соглашается.

– Встречали ли вы в Америке Дока Уотсона?

– Нет, – отвечает Ширли.

– А Рэмблина Джека Эллиота?

– Да, я знала его еще по Англии. Он жил здесь два или три года и часто выступал с Дэрролом Адамсом. В свое время они были очень популярными… Знаете клуб “Troubadour”? Они оба там часто пели, и я тоже там много выступала.

Одно время Ширли даже подрабатывала официанткой в этом знаменитом кафе. Она помнит, как однажды туда пришел еще один американец, совсем молоденький, и пытался петь «под Джека Эллиота». Его звали Боб Дилан. 

– Но он был совсем не так хорош, как Джек, – сказала Ширли. Я  соглашаюсь, что ранний Дилан действительно  похож на Эллиота, а Ширли рассказывает еще одну историю.

Как-то она выступала в одном местечке на юге Англии, вместе с  Watersons в одном концерте. И там висела афиша, внизу которой  был представлен Пол Саймон. Это едва ли не первое его выступление в Англии. В том концерте он пел один, без Гарфанкела, и Ширли, конечно, нашла, что он не очень хорош…

Я спросил, знает ли она, что Саймон присвоил версию “Scarborough Fair” Мартина Карти?

Ширли ответила, что ей об этом известно. Карти сделал аранжировку, а Саймон «снял» ее один к одному и подписал своим именем. Впоследствии они помирились и урегулировали отношения, но Саймон успел на песне неплохо заработать…  Как видно, в среде музыкантов эта история не являлась тайной.

Возвращаясь к поездке по США, я спросил о  встрече с Джин Ритчи. И вообще, как Ширли узнала об этой певице?

Оказалось, Ширли впервые услышала Джин Ритчи на пластинке “Songs From Kentucky” (Argo ARS 1009), которая была издана в 1953 году в Англии. Это была одна из самых первых пластинок на 33 оборота, которые появились в Британии. На ней были записаны всего несколько песен Ритчи, но этого оказалось достаточно, чтобы Ширли влюбилась в саму Ритчи и в её песни. Это было где-то в 1955 году. А встретились они уже в Америке. Джин и ее муж были хорошими приятелями Ломакса.

– Муж Джин был фотограф, – уточняю я и рассказываю о  фотографии, на которой запечатлена Джин в роскошном белом платье, записывающая на магнитофон Шеймуса Энниса. Ширли улыбается: она видела Джин  в таком же.

Но что еще было в той памятной поездке по Америке, и, главное, как удалось отыскать Миссисипи Фреда МакДауэлла?

– Непосредственно в экспедиции по поиску и записи музыкантов мы с Аланом находились три месяца – август, сентябрь и октябрь 1959 года. Мы начали с Вирджинии, потом переехали в Теннесси, затем в Кентукки, потом побывали в Алабаме, Миссисипи, Арканзасе, Джорджии, затем путешествие продолжилось вверх по побережью в Северной Каролине и завершилось в Нью-Йорке. Фреда МакДауэлла мы нашли в одной из глухих деревень на севере штата Миссисипи, но прежде, чем туда отправиться, мы с Аланом побывали в исправительной колонии (Mississippi State Penitentiary), где в течение пяти дней записывали тюремные песни, в основном блюзы. Потом отправились на холмы северной Миссисипи. Нам предстояло встретиться с черными земледельцами, которых  согнали на неплодородную, высушенную и истощенную землю. Чтобы выжить, они объединились в общины. Эти  общины оказались настолько изолированны и самобытны, что в них можно было услышать песни, сочиненные двадцать, тридцать и более лет назад.

Ширли и Алан Ломакс добрались до отдаленной  провинции штата Миссисипи, в глухую деревню Комо (Como).

– Мы оставались некоторое время в этой деревушке, записывая старых музыкантов, которые знали песни конца XIX – начала XX веков. Они исполняли в основном танцевальную музыку, и среди них оказались черные скрипачи, что вообще было редкостью. Они также играли на гитарах, банджо, пели блюзы, а местные дети знали много игровых песен. В том же поселке мы встретили братьев Лонни и Эда Янг (Lonnie and Ed Young). Они играли так, словно только вчера прибыли из Африки. Лонни на флейте, а Эд на ударных. Помню, у них была музыкальная композиция, гвоздем которой стал необычный танец. Братья играли, а мужчина из того же селения – танцевал. У этого танцора была копна волос, которая стояла дыбом, к тому же он был очень высокого роста. Под музыку он ходил по кругу, одновременно вращаясь, так что весь танец имел круговую структуру. По мере того как он, вращаясь, перемещался по кругу, он себя как бы закручивал. Невероятно, но на наших глазах он уменьшался в размерах! В результате он стал маленьким и уже почти приблизился к земле, в то время как женщины, стоявшие вокруг, изо всех сил колотили руками по земле. Итак, танцор становился маленьким, – Ширли показывает, каким именно, – и из него получился какой-то комок, который буквально вдавливался в землю. Потом он погружал руки в пыль, весь перепачкивался, затем окунал в грязь лицо и все тело, а потом… начинал обратные, раскручивающие движения, как будто вырастал из земли. Он словно откуда-то возвращался, принимая прежние формы и размеры. Все эти преображения происходили в танце! Это было настолько экстраординарным, нечто такое неожиданное, что у нас возникло ощущение, будто все увиденное происходит не здесь, на Миссисипи, а в тысячах милях от этого места, где-то в Африке, откуда родом этот необыкновенный танцор и музыканты, ему подыгрывавшие.

Ширли рассказывает о событиях полувековой давности, но я вижу, что и сейчас она ощущает всю необыкновенность произошедшего в той глухой и отдаленной деревне.

 

…Накануне приезда в Льюис, в книжном магазине лондонского Зала Фестивалей (Royal Festival Hall) я приобрел книгу Алана Ломакса “The Land Where the Blues Began”, в которой автор подробно рассказывает о полевых исследованиях, в том числе о  памятной поездке вместе с Ширли Коллинз. В книге множество фотографий, сделанных во время пребывания в Миссисипи. Я взял  книгу в Льюис, чтобы показать Ширли, и, когда она дошла до рассказа о музыкантах из Комо, достал её. Ширли не знала о книге. Первым делом посмотрела фотографии, отметив те, которые они с Аланом делали совместно, затем нашла страницы, на которых Ломакс вспоминает встречу с музыкантами из Комо…

      

«Как только мы въехали в Америку далекую от общепринятых представлений, дорога тотчас превратилась в полоску грязи с угрожающей машине глубокой колеей. Проехав до конца этой дороги, мы остановились у деревенской лачуги Эда Янга, с сараем для мула и персиковым садом на заднем дворе. Свора тощих гончих вынырнула из-под переднего крыльца. Двор был полон застенчивой детворы, наблюдавшей за тем,  как их папочка шагает к воротам узнать, что там за белые приехали… Эд Янг оказался щуплым, маленького роста парнем, грациозным и пластичным. Он танцевал с грацией пигмея (pygmy) – кстати, я считаю, что, подобно некоторым другим фантастическим черным музыкантам, которых мне довелость повстречать в Америке, Эд имел пигмейское происхождение. Его речь отличалась той  миссисипской тягучестью, которая, на африканский манер, заливает слова шоколадной глазурью и делает их сладкими на слух. Это  объясняет, у кого белые южане переняли тягучий стиль речи. Когда Эд исполняет то, что он нежно называет "fice", что на южном диалекте означает "очень смышленая гончая сука", то он вытягивает лицо и дует в  маленькую флейту, словно Пан. По силе воздействия можно предположить, что издаваемые им звуки и впрямь подобны тем, что порождал Пан: всякий имеющий уши начинал двигаться в танце.

Пан, древнегреческое воплощение удовольствия, – вы, конечно, помните его изображения – играл на дудочках, танцуя на полусогнутых. Это и есть африканская поза музыканта-пигмея, и она была присуща Эду. Он всегда танцевал, одновременно играя на инструменте. Его ступни, скользящие по плоской поверхности, являлись поддержкой извивающемуся тазу; в танце Эд призывал кого-нибудь из толпы пересечься с ним в движении, поворачиваясь так и эдак, волоча ноги, сгибая их в коленях и прижимаясь к земле.

     Его братья – Лонни и Джи Ди (G. D. Young) – играли всегда с ним. Лонни в хвосте оркестра стучал в басовый барабан, а Джи Ди, этот крошечный эльф, подобный высушенному корню имбиря, – на snare барабане. Если приглядеться, то можно понять, что главным действующим лицом является Лонни со своим басовым барабаном. Он высокий, тощий, подобно деревенской гончей, с ровной светящейся копной волос и негромко смеющийся. Когда он барабанил палочками, то также танцевал. Его движения зарождались  где-то в центре тела и затем пронизывали его всего. Он исполнял лидирующую партию в полиритмии группы. Лонни выстукивал низкие приглушенные звуки подбитыми чем-то палочками, и эти звуки становились зажигательным ответом на взвизгивания флейты Эда, в то время как Джи Ди, младший из братьев, стучал по snare барабану. Музыканты исполняли также нежные, тихие композиции. Они танцевали, не поднимая ступней, плеч, живота, а их ягодицы при этом двигались в ритме, отдельном от остального тела.

Братья Янг обеспечивали музыкальное сопровождение танца, в то время как другими участниками действа были их жены, флиртующие дочери-подростки, дальние и ближние родственники, их дети, соседи – все они постепенно вливались в медленное течение танца Дельты, будучи его искусными исполнителями.

…Коричневая пленка раскручивалась с катушек, проходила через серебряные записывающие головки, в то время как иглы записи подпрыгивали в ритме танца. Шел 1959 год, и я использовал в работе немецкие микрофоны и записывающую технику Cadillac, которые на выходе давали стереозвучание – первые полевые стереозаписи, сделанные на юге. Вы обязательно должны их услышать…

Сначала шел ори (oree), танец без слов. Звучали только редкие низкие завывания Лонни, отвечающего высокому призыву флейты. Женщины наглухо затянули юбки вокруг ягодиц и бедер. Одна пожилая женщина вращала бедрами, приседая все ниже и ниже, пока не опустилась на корточки и концами платья не начала подметать землю. А в это  время все кричали от восторга! И пока она медленно возвращалась в вертикальное положение, отбрасываемая её фигурой тень принимала образ огромной птицы, взмывающей в оранжевом зареве керосиновых фонарей[10].

Братья Янг были музыкантами, а не рассказчиками. Ширли Коллинз, замечательная английская фолк-певица, которая была со мной в этой поездке, спрашивает их:

– Откуда вы научились Ори?

         Лонни:  – Это лишь сочиненная песня. Все, что я    знаю.

         Ширли: – Кто сочинил её?

Лонни: – Ну, я просто сидел, размышлял и потом решил ее сыграть. Я слышал других парней, понимаете. Но я решил её играть и просто взял да и сочинил.

По традиции черной устной импровизации, каждое выступление оригинально. По сути – это новое и осознанно отличающееся от других версий переработанное произведение. Так, на наш вопрос об авторстве большинство черных музыкантов искренне отвечали, что сами сочинили мелодию или песню. После следующей вещи, имеющей краткое, но лаконичное лирическое содержание, Ширли попыталась снова задавать вопросы. А вот сама эта песня:

 

                        Jim and John had a race

                               Pahnnnn…..

                        Jim beat John to the same old place

                                Pahnnnn…..

 

                      Джим и Джон состязались.

                                Паанннн……

                        Джим ударил Джона по тому-самому месту.

                               Паанннн……

 

Ширли, чьи песни содержат куда больше слов, спрашивает: 

– Только две строчки?

Лонни: – Правильно, только две.

Ширли: – Кто сочинил эту песню?

Лонни: – Мой двоюродный брат.

Ширли: – Откуда он?

Лонни: – Он жил на Белой Станции, но, возможно, уже умер. Раньше мы с ним всегда играли вместе.

Ширли: – Кто это "Джим и Джон"?

Лонни: – "Джим и Джон" – это просто имена парней.

Эд: – Мы просто написали для себя песню.

Ширли: – И в чем они состязались?

Догадавшись, каковым будет ответ, Ширли и вся группа весело хохочут.

Сладкие африканские звуки взмывают над песчаным двором, и Эд также начинает двигаться в танце, вращаясь и одновременно наклоняясь к земле, буквально ложась на неё. Он ласкает землю широкими подметающими движениями, затем медленно раскручивается и поднимается, проводит пальцами правой руки по  лбу, оставляя на нем пыльный след. Таким образом Эд словно провозглашает себя дитем Матери Земли. Поднимаясь из пыли, как птица, он льёт звуки из флейты, выражающие одновременно восторженное блеянье козы, пение птиц и вздохи любовников. Глаза Эда при этом столь выразительны, будто его черный демон чудесным образом разгадывает тайну своего происхождения в этой африканской хореографии. Каждый раз, сколько бы я ни наблюдал его выступления, он повторял эти драматические движения, танцевал ли он на земле или на сцене, где не было пыли, чтобы вымазать лицо. Однажды вечером на сцене Ньюпорта, стоя на коленях и укрывая собою землю (earth-covering gesture), Эд вызвал рёв и аплодисменты многочисленной аудитории. Я не решался спросить у него, какое значение имеют эти накрывающие землю телодвижения. Так и не выяснил этого…

Убежден, что этот танец попадет в фильм о ритуалах Африки. Он – свидетельство почитания земли африканцами, отраженное также в перекатывании по земле во время религиозного экстаза (Holly Rolling), и в приседаниях, и во многом другом. Эд, ударяясь о землю, кажется, получает дополнительную энергию и играет с еще большим огнем.

Но основная и важнейшая особенность африканского  танца, представшего перед нами, – это присущая черной танцевальной музыке пластичность, чуткость и теплота. Братья Янг окружены аудиторией, танцуют с нею одновременно и в то же время исполняют партии на музыкальных инструментах. Электризующий энергетический обмен происходит между музыкантами и другими участниками: они как будто подстегивают друг друга. В каком-то смысле это и есть настоящая демократия. Видишь, как ребенок движется по направлению к басовому барабану, и Лонни отвечает маленькому танцору, выбивая ритм специально для него. Это существенно отличается от неафриканской традиции, когда оркестр сидит отдельно и играет, чтобы танцевали другие, контролируя танцоров своим исполнением. Белый европейский оркестр (под руководством дирижера) играет мелодию, в то время как африканский характеризуется постоянным внутренним взаимодействием всех вовлеченных в танец: музыканты рождают горячие ритмичные звуки благодаря энергии танцующих рядом. Там танцуют все»…[xi]

 

…Полистав книгу, Ширли её отложила, а я тороплю: что было дальше?

– А потом эти старые музыканты захотели, чтобы мы услышали кого-то из молодых. Но ни Алана, ни меня не впечатлила эта идея, так как нам были нужны именно старые исполнители. К тому же после увиденного мы не могли представить, что здесь еще может быть что-нибудь значительное. Мы были заворожены шаманским танцем, а нам предлагали послушать какого-то молодого блюзмена.

Однако просьбам деревенских музыкантов пришлось внять, о чём  Ширли и Алан  не пожалели.

Они увидели Фреда МакДауэлла, когда записывали музыкантов под открытым небом посреди деревьев и нескольких деревянных хижин. Эти избы были старыми и перекошенными, вокруг бродили куры, которые выискивали в земле хоть какой-то корм, рыскали странные собаки, на которых отсутствовала шерсть, голые дети бегали за этими собаками и, завидев белых людей, прятались в материнских юбках. Все было крайне убого и бедно. Вдруг кто-то крикнул: «Вот он идет!»

Фред МакДауэлл появился из-за деревьев, с гитарой наперевес. Целый день он был в поле, убирал хлопок и смог прийти только вечером. Стройная изящная фигура, худое лицо, строгие черты, большие глаза, тонкие длинные пальцы. Блюзмен был одет в грубый джинсовый комбинезон. МакДауэлл оказался не таким уж молодым. Точнее, молодым он был для стариков-музыкантов, которые его рекомендовали. В действительности он был на одиннадцать лет старше Алана Ломакса и на целых тридцать – Ширли Коллинз! К лету 1959  года ему исполнилось 55 лет!

Ширли рассказывает:

– Он поздоровался, затем взял гитару, и первая песня, которую мы услышали, была “61 Highway”. Мы просто ахнули! В моей жизни было много чудесного и замечательного, я многое видела и многих слышала, были яркие события и незабываемые впечатления, но тогда я подумала, что со мной происходит самое значительное  событие в жизни. Мы сразу поняли, что видим перед собой невероятный, выдающийся талант. Единственное, что Алан написал в своей записной книжке было слово “Perfect!” (“Потрясающе!”, “Идеально!”, “Совершенно!”)

А восхитить Ломакса было непросто. С тридцатых годов он считался первооткрывателем блюзов Дельты. Это он открыл миру  Ледбелли и Мади Уотерса… Три дня Ломакс и Ширли записывали Фреда, его жену Энни (Annie MacDowell) и сестру, которые также исполняли блюзы и спиричуэлс[12]. Ширли говорит, что они знали очень много песен.

– Можно ли отыскать место, где все это происходило?

– Вполне. Это деревня Комо, штат Миссисипи… Но ведь всё происходило сорок пять лет назад, и там многое изменилось. Фред умер лет через десять после нашей встречи[13].

 

 

Я рассказал Ширли о том, как прошедшим летом в Стокгольме  нашел пластинку “Negro Church Music” (Atlantic, 1351) из серии “Southern Folk Heritage Series” и как был рад, обнаружив на конверте её имя рядом с Ломаксом. В этот альбом вошли записи братьев Янг, Джеймса Шорти (James Shorty) и Фреда МакДауэлла, сделанные  в деревне Комо.

Ширли пояснила, что фирма Atlantic в начале шестидесятых издала целую серию альбомов из их полевых записей 1959 года.[14]

– Atlantic заплатил две тысячи долларов вперед, и на эти деньги мы смогли совершить поездку, потому что у Алана денег не было. В Нью-Йорк мы возвращались с тремя долларами в кармане.

– Я знаю, что вас постигло разочарование в Алабаме.

– Это не разочарование. Просто я была шокирована, когда видела на въездах в большие города знаки «ККК» и узнавала, что  все это узаконено.[15] Никакой особой активности этой организации нам, к счастью, увидеть не довелось, но когда мы записывали белую религиозную музыку в Алабаме, она называется “Sacred Harp”, то произошло следующее. Поначалу все было хорошо, и в течение трех дней мы записывали музыку… У них была книга песен, в которой ноты записывались необычным способом: они обозначались геометрическими фигурами – круг, треугольник, квадрат и еще одна нота – всего четыре… И один из исполнителей сказал, что любит эти песни за то, что они заставляют любить даже врагов. Когда же я сказала, что мы с Аланом собираемся в Миссисипи, чтобы записывать черных, то этот тип мигом изменился в лице и откровенно признался, что все они ненавидят негров. Он спокойно рассказал, как черные приходили в их селение в прошлом месяце и местные ребята их попросту застрелили… Одним намерением записать музыку черных мы с Аланом подвергали себя опасности. Эти люди запросто могли расправиться и с нами.

Ширли рассказала, как в Кентукки они записывали музыку горных фундаменталистов и священник отказался читать молитву, завидев микрофоны.

– Стало действительно страшно, когда он вдруг запел молитву с проклятиями в наш адрес. Мы вышли и всю технику снесли к машине, подальше от толпы. Но Алан сказал, что все равно мы должны эту молитву записать. У нас было довольно миниатюрное оборудование, редкое по тем временам. Алан дал мне  магнитофон, сказал чтобы я его спрятала под одеждой, затаилась где-нибудь за спинами прихожан и записала проповедь.

Ширли с иронией подчеркивает:

– Алан сказал: «Мы должны записать…», но в конце концов это должна была сделать я.

Это сейчас она смеется, а тогда так разволновалась, что нажала не на ту кнопку. В результате голос священника раздался из магнитофона, выдав Ширли. Священник был взбешен, и Ширли не нашла ничего другого, как бежать к машине.

– Хорош Ломакс! А вы были только вдвоем?

– Да! Одни посреди этих кентукских фундаменталистов.

– Итак, прошел почти год, как вы находились в Америке. Но затем пришлось возвращаться.

– Да, я вернулась в Англию в феврале 1960 года, и с этого времени начался мой отход от американской песни. Конечно, еще некоторое время я их исполняла, они мне все еще  нравились, но постепенно я убеждалась в том, что необходимо заниматься только английской песней. 

– Это было вызвано разрывом отношений с Ломаксом?

– Он отправил меня домой, решив, что мы больше не можем быть вместе. Но и я к этому времени соскучилась по дому, по Англии и действительно хотела вернуться.

Ширли возвращалась, быть может, не в лучшем расположении духа, но что точно – она возвращалась вовремя: наступала эпоха Фолк-Возрождения! Можно сказать, что ее позвала сама Англия.

Многочисленные встречи с музыкантами, проникновение в толщу сразу нескольких национальных культур, тесное общение с Ломаксом, несомненно, обогатили Ширли. Из-за океана она могла по-особенному взглянуть и на близкую её сердцу традиционную английскую песню. К тому же пока Ширли была в Америке, вышли сразу два её альбома, которые стали известными в фолк-среде. Была популярной и пластинка “A Jug of Punch”, на которой также есть несколько песен в исполнении Ширли, так что она, можно сказать, попала «с корабля на бал».

В это время в Лондоне, Эдинбурге, Глазго, Бирмингеме уже  открывались фолк-клубы, в которых выступали фолксингеры. В Сохо белые музыканты вовсю распевали блюзы, в кафе “Troubadour” часто пели Алекс Кемпбелл (Alex Campbell), Джек Эллиот, Дэррол Адамс, и в лондонских пабах уже стали появляться гитаристы нового поколения – Виз Джонс, Дэйви Грэм, Мартин Карти… Очень скоро сюда потянется и молодежь из США – Боб Дилан, Том Пакстон, Пол Саймон, Том Раш (Tom Rush), Джоан Баэз, Джексон Франк… Что же в Америке делать?

Ширли оказалась в родной стихии, среди настоящих и будущих героев Фолк-Возрождения, она уже и сама стала героиней, да что там – она была первой среди них! К тому же Ширли была очень красивой, о чем я уже писал, хотя о красоте и обаянии Ширли Коллинз можно писать бесконечно. Она показывает свои фотографии начала шестидесятых, от которых нельзя отвести глаз! Что же происходило с  мужчинами разных возрастов и призваний, когда Ширли, вооружившись банджо, пела “I Drew My Ship”?! Как можно было этот бриллиант, это английское сокровище,  рождающееся, быть может, раз в тысячу лет, в появлении которого на свет приняло участие множество поколений английского Юга, – сделать ассистенткой и таскать за собой по прериям и горным селениям с тяжеленным магнитофоном!? Да этот Ломакс понятия не имеет, что значит настоящая музыка,  тем более он не разбирается в великих женщинах…

Зато в них разбирался один лондонский художник, который сначала работал для журнала Vogue, а затем переквалифицировался в оформители обложек для пластинок. И, надо же, именно он был дизайнером альбомов “A Jug of Punch” и “A Pinch of Salt”! Звали художника – Остин Джон Маршалл (Austin John Marshall).    

Ширли и Джон познакомились в доме у Питера Кеннеди, в том самом, где два года назад Ширли записала треки для своих первых альбомов. Возможно, это способствовало их сближению. Они сошлись, и художник, уличив момент, предложил певице руку и сердце. Прознав о готовящемся за океаном гражданском акте, на горизонте возник главный смотритель Архива Народной Музыки при Библиотеке Конгресса, первооткрыватель Мадди Уотерса и Хьюди Ледбеттера. Он стал просить, чтобы Ширли вернулась в Америку и вышла за него замуж.

– И что же? – спрашиваю я.

– Я ему не верила. Я поняла, что Алан не столько хочет, чтобы я была рядом с ним, сколько не желал, чтобы рядом со мной был кто-нибудь другой. Мой ответ был: «нет!» К тому же я никогда не хотела жить в Америке. Только в Англии!

Ширли сообщила, что весной 2004 года должна выйти её книга, в которой подробно описана поездка по Америке. Она пообещала прислать эту книгу, а я спросил, поддерживала ли она отношения с Аланом Ломаксом,  умершим совсем недавно, в июле 2002 года? Ширли ответила, что Ломакс приезжал несколько раз и они виделись во время этих визитов. Они также переписывались от случая к случаю, в общем, какие-то отношения поддерживали….

…Итак, Ширли вышла замуж за Маршалла и в течение двух лет родила дочь Полли и сына Роберта. Джон Маршалл оказался человеком чутким, восприимчивым и дальновидным. Он понял, куда движутся процессы, связанные с синтезом культур. Именно он уловил, какой потрясающий опыт может родить соединение заоблачного голоса Ширли с огненной энергией и невиданной техникой Дэйви Грэма, гитариста, чье имя было у всех на устах.

– Насколько я знаю, ваша дальнейшая творческая судьба связана с Дэйви Грэмом? – спрашиваю я Ширли.

Ширли задумалась:

– Хотя у меня на руках были двое маленьких детей, я выступала в то время довольно много. В основном это были концерты в фолк-клубах, но я не записывала пластинки. Это была идея Джона Маршалла, и, на мой взгляд, результат оказался успешным.

– А как Маршалл убедил Грэма?

– Я знала Дэйви. Мы встречались от случая к случаю, выступая в одних и тех же клубах, так что мы отлично знали творчество друг друга. Дэйви нравилось, как я пела, а мне нравилось, как он играл.

– Вы, конечно, слышали “Angi”.

– Да,  “Angi” была его коронным номером.

После этого мы заговорили об альбоме “Folk Roots, New Routes…”. Я признался, что считаю его самым выдающимся альбомом Фолк-Возрождения, ключевым для своей эпохи, после чего процитировал Пушкина: «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лед и пламень…», имея в виду, что Ширли и Дэйви совершенно разные: по темпераменту, репертуару, наконец, по происхождению. Его мама – южанка, из колониальной Гвинеи, отец – шотландец, с недоступных северных островов, в то время как Ширли – уроженка сельской местности на юге Англии...[16]

Ширли согласилась с этими очевидными доводами, особенно ей понравились строки из Пушкина. Ширли нашла, что они точно характеризуют её и Дэйви и отражают всю ситуацию с альбомом.

– Наша работа была смелым экспериментом. Работать с Дэйви было трудно, потому что он, хоть и гениальный, всегда был угрюмым, замкнутым и каким-то зацикленным. Еще одной проблемой было то, что после концертов приходилось поздно возвращаться домой. А ведь у меня были двое маленьких детей.

Уже этих обстоятельств было достаточно, чтобы Ширли ограничилась только одним совместным альбомом, но, прослеживая  биографию певицы, можно убедиться в том, что она, принимая участие в самых смелых экспериментах, не настаивает на их продолжении. Есть некий опыт – и достаточно. Если он успешен – тем более достаточно, потому что удачный результат достоин того, чтобы его не эксплуатировать. Вот почему, когда в  первой половине 1965 года Джон Маршалл стал развивать её сотрудничество с Дэйви Грэмом и организовал одно за другим несколько выступлений, причем уже не в клубах, а в больших залах с привлечением оркестра (the New Jazz Orchestra), Ширли сказала: “Стоп!” и наотрез отказалась от дальнейших выступлений.

–  А как оценивал альбом Дэйви Грэм? – поинтересовался я.

– Думаю, он все еще хорошего мнения об альбоме. Нельзя отрицать, что это была стоящая музыка. Дэйви был заинтересован в совместном альбоме, но не хотел на нем останавливаться. У него были другие планы и идеи, больше связанные с джазом. Мы с ним в добрых отношениях, я его вижу где-то раз в пять лет, и никогда между нами не было плохого чувства. Что было? Были два музыканта – певица и гитарист, – которые когда-то выступали и работали вместе. Мы никогда не ругались, просто Дэйви решил, что надо двигаться к джазу, а я хотела исполнять английскую традиционную песню и поняла, что могу работать с Долли. Так обстояли дела, и мы оба рады, что сделали этот альбом.

 

 

…В сентябре 2003 года в лондонском магазине виниловых пластинок “Love minus zero” мне подарили два номера самиздатского журнала “Midnight Man”[17]. Эти журналы издали в 1999 году поклонники Дэйви Грэма, и они являются ценным источником для каждого, кто занимается исследованием Фолк-Возрождения. Фотографии, ноты, тексты песен, гитарные аккорды, интервью разных лет, вырезки из газет и журналов, концертные афиши, дискографии – что еще надо тому, кто хочет побольше узнать об эпохе и её героях! Можно, например, не без доли зависти узнать, что 3 марта 1967 года в Большом зале Queen Mary College с восьми до десяти вечера один за другим баловали лондонскую публику Алексис Корнер и Blues Incorporated, Чемпион Джек Дюпри (Champion Jack Dupre) и Дэйви Грэм… Разумеется, большая часть  журнала посвящена самому Midnight Man’у (Полуночному человеку) – Дэйви Грэму. Немало места уделено и альбому “Folk Roots, New Routes…”. Более того, обложку одного из номеров украшает афиша концерта Ширли Коллинз и Дэйви Грэма, состоявшегося в Доме Сесила Шарпа[18]. В этом же номере приводится статья Джона Маршалла об истории создания альбома и интервью с Грэмом на ту же тему. 

 

Дэйви Грэм: «Джон Остин Маршалл, супруг Ширли в то время, очень талантливая личность, англо-ирландец, сейчас он живет в США – новые интересы, новая семья, – очаровательный и сумасшедший парень, которому тогда было около тридцати,  был одним из дизайнеров издательства "Обозреватель". Он был, подобно Алексису (Грэм имеет в виду Алексиса Корнера – В.П.),  очень живым и восприимчивым. В бизнесе я особенно не соображал, и как-то Джон мне сказал: "Почему бы нам не устроить небольшой домашний эксперимент? Ты играй на гитаре джаз или восточную музыку, а Ширли будет петь свои славные песни из Сассекса". После этого мы выступали в Театре Меркурий, в Ноттинг Хилл, в других местах. Ширли в то время ждала ребенка, и на обложке “Folk roots, new routes…” заметно, что она беременна. Я думаю, что это замечательная фотография. Я тогда был в красной рубахе, в черном кожаном длинном пиджаке. А на ней было прекрасное зелёное свободное платье. Она, словно воплощение Матери Земли, сидела по-королевски на высоком стуле… Я всегда любил Ширли».

 

Ширли беременной в то время не была. У нее уже были два ребенка, к которым она всякий раз спешила после концертов. Но о чем-то таком Грэм слышал, и в его памяти отразилось нечто, связанное с маленькими детьми[19]. Он также запомнил зеленое платье Ширли.    

   

…Когда я заканчивал работу над Первым томом очерков и  встала проблема оформления книги, у меня возникла идея поместить на обложку то самое зеленое платье, в котором Ширли Коллинз запечатлена на конверте альбома “Folk Roots, New Routes…”. Мне показалось, что это платье лучше всего символизирует эпоху ранних шестидесятых, к нему нечего добавить. Кроме того, в затемненных складках ширлиного платья мне виделись зеленые холмы и горные долины Британских островов, которые я успел полюбить еще прежде, чем их увидел… И когда книга была издана, моим страстным желанием было показать ее Ширли. Она никогда не сможет прочесть мою книгу, не узнает, что именно я написал о ней самой и о Фолк-Возрождении, но она сможет книгу увидеть – и, узнав зелёное платье, в котором она сорок лет назад украсила обложку одного из величайших альбомов шестидесятых, поймет, о чем книга. Так думал я, с волнением ожидая встречи и той минуты, когда покажу книгу Ширли. И вот я у нее дома, и достаю из сумки свою зеленую книгу…

Какова реакция Ширли? Что она говорит?

Она ничего не говорит. Только вскрикивает: «Ах!»  И это самая высокая награда, какая только может быть, и высшая оценка, которой я мог бы когда-либо удостоиться…  Но теперь хочется узнать о судьбе этого потрясающего платья!

– Идея с платьем также принадлежала Джону. Когда мы познакомились, он занимался оформлением обложек к пластинкам и в то же время работал дизайнером в журнале Vogue. Затем он ушел в газету новостей “Observer”, которая выходила по воскресеньям, но его продолжало интересовать все, что связано с модой. Маршалл неплохо в ней разбирался и был знаком с двумя женщинами-дизайнерами, которые разработали платье. Джон привел меня к ним и сказал, что если они отдадут  платье, то мы поместим его на обложку альбома, который обещает стать историческим. Они подумали и решили, что это неплохая реклама.

– Он написал на обложке имена дизайнеров?

–  Я не заметила, – смеется Ширли[20].

– Маршалл был прав, объединив вас с Грэмом. Угадал он и с идеей оформления. Но где сейчас платье?

Оказалось, вскоре после выхода альбома Ширли подарила  платье матери. Куда оно делось потом – неизвестно, но его точно нет: Ширли помнит, как волновалась Дороти, обнаружив пропажу платья.

– Куда же оно подевалось?

– Не знаю! – отвечает Ширли, оставляя надежду на то, что  оно  все еще существует.

Чтобы меня утешить, Ширли показывает другое платье, в котором  она стоит рядом с Долли на обложке альбома “For As Many As Will” (1978, Topic, 12T 380). Ширли хранит это шикарное платье в шкафу, оно ей  дорого как напоминание о чудесных днях, проведенных с Долли. Кроме того, Ширли пообещала отослать экземпляр моей книги Остину Джону Маршаллу в Америку.

– Ему будет приятно увидеть это платье на обложке книги. Он все же отец моих детей, и мы поддерживаем отношения, хотя он немного странный, – говорит Ширли, рассматривая обложку.

Она не жалеет, что работала с Грэмом, ей это доставило огромное удовольствие, и она рада, что был такой период в ее жизни. Ширли признается, что после нескольких концертов с Дэйви Грэмом была странная реакция у слушателей: они либо любили нашу музыку, либо ненавидели. Ширли считает Дэйви  гениальным и отмечает, что его не все понимали, он не купался в славе, но был действительно уникальным  гитаристом, в то время как другие лишь пытались его копировать.         

– И это у них не очень получалось, – заключила Ширли.

Услыхав моё мнение,  будто альбом с Грэмом лучший в её карьере, Ширли не согласилась. Она считает, что её работы с Долли – лучше. Конечно, “Folk Roots, New Routes…” имел огромное влияние на аудиторию, на музыкантов, она согласна, но она была так счастлива работать с сестрой… Ширли убеждена, что лучшего партнера, чем Долли, нет и быть не может:

– Никто не делал и не делает такую музыку

Я соглашаюсь. Не для того, чтобы угодить певице или воздать долг Долли, а потому, что это сущая правда. И каждый, кто хотя бы раз слышал соединение голоса Ширли с портативным органом (portative pipe organ) сестры, согласится с этим утверждением.

Долли казалась совершенно другой, чем Ширли. Она была более замкнутой, серьезнее и  фундаментальнее младшей сестры.  Во всяком случае, это следует с фотографий, начиная с той, где сестры стоят обнявшись во дворе деревенского дома. Ширли – светловолосая, Долли – шатенка. Ширли веселая и открытая, Долли – суровая, даже угрюмая. В Ширли трудно признать деревенскую девушку, Долли – само воплощение английской деревни, в чем она схожа  с Нормой Ватерсон. Ширли словно рождена для того, чтобы покорять сердца мужчин, и я убежден, что нам известна только  малая толика её амурных историй (где-то я прочел, что 95 процентов слушателей Ширли – мужчины). Долли в подобной роли представить невозможно. Я сказал Ширли, что внешне её сестра похожа на Бетховена, с чем она соглашается и в связи с этим рассказывает:

– Когда Долли  училась игре на фортепиано, то на инструменте стоял бюстик Бетховена, и композитор очень сердито на неё поглядывал. Может, поэтому Долли и стала походить на Бетховена.

Ширли смеется и продолжает:

– В действительности Долли была очень доброй, вероятно, самым добрым, тёплым и приветливым человеком, которого только можно встретить. Она часто смеялась и дурачилась и очень любила жизнь. Просто она была невероятно сконцентрирована на своих занятиях. Долли играла сама и сочиняла музыку, делала аранжировки, в то же время следила за музыкантами, исполняя множество разных функций во время сессий и на репетициях. Она была отличным организатором. На Долли лежала большая ответственность. Она  была композитором и аранжировщиком фолк-сюиты “Anthems in Eden”, которая исполнялась с участием струнного ансамбля и хора под управлением Дэвида Монроу (David Monrow). Все это записывалось в 1969 году на студии Abbey Road в Лондоне и стоило огромного напряжения Долли и Маршаллу, который был продюсером[21]. Она также была аранжировщиком оперы-баллады Питера Беллами “The Transports”, в то время как я только пела и мне не надо было больше ни о чем заботиться. Я любила выступать перед аудиторией, была счастлива видеть перед собой публику, петь для нее, а Долли нервничала, переживала и не любила всего этого. Её больше радовало, когда концерты или сессии заканчивались.

– А как она относилась к Ломаксу, Маршаллу, Эшли Хатчингсу?

– Долли была очень занята, чтобы думать о моих мужьях. Что касается Джона, то с ним было трудно поддеживать какие-то отношения, так как он  всегда отсутствовал, а вот Эшли ей нравился. Словом, никаких осложнений с моими мужьями у нее не было.

– Вы начали работать с ней, примерно, с 1965 года?

– Точно не помню, надо посмотреть на пластинки.

– Каким образом  портативный орган попал к вам и как Долли научилась на нем играть?

– В свое время Долли училась игре на фортепиано. Можно сказать, что она была пианисткой. Затем стала изучать искусство сочинительства у Алана Буша (Alan Bush), английского музыканта и композитора, связанного с компартией. Наша семья  жила бедно, денег никогда не было, и Долли посещала школу при Музыкальной Ассоциации Рабочих (Worker’s Music Association) в Паддингтоне, на выходные возвращаясь домой в Хастингс. Буш давал недорогие уроки, что было частью социальной программы образования для неимущих, которые не были в состоянии заплатить. Что касается портативного органа, то для Долли как пианистки не составляло особого труда научиться на нем играть.

– Откуда этот орган?

– В Лондоне мы с Долли посещали концерты старинной музыки. Особенно нам нравился Дэвид Монроу. Мы услышали орган на одном из его концертов. У нас никогда не было своего инструмента: мы брали его напрокат. Инструмент, на котором играла Долли, был сделан лондонским мастером Ноэлем Мендером (Noel P. Mander) и был точной копией органа, изготовленного еще в 1643 году в Бухаресте.

Портативный орган – небольшой переносной инструмент, который мастерили с XII по XVII века. Музыкант играл правой рукой, а левой управлял мехами. Орган, изготовленный в Бухаресте, очевидно, один из самых поздних инструментов. Его копия, на котором играла Долли, снабжен электрической помпой, так что  можно было играть двумя руками. Первым учителем Долли была бабушка, которая играла на фисгармонии (harmonium), некоем подобии органа. Долли и Ширли часто обеспечивали подачу воздуха в мехи, в то время как бабушка  играла, для чего дети залезали под фисгармонию и нажимали на большую педаль. (Занятие не менее привлекательное, чем освоение бабушкиной швейной машинки). Ширли вспоминает, что на педали была надпись “Mouseproof” (не боится мышей). При этом восприимчивые детские уши запоминали каждый звук, извлекаемый бабушкой.

Фисгармония была не такой уж редкостью в английских домах, и многие дети выросли под ее звучание. Не удивительно, что с середины шестидесятых орган, наряду с гитарой, становится одним из основных инструментов рок-музыки и звучание многих ведущих групп тяжелого рока без него не представимо. Не скрою, слушая игру Долли, я слышу в ее уносящихся в средневековье звуках многое из того, что присутствует на рок-сцене конца шестидесятых. Возможно, поэтому я спросил Ширли о роке.

Ширли признается, что мало слушала другую музыку, потому что если  сама не пела, то занималась детьми.

– Они требовали постоянного ухода, и я не выходила по вечерам никуда, если только не участвовала в каком-нибудь концерте. У меня просто не было возможности их посещать. Из рок-музыкантов я люблю Джими Хендрикса[22]. Да, он просто великолепен! Когда Джон Маршалл делал о нем фильм, Джими приходил к нам.  Полли сидела у него на коленях и играла с ним, но у нас не было фотоаппарата, чтобы их сфотографировать.

Ширли произносит это не без сожаления.

– А какое впечатление произвел Хендрикс?

– Он просто пришел на ужин, чтобы обсудить с Джоном кое-какие детали фильма. Он был очень приятным.

–  А кроме Хендрикса?

– Мне  нравились Beatles, но я не сходила с ума. Они были симпатичными, милыми ребятами и очень свежими. Что касается Rolling Stones, то они пытались играть блюз, но едва ли были столь хороши, как Мадди Уотерс. Что же тогда обсуждать? Они просто мальчики, а Мадди – настоящий мужчина. Мик Джеггер все еще мальчик! – Ширли смеется.

– А как вы относитесь к английским блюзменам вроде Алексиса Корнера и Blues Incorporated? 

– И Корнер, и все, кто с ним играл, были хорошими музыкантами, но я не была ни их последовательницей, ни их поклонницей. Вот если бы снова приехали Мемфис Слим (Memphis Slim)[23], Биг Билл Брунзи или тот же Мадди Уотерс, то я бы пошла их слушать, а английские блюзмены… Конечно, были классные музыканты, несомненно, но поскольку у меня были дети, если я и собиралась на концерт, то это должно было быть нечто особенное. Английские блюзмены – замечательны, но зачем мне их слушать, если есть Биг Билл Брунзи или Мемфис Слим?

Суждения Ширли  точны и честны. Музыка для нее не забава, но – сама жизнь, и здесь компромиссов быть не может.

Среди виниловых пластинок, которые она принесла из своего небольшого кабинета, вижу подарочную коробку от компании Harvest. Ширли и Долли записывались для этой фирмы, и к юбилею лэйбла был выпущен специальный набор, состоящий из четырех компакт-дисков и объемного буклета. Такие фирма дарила только своим фаворитам. Пока я рассматривал красочный буклет со множеством фотографий, Ширли рассказала, как они с Долли участвовали в торжествах по празднованию юбилея.

– На Harvest’e (отделение EMI) решили издавать нечто серьезное, что не попадало бы в категорию «поп-музыка». Руководил проектом под названием “New Music” Малколм Джонс (Malcolm Jones). Я думаю, что нас с альбомом “Anthems In Eden” включили в список артистов Harvest благодаря связям Джона Маршалла. Помню торжественный ланч в лондонском Round House, в Камдене, куда пришла довольно специфическая публика вроде Роя Харпера (Roy Harper), the Deep Purple, the Edgar Broughton Band…  Возможно, они впервые в жизни услышали традиционную музыку. В самом начале нашего выступления они нас с Долли освистали, но я прямо со сцены отпустила довольно хлесткую реплику, все засмеялись и после этого уже были на нашей стороне… Вообще, мне никогда не нравилась поп-музыка. Она существует для того, чтобы «делать  деньги». Я люблю Пёрсела, Генделя, Монтеверди… Вот кого я слушаю, а зачем мне поп? Мне нравится Робин Вильямсон и Incredible String Band. Их музыка свежа и очаровательна! А из американских групп больше других нравятся the Band. Это классная группа! Хорош Нил Янг (Neil Young) – замечательный исполнитель и автор песен.

Я спрашиваю об участии Робина Вильямсона и Майка Херона в записи альбома  “The Power of True Love Knot”.

– Долли уже сделала некоторые аранжировки до того, как они приехали в студию. И уже в студии Робин и Майк продолжили обрабатывать музыку. Они импровизировали, и то, что получилось – это нечто шероховатое, но это настоящая работа!

– Если я попрошу дать оценку группе Pentangle?..

– Они не имели сущности. Просто копировали то, что делал Дэйви Грэм, находясь под большим его влиянием. А мне интересно только то, что оригинально. Их музыка слишком легковесна.

– А Sweeney’s Men?

– Не могу сказать, что хорошо их знаю. Они просуществовали недолго, и это ведь не английская музыка, а ирландская.

– Но Incredible String Band –  шотландцы!

– Да, но они играли не традиционную шотландскую музыку, а нечто универсальное.

– Все же кто вам нравится больше – Pentangle или Incredible String Band?

– Нет-нет, Pentangle мне не нравятся вовсе, – уверенно произносит Ширли. – Слишком легкая музыка, нет глубины.

– Придется выкинуть их пластинки, – говорю я, Ширли  смеется, а я спрашиваю о Питере Беллами и Young Tradition.

– Они были великолепны, как и Watersons. Они пели со мной и Долли, а с Питером мы были в Австралии в 1980 году. В начале их карьеры им много помогали Боб и Рон Копперы…

Я спросил, живы ли Копперы? Ширли ответила, что Боб жив и даже выступает, а Рон умер уже давно. (Когда я заканчивал работу над Вторым томом, пришло сообщение о смерти Боба Коппера 1 апреля 2004 года на 89 году. Рон умер в 1978 году.)

После этого задаю вопрос об Энн Бриггс. Ширли оживляется:

– О! Она замечательна! Мне очень нравится, как она исполняет традиционные песни, но не очень – свои собственные. Это типичные песни шестидесятых, в которых нет сущности.

Я говорю о странностях Энн, и Ширли это подтверждает. По её словам, Энн отдалилась от людей, долгое время жила в Караване со своими собаками, её не видно и не слышно, не известно, где она сейчас и чем занимается… Тогда я спросил о  Сэнди Денни.

– Дело в том, что я пою и люблю народную английскую музыку, а Сэнди в основном исполняла вещи, которые сама же сочиняла. Но они далеки от традиционной музыки. Она хороша с Fairport Convention и очень нравилась мне в тот период, особенно в альбоме “Liege & Lief”. Эта пластинка фантастическая!

– Встречались ли вы?

– Виделись, два или три раза. Когда мы путешествовали по стране с концертами, то пересекались с музыкантами, выступая с ними на одной сцене.

– А как вы относитесь к Сэнди?

– Ширли говорит, что ей сложно объяснить. Ей никогда не нравилось то, что музыканты употребляли наркотики.

– Робин Вильямсон однажды сказал Долли, с которой они часто спорили о наркотиках: “Ты не увидишь дерево, пока не примешь наркотик”. Долли тогда рассердилась. Она ответила, что это глупости, что она видит деревья, очень их любит, и ей для этого не нужны наркотики.

Я замечаю, что калифорнийские рок-группы шестидесятых часто использовали для оформления альбомов изображения деревьев, и возвращаю разговор к Сэнди, к ее трагической гибели.

 

Ширли говорит, что Сэнди принимала много наркотиков и в конце концов себя погубила… 

Однажды Ширли и Эшли Хатчингс поехали за город, в дом, где в то время жили музыканты из Fairport Convention, но встречены были довольно прохладно. У Ширли создалось впечатление, будто они пришлись не ко двору. Все были заняты собой, а их словно не замечали. Ширли говорит, что они не видели никого, кроме себя, и даже не смотрели на то, что творится вокруг, в то время как Ширли совершенно не такая. Она любит мир, и в этом смысле у нее иные взгляды, чем у Сэнди.

– Не скажу, что мне импонировала сама Сэнди, но мне всегда нравилось, как она поет.

– А Эшли был все еще в Fairport Convention?

– Нет, отвечает Ширли. Он уже работал со  Steeleye Span.

Я рассматриваю обложку альбома Fairport Convention “What We Did On My Our Holiday”, который имеется в небольшой стопке пластинок Ширли: на сцене совсем юные музыканты, Сэнди  поет и смотрит в окно; под ногами у Эшли лежит рыжий пёс; за ударными – Мартин Лэмбл (Martin Lamble)… Снимок сделан незадолго до автокатастрофы[24].

– Да, это ужасно. Мартин был очень молод…

Я понимаю, что время переходить к разговору об Эшли Хатчингсе. Возможно, это самая непростая тема для Ширли, и я рискую причинить ей боль.

– А что привело к расставанию с Маршаллом?

Ширли задумалась. Я насторожился.

– Джон не заботился о детях. Его интересовало лишь то, чем занимался он сам. Он вдруг начал писать стихи и при этом постоянно висел на телефоне… Я ему была нужна только как певица, но не как жена и мать его детей. В конце концов он тоже перестал меня интересовать.

Они расстались в 1970 году, и для Ширли настал непростой период. На руках были двое детей. Джон не помогал ни Ширли, ни детям. Приходилось много работать, чтобы сводить концы с концами. Ширли вспоминает, что было и трудно, и очень одиноко. Как всегда, ее поддерживала Долли. Настроения того периода отражены в их совместном альбоме с угрожающе трагическим названием – «Любовь, Смерть и Леди”[25]. Она все еще жила на юго-востоке Лондона, в районе Blackheath (the Keep, 15). Ширли нравилось это место – зеленое, тихое,  удобное для детей…[26]

– Как появился Эшли?

– Я встретилась с ним в Доме Сесила Шарпа, куда Эшли пришел на мой концерт. Конечно, я была наслышана о Fairport Convention, но никогда не встречалась с Хатчингсом. Надо сказать, что, прежде чем прийти, он позвонил и мы говорили о моих песнях. Потом он пришел на концерт. Это было вскоре после автокатастрофы, и он все еще был слаб: у Эшли была сломана челюсть, и, кажется, нога…

Судя по всему, и Хатчингс, который после трагедии оставил Fairport Convention, и Ширли, страдающая от одиночества, были готовы к встрече, возможно, ждали ее. Для них это была подходящая возможность начать все сначала.

События развивались стремительно, о чем повествует Ширли в буклете, сопровождающем подарочное издание 2002 года:[27]

 

«В конце вечера Эшли пригласил меня в местный бар пропустить по стаканчику. Там он смеялся и говорил, что был немного обескуражен тем, как я на сцене выстукивала ногой, как ему показалось, не в ритме песни. Он предложил напиток, но, как только я его взяла, обхватил мою голову и поцеловал. Это был один из определяющих моментов моей жизни в тот период. Другой загадочный случай произошел в день, когда мы с Эшли отправились на поиски кольца к нашей помолвке. В витрине ювелирного магазина на Чаринг Кросс Роуд я увидела золотое кольцо в Викторианском стиле, с гирляндой из лепестков и с жемчужными вкраплениями. Оно  идеально подошло мне, и ювелир его продал в оригинальной коробочке. Мы с Эшли были буквально ошарашены, когда увидели, что на кольце были инициалы ASH, которые совпадали с инициалами Эшли (Ashley Stephen Hutchings)!»

 

Они поженились. Ширли продала квартиру в Блэките и вместе с  Эшли и детьми переехала в деревню Этчингем (Etchingham), в Сассексе. Это были счастливые времена для Ширли и Эшли.

Чтобы жить и работать в деревне, Хатчингс даже оставил Steeleye Span. Сначала он и несколько его приятелей-музыкантов записали жизнерадостный альбом “Morris On” (1972, Island, Help 5), под который невозможно не запрыгать! Участниками сессий были Джон Киркпатрик, Ричард Томпсон, Барри Дрансфилд (Barry Dransfield) и Дэйв Маттакс (Dave Mattacks). Не осталась в стороне и Ширли, спев две песни – “Staines Morris” и “The Willow Tree”. Это была единовременная акция, но в будущем на её основе возникнет Albion Country Band. Пока же, в  деревенской глуши, рядом с любимой, Хатчингс создал the Etchingham Steam Band.

В этой группе играли только на акустических инструментах, поскольку в  деревне были проблемы с подачей электричества. В группу, кроме Ширли и Эшли, вошли местные музыканты – Вик Гэммон (Vic Gammon), Иан Холдер (Ian Holder) и Терри Поттер (Terry Potter). Выступали в основном в провинции, но иногда выезжали в Лондон, даже дали концерт в Доме Сесила Шарпа. Потом менеджер Steeleye Span Сэнди Робертсон (Sandy Robertson) попросил Ширли принять участие в записи альбома “No Roses”. Она согласилась. В процессе работы подключались все новые музыканты. Кроме Хатчингса и участников сессий “Morris On”, это Лал и Майк Ватерсоны, Ройстон Вуд, Мадди Прайор (Maddy Prior), Ник Джонс (Nic Jones)… Всего двадцать пять музыкантов! В центре всего находилась Ширли Коллинз.

– Они приезжали в студию, – говорит Ширли, – репетировали, записывались и таким образом создали Albion Country Band. Было очень занимательно наблюдать за их работой.

Привлечь такое количество первоклассных музыкантов могла лишь персона авторитетная. Одно то, что они собрались вокруг неё, доказывает справедливость признания в ней Первой Леди Фолка (the First Lady of Folk). Как она относилась к этому титулу?

Ширли смеется:

– Нет, нет, “леди номер один”  была Сэнди Денни. Она больше нравилась. Я была “леди номер два”. Сэнди – автор песен, и люди предпочитали слушать композитора, а не певицу, которая исполняет старые народные песни. Такие, как я, не были популярны. Сэнди ближе и понятнее активному поколению шестидесятых…

–  Что касается Эшли, он, судя по всему, был необычным.

– Не всегда, – отвечает Ширли.

Я говорю о том, что его музыка не впечатляет. Ширли соглашается: “Да, она далеко не лучшая”. Я рассказал, что видел  книгу Хатчингса в магазине Helter Skelter на Дэнмарк Стрит, причем экземпляры с автографом стоят на пять фунтов дороже.  Ширли засмеялась: не шучу ли я?

– Они должны стоить на пять фунтов дешевле, – сказала она, добавив, что её книгу выпускает издательство, которое сотрудничает с Helter Skelter, так что её книга также будет в этом магазине[28].

Я не стал спрашивать о причинах разрыва с Эшли. Мне они известны. Где-то в году 1977 Хатчингс влюбился в молоденькую актрису и, как говорится, пропал. Покинув Этчингем, он перебрался в Лондон. Ширли осталась в деревне. Вновь одна с двумя детьми. Но если бы Хатчингс просто ушел, исчез, испарился, если бы он действительно пропал. Их с Ширли все еще связывали общие дела, обязательства, наконец, контракты: ведь они выступали с Albion Country Band. Можно было послать их всех, включая Эшли, куда подальше, но Ширли надо было на что-то жить и кормить детей!  Так что приходилось разделять сцену с теми, кто причинял нестерпимую боль: обстоятельства, обыденные для столичной театральной жизни,  но невыносимые для того мира, из которого пришла и в котором жила Ширли.

       

«Добрые времена для меня подходили к концу. Эшли с Альбионами и со мной были приглашены в Национальный Театр для музыкального сопровождения  постановки Mystery plays at the Cottesloe. Эшли был очарован театральной жизнью и жаждал принять все, что эта жизнь предлагала. Это было вскоре после того, как он меня оставил. Потрясение и расстройство, обрушившиеся на меня, навредили мне как певице. Я сейчас возвращаюсь к тем событиям только потому, что меня часто спрашивают, почему я перестала петь. Вот почему.

В 1977 году я работала с Альбионами в Национальном театре в новой постановке "Lark Rise", а Эшли в то время жил в Лондоне с актрисой, которая неизменно присутствовала на наших выступлениях. При этом она часто становилась напротив группы. Я чувствовала себя публично униженной, но пыталась петь несмотря на испытываемые горечь и шок. Мой голос стал часто подводить, я уже не могла на него положиться  и приходила в ужас от выступлений перед публикой. Уверенность покинула меня, а страх прочно занял освободившееся место. Думая о произошедшем, я прихожу к выводу, что лучше бы я тогда рассердилась на Эшли, пришла в ярость, не позволяя себе испытывать такую боль. Но мы невольны в выборе своих чувств. Несколько лет спустя Эшли объяснял, что его поведение было “подобно болезни”. Ну что ж, с нею, с этой “болезнью”, он должен был засыпать…»

 

Хатчингс жил исключительно собой, в то время как Ширли нужен был мужчина, занимающийся ею, её детьми, и вместе с тем могущий уберечь её от напастей, и к тому же такой, за которым можно было идти. Но, глядя на фотографии Ширли, слушая ее песни, наконец, видя её перед собою, пусть не молодую, но все ту же – открытую, доверчивую, со все той же улыбкой, – я думаю о том, что такого мужчины попросту не существует…

В начале восьмидесятых она еще пела на публике. Не часто, но решалась. У нее был очень трудный период. Надо было зарабатывать  на жизнь. Ширли устроилась продавцом в книжный магазин, потом в Британский музей, в конце концов ей дали должность в Доме Сесила Шарпа… Но главная трудность была в том, что Ширли не могла петь на публике. Её сковывал страх. В середине девяностых она решилась вернуться на сцену и они с Долли стали готовить программу. И здесь Ширли подстерегло горе, не сравнимое ни с чем. Рано утром 22 сентября 1995 года Долли умерла от сердечного приступа…

 

 

Ширли боготворит старшую сестру, считает её лучше себя во всех отношениях и вспоминает о ней каждую минуту нашего разговора. Когда мы ходили вдоль берега реки, Ширли рассказывала о любви Долли к природе, к траве и птицам: когда я говорил об их совместных альбомах, Ширли сразу давала понять, что заслуга Долли несравнимо выше, чем её, Ширли. Только один упрек она адресовала сестре: что та ушла из жизни, оставив Ширли одну… 

   

«Долли была прирожденным садоводом, деревенской женщиной и большую часть времени проводила на природе. Она любила гулять, как и я, а привычка брать с собой термос с кофе и добавленным в него брэнди делала Долли прекрасным спутником. Она знала, где расцветут фиалки, а где примула, или редкие виды из семейства орхидей, или звездный мох; была в курсе, где трудятся в своих норах неутомимые древесные муравьи, обитают птицы под названием кингфишер (kingfisher – “королевский рыбак”) и где осенним днем можно найти грибы. Долли была неутомимой собирательницей, её кладовые были заставлены домашним вареньем и запасами консервов. Днем Долли разглядывала в бинокль птиц, а ночью – звезды. Она знала названия сотен полевых цветов и в каждой из наших прогулок по полям Сассекса, частых в последние два года её жизни, учила меня названиям растений… За день до её ухода мы собирали терн, чтобы  приготовить её фирменный рождественский джин: был конец лета, солнце еще заливало землю светом, но осень уже проглядывала сквозь позолоченные поля зерновых и краснеющие ягоды шиповника. Рано утром следующего дня Долли умерла от сердечного приступа…»

    

Пела ли Ширли после ухода Долли?

Пела. И на последнем, четвертом диске юбилейного издания “Within. Sound” есть песня, всего одна, записанная в конце девяностых. И что же? 

До сих пор Ширли пела, пытаясь сохранить тот заоблачный высокий голос, который в свое время восхищал и покорял аудитории. Но все попытки петь «как прежде» не удавались, отчего Ширли мучилась. И вот под аккомпанемент концертины она записала песню “Lost In A Wood”. И чудо! Ее голос, ставший на октаву или даже на две ниже прежнего, звучит теперь ровно и спокойно, но в нем столько теплоты и добра, столько жизни и столько подтекста! Невольно вспоминаются старики, те самые великие певцы из английских, шотландских и ирландских окраин, которых в начаде пятидесятых юная Ширли и её сверстники слушали, окружив кольцом и затаив дыхание, в Доме Сесила Шарпа.

Чтобы петь народную песню, достаточно ее разучить; чтобы ее слушали другие – надо обладать талантом и немалыми знаниями; но чтобы через исполняемую тобой песню новые поколения поняли историю и традиции народа, которому эта песня принадлежит, надо, ко всему прочему прожить долгую и трудную жизнь...

Так что же такое Фолк-Возрождение? – спрашиваю я у Ширли.          

Она смеется: – Это слишком серьезный вопрос…

 

Мы сидим в доме Ширли. Только что я отключил магнитофон. Она явно устала… Я ставлю привезенный будто специально для этой минуты диск с песнями Лидии Андреевны Руслановой… 

 

Вниз по Волге-реке, с Нижня Новгорода,

Снаряжен стружок, как стрела летит.

Как во том ли стружке, во снаряженном

Удалых гребцов сорок два сидит.

Как один-то из них, добрый молодец,

Призадумался, пригорюнился.

Призадумался, пригорюнился

Об одной-то душе – красной девице…

 

Слушая Русланову, Ширли сидит неподвижно, сложив руки на коленях (такой же она изображена на обложке альбома “Folk Roots, New Routes…”) и вглядывается туда, откуда слышится голос неведомой ей певицы… А я неотрывно смотрю, как английская народная певица слушает русскую народную певицу… Кажется, она все понимает, хотя не знает языка: «Кто она?» Я рассказываю все, что  знаю о Руслановой (но что я знаю?), говорю о том, что она много лет провела в тюрьмах, потом вернулась и в тот самый год, когда Ширли приехала в Москву, дала триумфальный концерт в лучшем зале Москвы…[29] «Почему тюрьма? За что?» Но что здесь скажешь, как объяснишь?.. На этот необозримый вопрос я не нашел ничего лучшего, чем ответить одним только словом: «сталин»… Я пытаюсь переключить на другую песню, но Ширли не позволяет: хочет, чтобы  доиграла эта…

 

…Эх вы, братцы мои, вы, товарищи,

Сослужите ж вы мне службу верную.

Сослужите вы мне службу верную:

Киньте, бросьте меня в Волгу-Матушку.

Утопите вы в ней Грусть-тоску мою…

Лучше в Волге мне быть утопленному,

Чем на свете жить

Нелюбимому…

     

Когда Русланова на высочайшей ноте бесконечно долго тянет: «утопи-и-и-и-и-те…» Ширли напрягается: «О чем?» Я отвечаю, что обо всем том, о чем мы только что говорили, только во много… в тысячи раз страшнее. Этот несчастный «добрый молодец» не только нелюбим, он еще и ненавидим, он – каторжанин, униженный и оскорбленный, любовь – последнее, на чем он держался. Всякий фольклор – это печаль, горе, страдания, но наш русский фольклор – это еще и безысходность… Поразительно, но в нем нет уныния!

 


Примечания

 

[1]  Роберт Тресселл (Robert Tressell, 1870-1911), английский писатель. Его роман «Филантропы в рваных штанах» – классика социалистического реализма в ангийской литературе.

 

[2]  Сборник стихов Леонарда Джорджа Коллинза называется “Thoughts in War” (Мысли о войне). Стихотворение “Our Ally” (Наш Союзник) я попросил перевести В.Ф.Кашкову, проживающую в г.Торжке. В детстве, она, как и Ширли, испытала весь ужас бомбежек фашистской авиации.

 

Презренно высмеянный миром,

      лишь кроме тех, кто твердо знал,

          что красный флаг развернут будет

              и призывно зардеет в руках борцов.

И танки их, с усмешкой

      прозванные картонными,

И бойцы, обутые кое-как,

      остановить сумели новых гунов,

          вскрыть панцири, которых все боялись.

Не мы одни глупцами пребывали,

      закрывшими глаза. 

Народы вокруг страшились также

      смотреть и видеть…

(Так мне казалось в ту страшную

      годину горя!)

Нацисты в ужасе, в отчаянном смятеньи

      отведали громящей силы русских.

Им раньше, чем другим, понятно стало,

      что близок час расплаты,

          когда восторжествует справедливость

              над алчным злом и ненавистью лютой.

И нашему великому Союзнику – поклон!

Благодаря ему – мы нынче

      вкушаем изобилие,

          покой и радость.

 

[3] Гай Митчел (Guy Mitchell, 1927-1999), Джозефина Стэффорд (Jo Stafford, 1917), Фрэнки Лэйн (Frankie Laine, 1913), Джонни Рэй (Johnny Ray, 1927-1990) – каждый из них был популярен в послевоенное время как в США, так и в Англии.

 

[4]  Песня вошла в альбом “False True Lovers” 1959 года. Более поздняя версия записана под аккомпанемент the Albion Country Band (1974). 

 

[5] Одним из результатов экспедиции стал альбом “Southern Italy and the Islands”, записанный Ломаксом и Диего Карпителлой (Diego Carpitella) и изданный под номером XVI в серии “World Library of Folk and Primitive Music” (Columbia, KL 5174).

 

[6] На этом пароходе приплыл в Англию Джексон Кэри Франк и будто бы именно на его палубе сочинил знаменитую “Blues Run the Game”. См. Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1. С.123-126.

 

[7]  Первые пиццерии появились в Нью-Йорке в самом начале XX века, в районе Little Italy, где проживали иммигранты из Италии. Популярность пиццы в Америке возросла после второй мировой войны. А первые рестораны сети Pizza Hut открылись в Нью-Йорке в 1958 году, незадолго до прибытия сюда Ширли Коллинз. Скорее всего именно в таком ресторане  Ломакс  и угощал её пиццей.    

 

[8] Историк, советолог, много лет преподавал в Принстонском Университете, автор книг по истории СССР. Во времена перестройки была популярна его книга о Николае Бухарине.

 

[9] Джимми Дрифтвуд (Jimmy Driftwood, известен также как Джеймс Моррис, 1907-1998), певец, гитарист, банджоист,  фольклорист, педагог… За многолетнюю карьеру сочинил более шести тысяч(!) песен, из которых записаны всего триста, включая знаменитую “The Battle of New Orlean”. Обладатель всех мыслимых наград, включая Грэмми.

 

[10] Этот танец Братьев Янг (oree), наряду с другими музыкантами из Комо, представлен на альбоме “Roots of the Blues” (1961, Atlantic LP 1348) в серии “Southern Folk Heritage Series”. В Англии пластинка переиздана в 1967 году с комментариями Алана Ломакса (Atlantic Special, 590 019).  

 

[11]  Alan Lomax. The Land Where the Blues Began. New York: the New Press, 2002,  pp.328-331.

 

[12] Любопытно, что у жены Фреда МакДауэлла – Энни Мэй – девичья фамилия  Коллинз.

 

[13] Фред МакДауэлл, благодаря записям Ломакса и Ширли Коллинз, стал известным во всем мире. Он был участником фестивалей, его издавали  фирмы грамзаписи Arhoolie, Testament, Milestone, Capitol. В 1965 и 1969 годах он совершил визиты в Англию, где выступал в клубах и концертных залах, вызывая восхищение у аудитории, среди которой нашлось немало последователей. Версию его песни “You Gotta Move” с успехом играли Rolling Stones. Она вошла в их альбом “Sticky Fingers” (1971). Великий блюзмен умер 3 июля 1972 года в Мемфисе.

 

[14]  Другие альбомы из этой серии: “Sounds of the South” (1346), “Blue Ridge Mountain Music” (1347), “Roots of the Blues” (1348), “White Spirituals” (1349), “American Folk Songs For Children” (1350), “The Blues Roll On” (1352). В Англии они и переизданы в 1961г. на London Jazz.   

 

[15] “KKK” (Ku Klux Klan) – символы расистской организации.

 

[16]  См. Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1. С.13-44.

 

[17] “Midnight Man” (1966, Decca, LK 4780) – название альбома Грэма. 

 

[18] Концерт “Folk, Blues Happening” состоялся 17 января 1965 года, в субботу, в 7.30 вечера, о чем и сообщает афиша.

 

[19] Когда я рассказал Ширли Коллинз о воспоминаниях Грэма и, в частности, о том, что она, по мнению Дэйви, была беременна во время записи “Folk Roots, New Routes…”, – её удивлению не было конца…

 

[20]  Ко времени первой встречи с Ширли я имел только компакт-диск альбома, никогда не видя оригинала. Даже в фонотеке Дома Сесила Шарпа есть лишь его копия. Для оформления книги я использовал буклет из CD. В феврале 2004 года я увидел альбом в магазине в Восточном Кройдоне (East Croydon) и не поверил глазам. Пластинку сопровождала надпись: “Most Important Folk Album Ever??” (Возможно, это самый важный фолк-альбом). Стоимость пластинки (75 фунтов) меня не остановила. Когда я показал пластинку Ширли и назвал цену, она сказала, что я сумасшедший. Так вот, на конверте упомянут фотограф, запечатлевший Ширли и Дэйви – Криспиан Вудгейт (Crispian Woodgate). Имена мастериц, скроивших и сшивших платье, не указаны, и мы их скорее всего так и не узнаем.

 

[21] Сюита “Anthems in Eden” впервые прозвучала на радио в авгуcте 1968 года в передаче Джона Пила (John Peel), а в начале 1969 г. была издана на альбоме фирмой Harvest (SHVL 754).

 

[22] Джими Хендрикс (Jimi Hendrix, 1942-1970), лучший гитарист в истории рок-музыки. Его нелепая смерть многими воспринимается как конец эпохи рока.

 

[23] Мемфис Слим (Memphis Slim, 1915-1988), блюзовый певец, пианист. В июне 1960 года выступал в Лондоне, причем в нескольких концертах вместе с Алексисом Корнером.

 

[24]  В мае 1969 года, возвращаясь из Бирмингема, Fairport Convention попали в автомобильную катастрофу. Погибли Мартин Лэмбл и подруга Ричарда Томпсона – Джинни Фрэнклин (Jeannie Franklyn). Остальные участники группы отделались серьезными травмами. Сэнди Денни осталась в Бирмингеме и потому не пострадала…  

 

[25]  “Love, Death & the Lady” (Harvest, SHVL 771) издан в 1970 году.

 

[26] Примечания к альбому “Folk Roots, New Routes…” Джон Маршалл начинает так: «Одним из самых важных мест для посещающего Британию американского фолксингера является район “The Keep”, расположенный на юго-востоке Лондона и застроенный в современном стиле. Именно здесь американский паломник, пробравшись через паутину из детских самокатов и игрушечных колясок, может повстречать Ширли Коллинз, чья слава фолк-певицы и собирателя народных песен распространилась за пределы ее родной Британии, в Соединенные Штаты…»

Спустя сорок лет я поставил себя на место американского фолксингера, и попытался разыскать этот район. Мне это удалось после долгих и тщетных блужданий, с большим сочувствием к Хендриксу, которому однажды пришлось проделать то же самое.  The Keep – это пара десятков двухэтажных одноподъездных, примыкающих друг к другу домов, расположенных полукругом так, что они образуют некое замкнутое пространство. Живут здесь  семьи со скромным доходом. Я представил, как из подъезда дома номер 15 вышла молодая женщина, и куда-то уехала на целый день. А когда она вернулась, мир стал богаче, потому что, как оказалось, она в тот день была в студии Decca...      

 

[27]  Коробка с четырьмя компакт-дисками, красочным буклетом и полной дискографией Ширли Коллинз издана в 2002 году. В это уникальное собрание вошли песни и баллады начиная с 1955 года, в том числе и ранее не издававшиеся. Объёмистый буклет содержит подробную информацию о творческой и личной судьбе певицы, а также фотографии разных лет. Коробка “Within Sound” (Fledg’ling Records, FLED 3033-3036) – лучшее из всего, что может дать представление о Ширли как певице. Оригинальные лонгплеи, особенно ранние, практически недоступны.    

 

[28] Книга Ширли Коллинз “America Over the Water” вышла в мае 2004 года в Лондоне, в издательстве Saf Publishing. Главное место в книге занимает памятная поездка по Америке вместе с Аланом Ломаксом, которому и посвящена книга. На суперобложке приводятся слова рок-музыканта Брайана Ино (Brian Eno):

«Алан Ломакс – центральная фигура в культуре XX века. Вероятно, без Ломакса не было бы ни блюзового бума, ни развития ритм-энд-блюзового направления, ни Beatles, ни Rolling Stones, ни Velvet Underground. Уникальностью, богатствами и страстностью афро-американской музыки он удобрял молодые побеги западной популярной музыкальной культуры».

На обложке приводятся также и слова самого Ломакса:

«Ширли, без сомнения, идеально подходила для участия в полевых исследованиях, потому что она полюбила их каждую минуту. Она делала удивительные замечания, была колоссальной помощницей. Приветливая со всеми, она стала безупречной спутницей в экспедиции. Она помогала мне в сотнях ситуаций, о чем я даже не подозревал, будучи слишком занятым и ненаблюдательным».

 

[29]  Концерт Л.А.Руслановой в Колонном Зале Дома Союзов состоялся 25 февраля 1954 года и издан на «Мелодии» (1982, М20 44011).