Очерки об англо-американской музыке. Том 3

Очерки об англо-американской музыке. Том 3

 

Introductio    

 

В феврале 2004 года, полные впечатлений от встречи с родиной Джинни Робертсон, мы с моей помощницей Светланой Брезицкой прибыли в Глазго из Эбердина. В предвкушении знакомства с одной из столиц Фолк-Возрождения, мы вступили на перрон и, увлекаемые толпой  вышедших из вагонов людей, направились к выходу. Главные вокзалы Глазго находятся в самом центре, и, имея карту города, мы надеялись без труда отыскать улицу, на которой расположены Центральный вокзал (Central Station) и примыкающая к нему гостиница…

Центр Глазго представляет собой строго квадратные кварталы,  очерченные прямыми улицами, благодаря чему из одного конца города можно видеть противоположный. Такая планировка напоминает Манхэттен, только без небоскребов. Все здания в центре примерно одинаковой высоты, одинакового цвета и стиля и чем-то похожи на ту часть Санкт-Петербурга, что зовется «Голландией»: суровые, темные коричнево-красные тона, которые особенно впечатляют в сумерках. Глазго лишен даже намека на утонченность и изысканность другого крупного шотландского города ― Эдинбурга. Удивительно, как непохожи эти города, отстоящие друг от друга в часе езды. Глазго производит впечатление бурно кипящего котла, в котором варятся экономика и финансы, промышленное производство, индустрия развлечений и торговля, где все куда-то спешат, не подымая головы, не останавливаясь ни на мгновение. Эдинбург иной. Кажется, там со времен Вальтера Скотта живут лишь поэты, художники и музыканты. В Эдинбурге я не видел спешащих прохожих. Там вообще не ходят, там ― прогуливаются…

По мере продвижения в толпе по широкой Бьюкенан стрит (Buchanan Street) мы все больше понимали, что отыскать искомую улицу с нашей гостиницей будет не так просто, как мы полагали, и я убедил  свою спутницу обратиться к кому-нибудь из прохожих…

 

Житель современной России, оказавшийся в Англии или в Шотландии, должен трижды подумать, прежде чем обратиться с вопросом к кому-нибудь из первых встречных. Если вы спешите, нет времени, опаздываете ― лучше не обращаться вовсе. Несколько раз в Лондоне, Бирмингеме или Ливерпуле я спрашивал, как пройти по такому-то адресу или где находится такой-то магазин или библиотека, после чего понял, сколь это рискованно. Дело в том, что англичане или шотландцы (если только они настоящие!) не станут отвечать на поставленный вопрос – они начнут вами заниматься. Скорее всего, понятие «да-да, нет-нет» ― не существует в среде джентльменов, и если какой-нибудь встречный господин будет захвачен вами врасплох неразрешимым для него вопросом: где находится какая-нибудь «стрит», то он не отвергнет вас, не отвернется, не признается в неведении, не скажет, что впервые слышит название… Нет! Бросив собственные дела, он тотчас примется искать нужную вам улицу, словно она необходима ему больше, чем вам. Да что там! С подчеркнутой учтивостью и неподдельным участием он будет продолжать поиск даже после того, как вы станете уговаривать его бросить этот бесполезный труд, так как единственным вашим желанием будет поскорее избавиться от неостановимого помощника, блуждающего вместе с вами по закоулкам незнакомого города…

 

 Итак, мы обратились за помощью к первому встречному, и даже не к встречному, а встреченному, поскольку он шел рядом с нами, в едином пешеходном потоке. Первым глазговцем, с которым мы заговорили, оказался средних лет мужчина, одетый в темно-синий костюм, при галстуке, с портфелем, скорым шагом шедший по своим делам. Не останавливаясь (в чем не было нужды, так как мы двигались в одном направлении – оттого не запомнились его черты), он, прекрасно зная искомый нами объект, предложил идти вместе с ним. Разумеется, наш провожатый тотчас определил в нас иностранцев и немало удивился, узнав, что мы из России. Оглядывая здания по обеим сторонам Бьюкенан стрит, я заметил, что Глазго чем-то напоминает Санкт-Петербург. Это польстило провожатому, и он не остался в долгу, сказав, что это честь для Глазго. Затем он спросил о цели нашего приезда. Я рассказал, что собираю материал о музыкантах пятидесятых и шестидесятых, только что побывал в Эбердине, а теперь намерен разыскать следы Фолк-Возрождения в Глазго, в частности, хочу найти бывшие фолк-клубы и, быть может, встретить кого-нибудь из музыкантов той поры. Наш провожатый был несколько озадачен тем, что не нашел чем ответить, и потому просто пожелал успехов в поисках. Впрочем, на большее уже не было времени, так как мы, свернув на Гордон стрит (Gordon Street), подошли к отелю и навсегда расстались с нашим нечаянным провожатым…

Мы вошли в огромную старую гостиницу – Quality Hotel Glasgow, буквально встроенную в инфраструктуру Центрального вокзала. С длинными и широкими коридорами, безграничными лестницами, массивными зеркалами и роскошной деревянной облицовкой всего, что только там имеется, гостиница будто перенесена из советской столицы. Во всем ощущался аромат давно ушедшей эпохи, и по всему чувствовалось, что содержание этой гигантской общежитской системы уже давно не по карману ее владельцам. Мы устроились, оставили вещи в номере и тотчас сбежали к выходу, чтобы начать поиски: на «освоение» Глазго у нас было всего три дня. На самом выходе нас окликнул администратор и передал записку, только что оставленную неким господином.

 

«Дорогие русские!

Я  показывал вам дорогу к отелю.

После того как мы расстались,  я вспомнил, что знаю одну из важнейших персон  Фолк-Возрождения в Шотландии – Адама МакНотена. Я постараюсь связаться с ним, и, если вы позвоните мне домой, скажем, завтра вечером,  вероятно, смогу вас  с ним свести.

С почтением,  Дуглас МакЛеллан».

 

Когда в той или иной местности я собираю материал для  будущей книги (не важно какой), то ощущаю себя ловцом, на которого бежит зверь. Но тогда, в Глазго, прочитав записку, написанную господином, которого еще полчаса назад я не знал и о котором уже минут пятнадцать как забыл, я почувствовал, что на меня несутся несметные стада и я рискую оказаться растоптанным, если вовремя не уклонюсь.  

Признаюсь, к своему стыду, я не знал о существовании шотландского фолксингера Адама МакНотена (Adam McNaughtan), но тон записки, солидная и доверительная внешность нашего  провожатого, которого теперь я могу назвать по имени (позже выяснилось, что Дуглас МакЛеллан ― известный в Глазго хирург), убеждали в том, что мне в очередной раз выпал счастливый жребий и если повезет в полной мере, то я узнаю многие детали Фолк-Возрождения в Глазго. В одно мгновение мое нахождение в огромном и незнакомом городе обрело стройный смысл и даже план, но в то же время исчезала архаика, в которой есть своя прелесть.

Главную «исследовательскую» часть пребывания в Глазго я отложил на последний день и связал её с предстоящей встречей с фолксингером, который «все покажет и расскажет», сам же занялся поиском музыкального материала: виниловых пластинок и книг. По моему предположению, здесь должны были быть россыпи. Однако в этом отношении Глазго разочаровал: обследовав десяток магазинов по продаже старых виниловых пластинок, я приобрел не более двадцати. Зато смог сполна насладиться лицами тысяч прохожих, широкими  длинными улицами, а также величием местного университета – University of Glasgow, – основное здание которого больше походит на готический собор. Напротив этого храма науки находится ультрамодерновое здание университетской библиотеки, и это соседство ничуть не портит общего впечатления о цитадели шотландского просвещения…

В оговоренное время мы позвонили Дугласу МакЛеллану (Douglas McLellan), и он сообщил, что Адам МакНотен готов встретиться с нами, после чего передал номер телефона фолксингера. Мы тотчас его набрали ― и вот уже на проводе сам Адам. Мы договорились о встрече на завтра, в фойе гостиницы…

Утром, ровно в десять, в дверь со стороны вокзала (он соединен с гостиницей) вошел светящийся улыбкой седобородый высокого роста шотландец лет шестидесяти. Его левая рука была подвязана белым платком, как это бывает при переломах и прочих травмах. Такая деталь добавляла фолксингеру шарма и естественности и прежде знакомства давала повод спросить о причинах несчастия: не от чрезмерной ли игры на гитаре? Адам, который и без того не переставал улыбаться, громко захохотал и ответил, что вообще на гитаре не играет, а, как и подобает настоящему фолксингеру, поет без аккомпанемента. Просто, на одной из улиц Глазго, он, уклоняясь от автомашины,  пятился и не заметил низкого заборчика позади. «Этак, – сказал Адам со смехом, – можно было и насмерть убиться…» После такого знакомства я коротко рассказал о планах и намерениях, и мы вышли из гостиницы. Адам обещал показать места, где расположены знаменитые клубы.

Пройдя по Хоуп Стрит (Hope Street), уже через минуту мы остановились у входа в бар «McGinns». Выдающийся фолксингер Матт МакГин здесь никогда не выступал, потому что самого бара еще пару лет назад не было[1]. Но его племянник оказался предприимчивым и свою любовь к дяде облек в форму, которой тот был бы несказанно рад: открыл бар, присвоив ему имя знаменитого родственника. У входа ― большая вывеска, на которой нарисован улыбающийся Матт и приведены слова из его песни «Depth of My Ago», кажется, лучше всего подходящие под приём шотландского виски и пива:  

          

Deep in my heart and deep in my mind,

Deep in the depth of my ego,

Deep in my breast lies a treasure chest ―

A world that only I can know.   

 

You can criticize me, try to analyse me,

Put me in your little pigeon hole.

But I’ll still hold the key to the place where I am free,

A place that only I control…

 

В самом сердце своем, в бездонных колодцах души,

В потаенных уголках своего эго,

Глубоко в груди – я храню в сундуке драгоценном

Мир, известный лишь мне одному.

 

Можете меня критиковать, обсуждать,

Пытаться под мерки свои  подогнать,

Но я буду сжимать в ладони ключ от мира,

Где я свободен и всё в моей только власти…

 

Адам решил было войти, но бар оказался закрытым. Мы уже  продолжили путь, как подъехала машина, из которой с шумом вышел невысокий круглолицый господин средних лет и тотчас атаковал Адама. Это был хозяин бара, племянник Матта МакГинна – Пол (Paul McGinn). Необычайно энергичный, он еще из машины увидел, что у дверей его заведения стоит Адам МакНотен, да еще не один: вот повод привлечь фолксингера в свой бар! Адам объяснил, в чем дело, и племянник, узнав, что я из России, к тому же пишу о музыкантах,  переключился на меня. Он стал что-то быстро говорить хриплым голосом, так что понять его мог только коренной шотландец. Я, как мог, рассказал о цели приезда, о том, что знаком с творчеством его дяди и уважаю его, хотя он был коммунистом, и  даже постарался напеть одну из его песен с характерной для Матта «рычащей» буквой р-р-р-р… Это обстоятельство привело Пола в совершенный восторг, после чего он стал затаскивать нас в свой бар, но получив столь же активное сопротивление, скрылся в помещении и спустя минуту вернулся с книгой. Это была автобиография Матта МакГинна с предисловием его жены Джанет (Janett McGinn), изданная в 1993 году. В книгу также вошли около шестидесяти песен и баллад с нотами. Пол надписал книгу от имени семейства МакГиннов и здесь же, на тротуаре, торжественно вручил её мне[2].

Вот так! Двадцать минут назад мы сидели в фойе гостиницы, а теперь у меня в руках книга Матта МакГинна, подаренная его племянником, и мы идем по улицам Глазго с настоящим шотландским фолксингером! А спустя еще пятнадцать минут Адам МакНотен уже вовсю сам пел.

Он повел нас к церкви св.Андрея (Saint Andrew’s Church), на цокольном этаже которой находится фолк-клуб. В столь раннее время клуб, конечно, был закрыт, и мы поднялись по ступеням ко входу в церковь. У оснований массивных колонн выгравированы отрывки из шотландских народных песен и баллад. Адам, всматриваясь в тексты, начал их напевать и тут же комментировать. Я обратил внимание на то, как преображается человек, когда поёт. Только что мы шли, ничем не отличаясь и не выделяясь. Адам был обыкновенным прохожим, простым собеседником, но вот ― на ступенях церкви св.Андрея он выпрямился, приподнял голову, его глаза заблестели, и, как только зазвучала песня, я понял, что передо мной - выдающийся певец, знающий все тайны песнопения, носящий в сердце и в голосе многовековую традицию шотландской баллады, понимающий её значение и смысл. Отталкиваясь от массивных стен, мягкий, безупречный по чистоте вибрирующий голос МакНотена, в котором нельзя не узнать влияние его великих учителей, заполнил окружающее пространство, вылился на небольшую площадь перед собором - и тотчас все строения и сами улицы старого Глазго стали частью песни, не театральными, но живыми декорациями. Я записывал фолксингера на диктофон, оглядываясь по сторонам, так как Адам пел довольно громко, никого не стесняясь. Некоторые прохожие улыбались и, как мне показалось, узнавали МакНотена и его песню: …Well do the best we can to follow  the wee melody man

― Это игровая песня, ― поясняет Адам. ― В процессе исполнения лидер группы детей имитирует игру на каком-либо музыкальном инструменте, например на мелодеоне (гармошка – В.П.), а другие дети должны угадывать, что это за инструмент он изображает, и с точностью повторять движения ведущего. Последний обычно имитирует мелодеониста, потом тромбониста и так далее.

Вместе с фолксингером мы делаем несколько шагов вдоль колонн церкви св.Андрея и переходим к выгравированной выдержке из другой песни. Адам признается, что не знает мелодию на эти слова ― тогда я приглашаю его подойти к другому четверостишию. Мне оно кажется знакомым. Адам не сразу вспоминает мелодию, хотя, по его словам, он  хорошо её знает... Затем он переходит к фрагменту из старинной поэмы и тотчас громко декламирует: We are all weary travellers a long lifes dusty way 

― А вот эти строчки пели многие, ― говорит Адам об отрывке из песни «To the begging I will go», ― например Джинни Робертсон.

Далее мы подходим к строчкам Роберта Бёрнса, и Адам, узнав их, сразу запевает:

 

I am a fiddler to my trade,

And of the tunes that e’er I played

The sweetest still to man or maid

Was  «Whistle o’er the lave o’t».

 

Я по профессии – фидлер (скрипач),

Средь всех песен, что я сыграл,

Слуху и мужа, и девы всех мелодий слаще

Была «Whistle o’er the lave o’t».

 

Адам знает, что Роберт Бёрнс популярен в России, и ему даже знакомо имя Самуила Маршака, наиболее известного переводчика великого шотландского поэта. …Между тем мы стоим у храма, носящего имя св.Андрея Первозванного.

– В этой церкви, – говорит Адам, – сейчас собирается клуб «The Star Folk Club». Начало ему было положено в стенах коммунистического фолк-клуба, который располагался в районе реки  Клайд, так что «звездностью» своего названия клуб обязан одному из  символов коммунистического движения. А сейчас фолк-клуб – в церкви! (Громко смеется.) Здание называется Saint Andrew’s in the Square, так как площадь перед церковью тоже носит имя святого Андрея. Сама церковь относится к восемнадцатому веку…

Мы направляемся к следующей достопримечательности, и по пути Адам отвечает на вопросы о своем прошлом.

Он родился в 1939 году в восточной части Глазго, в районе, называемом Деннистон (Dennistoun). Адам был старшим из четырех детей в семье Гая и Наны МакНотенов (Guy and Nan McNaughtan). Отец работал шофером грузовика и развозил товар по всему Глазго. Мать была продавцом лекарств в аптеке. Она происходила из Ирландии, и ее родственники носили фамилию Финнеган (Finnegan). К несчастью, Нан умерла, когда Адаму было четырнадцать лет. Поскольку отец постоянно работал, на Адама ложился весь груз воспитания и заботы о братьях и сестрах, притом что самой младшей  исполнилось всего шесть месяцев…

 

О, где же тот Глазго, каким я его знал:  

Где тесно смыкались стены, покрытые белой штукатуркой,

Где ты знал всех соседей, со всех этажей,

Где не видели смысла в том, чтоб запирать дверь

А теперь – что ты знаешь о людях, живущих рядом?

А где же славная лавочка, где, бывало, я покупал

На медные деньги горы печенья, сладких пышек,

Горячих пирожков, и женщина, что продавала их,

Спрашивала: "А как поживает мама?"

В больших супермаркетах такого не встретишь.

А как мы играли в тот же футбол!

Какие были атаки! И кожаный мяч!

Мы не знали смешных схем: 4-3-3 или 4-2-4,

Не принято было кидаться на шею после каждого гола…

Is the game, like Big Woodburn, suspended sine die.

 А где ж ребятня, что играла на улицах

 В шарики, бабки или лапту?

 А кто бы смог из сегодняшней детворы прокатиться на   

                 трамвайной подножке?

 Или расписывать стены – это все, что им мило?

 Известно ли им, что есть Chickie Mellie, а что – Hunch, Cuddy,             

                Hunch?

А где старый трамвай, что сворачивал

                  вниз по Грейт Вестерн Роуд?

Кондукторша умела приструнить сорванца:

“Езжай и плати, а иначе – слезай!”

Такую в автобусах сыщешь едва ль!

А где тот магазинчик, что был мне знаком,

Где в крохотном кафе в углу

Мог ты отведать бобы и мороженое McCallum?

Сразу мог ты понять, дадут ли в кредит, по тому, как продавец

Спрашивал, полить ли мороженое клубничным сиропом.

Ах, где он, тот Глазго, каким я его знал?

Big Wullie, wee Shooie, the steamie, the Co

The shilpit wee bauchle, the glaiket big dreep

The ba' on the slates, and your gas in a peep

Сохранилось ли былое под глянцем новизны?…[3]

 

 

 

 

– С 1957 года я учился в Университете, где в 1959 году возник фолк-клуб, – продолжал Адам. – Этот клуб имел тесные взаимоотношения с городским фолк-клубом, и когда в Глазго приезжала, например, Джинни Робертсон с выступлениями в городском клубе в воскресенье, то в среду днем она обязательно пела в фолк-клубе Университета. Причем все музыканты пели в университетском клубе бесплатно или за символические гонорары. Они обычно гостили в Глазго по три-четыре дня и во время своих поездок могли также участвовать в концертах, проводимых в фолк-клубах Эдинбурга и соседних городов, где любители народной музыки ждали именитых музыкантов обычно по средам в вечерние часы. Получалось, что фолксингеры днем пели и играли в университетском клубе, а вечером уже были в Фолкоке или где-то еще. Там за концерты платили, и потому певцы находили возможным выступить в студенческом клубе бесплатно...

Мы вышли на широкую Тронгейт стрит (Trongate Street) и дошли до ее пересечения с Альбион стрит (Albion Street). Здесь Адам указал на светло-коричневое четырехэтажное старинное здание, крышу которого венчает миниатюрный средневековый замок, в то время как окна первого этажа заколочены красными щитами.

– Вот здесь, на первом этаже, некогда располагалось «The Corner House Café», и именно в нем проходили встречи первого фолк-клуба  Глазго. Здесь обычно пела великая Джинни Робертсон во время посещения Глазго, и я много раз её слушал... Ну а сейчас, видите, помещение выставлено на продажу. Окна заколочены, дверь наглухо забита, так что вовнутрь не попасть… (Адам засмеялся.)

Я спросил, какой ему запомнилась Джинни Робертсон? Какая она была? Как пела?

– Невысокая, смуглая… Она всегда подавала себя с огромным достоинством, была подлинной дочерью кочевого народа, великолепной рассказчицей. Джинни всерьез верила в существование ада и испытывала трепет от осознания этого. Она носила много украшений и всегда очень боялась простудиться… Но когда пела – становилась просто божественной! Её дочь, Лиззи Хиггинс (Lizzie Higgins), исполняла песни совершенно в ином стиле. Я в свое время разговаривал с разными представителями кочующих родов. По их общему мнению, Джинни Робертсон – величайшая певица, но манера ее пения не та, что издревле была присуща кочевникам. Они отмечали, например, что вокал другой певицы – Белл Стюарт (Bell Stewart) – намного ближе их древней традиции. Белл обладала тем же благородством манер, что и Джинни, но пела иначе. И все же Джинни Робертсон – особенная. Она, кстати, умела гадать на чайной чашке и предсказывать будущее…

Я поведал Адаму, что несколько дней назад встречался с ее племянником Стенли (Stanley Robertson) и из его рассказа понял, что Джинни Робертсон была настоящей шаманкой и колдуньей. Я также рассказал, что побывал на могиле Джинни и горд оттого, что поклонился ее праху.

Некоторое время мы постояли на противоположной от «The Corner House Café» стороне улицы, представляя, как в это кафе спешат счастливые любители фолка, чтобы воочию услышать Джинни Робертсон. А вот, в сопровождении кого-то из активистов фолк-движения, неспешно идет к кафе и сама великая шотландская певица. Темноволосая, с немного раскосыми глазами, сосредоточенная: ведь ей сейчас выступать; на ней любимая вязаная шерстяная жилетка желтого цвета, шея плотно обмотана темным платком: боится простудиться… Всего сорок лет назад такое можно было увидеть! Сейчас же перед нами – мертвое пространство, выставленное на продажу, и следующий хозяин заведения переделает его на свой лад, так что следы ушедшей эпохи затеряются навсегда…

Я рассказал Адаму, как впервые оказался на Wardour Street  в Лондоне, в знаменитом кафе «The Round House», где Алексис Корнер (Alexis Korner) и Сирил Дэвис (Cyril Davies) открывали Британии блюз. Оказаться там для меня было очень волнующим. Кафе было заполнено посетителями, и я решился спросить их о Корнере и Дэвисе, но в ответ они интересовались у меня: кто это такие? Даже работники кафе ничего о них не знали, да и не хотели знать... Адам грустно улыбнулся. Я сделал фотоснимки исторического здания, и мы двинулись дальше. Адам продолжил рассказ.

– Потом я стал учителем английского языка и литературы и  преподавал в течение двадцати лет. Из них – большую часть в Глазго и в его окрестностях. Год преподавал в Норвегии, год – в Дании. Когда оставил преподавание, занялся продажей старых книг. Кстати, магазин был на этой самой улице, где мы сейчас идем… Я пою и сочиняю песни с университетских времен. Когда фолк-клуб в Университете только зарождался, мы пели всё подряд. Дух клуба во многом сформировался под сильным влиянием Пита Сигера (Pete Seeger) и песен трудового народа. Это были американские, ирландские, шотландские, израильские, африканские песни – и в первые дни клуба мы все их пели. Потом мы оказались под сильнейшим воздействием  Ювина МакКолла (Ewan MacColl). Мы начали петь шотландские народные песни, исторические и традиционные баллады, осознали, что, с этими песнями и балладами, мы становимся теми, кем в действительности являемся – шотландцами! Мы поняли, что наши песни отличаются от всех других песен на земле. Именно к тому времени относится раскол в фолк-движении. Он привел к возникновению как «традиционных», так и «коммерческих» фолк-клубов, к некоторому противостоянию, спорам в среде любителей фольклора. Было немного грустно… Помню, мы какое-то время были очарованы the Clancy Brothers and Tommy Makem[4], и тогда все принялись петь ирландские песни. Потом их место занял Боб Дилан – отовсюду стали доноситься дилановские темы…

– Боб Дилан был в Глазго?

– Да. Он не раз здесь пел, но я его не видел (смеется). Зато много раз посещал концерты Пита Сигера.

– Пит Сигер произвел впечатление?

– Да. У меня все еще хранятся его сорок виниловых пластинок (смеется), изданных на Folkways, Hallmark и других лэйблах. Пит Сигер конечно же слышал, как я пою, хотя он об этом вряд ли вспомнит. После одного из его концертов в Глазго в начале шестидесятых, Норман и Джинни Бьюкэн (Norman and Jeannie Buchan) организовали его сессию с некоторыми из молодых местных музыкантов. Мы надеялись, что Пит сыграет и споет для нас в тесном кругу, а на деле это он услышал по одной песне от каждого из нас (смеется). Помню, что Гордон МакКуллох (Gordon McCulloch) очень нервничал, прежде чем играть на банджо в присутствии Сигера[5].

– А Вуди Гатри, Зиско Хьюстон (Cisco Houston)?

– О да!… У нас Матта МакГинна прозвали глазговским Вуди Гатри (смеется). Один из тех, кто стоял у истоков фолк-клуба в Глазго, был фольклорист Норман Бьюкэн (его жена, Джинни, все еще ведет активную деятельность). В 1961 году он выпустил книжку-песенник «101 Scottish Songs». Впоследствии книжка сыграла  важную роль: каждый из нас носил ее в кармане!

– Нельзя ли найти эту книгу? Просто посмотреть…

– Сложно. Но я знаю точно, что две недели назад кое-кому посчастливилось её приобрести в букинисте за тринадцать фунтов. Очень дорого, очень дорого! Когда книга была новой, то стоила всего пятьдесят пенсов (смеется).

Я обратил внимание Адама на необыкновенный цвет зданий в Глазго и сказал, что в России подобные красно-желто-коричневые цветовые гаммы встречаются только в Санкт-Петербурге. Адам   объяснил, что еще десять-пятнадцать лет назад все здания в Глазго были черными от смога и выглядели довольно жутко. Но в восьмидесятых и девяностых их постепенно отмыли от грязи и копоти, и то, что мы видим, – явление относительно новое.

Между тем мы пересекли несколько улиц, свернули на Стокнелл стрит (Stocknell Street) и, дойдя до  Ховард стрит (Howard Street), оказались перед скромным двухэтажным зданием. Здесь с шестидесятых располагается популярный в Глазго и во всей Шотландии бар «The Scotia». В этом баре с тех же времен собираются и фолк-музыканты. Кто только здесь не пел! Выступал неоднократно и Адам МакНотен. Через дорогу, немного в стороне, располагается еще один центр Фолк-Возрождения – бар «The Victoria». Адам пояснил, что и сейчас этот бар служит местом встречи членов Общества Шотландской музыки.

– Надо иметь в виду, – говорит Адам, – что перед появлением фолк-клубов, у нас в Глазго было много джаз-клубов. И многие фолксингеры начинали с джаза.

– И со скиффл… – добавил я.

– Лонни Донеган… Однажды он выступал в фолк-клубе. Конечно, у нас есть концертные залы и для рок-групп. Это «Green Play House» и «The Appolo». Многие знаменитые рок-группы давали там концерты. Но я рок не очень люблю… (Смеется.)

Адам МакНотен принадлежит к тем музыкантам, которые избежали влияния скиффл. Он пришел к фолку сразу и навсегда, и в этом Адам схож с выдающимся певцом из Нортумберленда Бобом Дэвенпортом (Bob Davenport)[6].

– Кроме Джинни Робертсон, кто еще произвел неизгладимое впечатление?

– Джимми МакБит (Jimmy MacBeath), прежде всего. Кроме него – Мартин Карти, Ювин МакКолл, конечно, Берт Ллойд (Bert Lloyd). Так как я всегда посещал только «традиционные» фолк-клубы, то отсюда  и влияние на меня Эвана МакКолла. Я ходил на «уикэнды с фолк-песней», организованные им для обучения пению народных песен. МакКолл был первым, кто настаивал на необходимости такого обучения. На занятиях он проигрывал нам записи народных певцов из Ирландии, Азербайджана, Болгарии и других стран и рассказывал, каким образом они добиваются своего особенного, неповторимого звучания. Потом мы выполняли голосовые упражнения, чередуя их с отдыхом. Позже я стал сочинять песни. Некоторые из них заинтересовали других музыкантов. Например, Мартин Карти  поет «Oor Hamlet», а песню «The Yellow On The Broom» исполняют многие.

 

 

Адам остановился, повернулся к проезжей части улицы и, не обращая внимания на прохожих, громко запел звонким выразительным голосом, чеканя слова своей песни. Только теперь, услыхав эту необыкновенную песню, стало ясно, что я нахожусь рядом с выдающимся мастером:

 

Well, I ken ye dinna like it, lass, tae winter here in toun,

For the scaldies they all cry us, aye, and they try to put us doun;

And it's hard to raise three bairnies in a single flea-box room.

But I'll tak' ye on the road again when the yellow's on the broom.

           

Chorus:  The yellow's on the broom, when

                             the yellow's on the broom,

                 Oh, I'll tak' ye on the road again when

                             the yellow's on the broom.

 

Oh, the scaldies call us tinker dirt and they sconce

            our bairns in school,

But who cares what a scaldy says, for scaldy's but a fool.

They never hear the yorlin's song, nor see the flax in bloom,

For they're aye cooped up in houses when

            the yellow's on the broom…

 

Да, девчушка, не сладко зимою в городе,

Где обитают те, что кричат на нас, пытаясь унизить.

Да и тяжко растить трех детишек в блошиной комнатушке.

Но когда зажелтеет ива, я в дорогу вас вновь уведу.

                       

Припев:  Когда зажелтеет ива,

                           когда она зацветет,

                  Я на просторы вас вновь уведу,

                          лишь только зажелтеет ива.

 

О, они называют нас дорожной пылью и презирают

            наших детей в школе.

Но кого заботит, что говорят глупцы:

Ведь они никогда не слышали песен овсянки,

            не любовались цветеньем льна,

Они не покидают своих домов, когда ива

            одевается в желтое… [7]

 

– Школа Ювина МакКолла, – продолжил Адам, – находилась в Фолк-Центре Глазго на улице Монтроуз (Montrose Street). Центр располагал собственными помещениями, там была комната для занятий, куда мы могли прийти в любое время. Теперь здание Центра снесено, так что вы не сможете его увидеть. Ювин учил нас быстрым песням Гилберта и Салливана, чтобы мы могли развивать дикцию. Гилберт (William Schwenck Gilbert) и Салливан (Arthur Sullivan) – старинные авторы, чьи песни отличаются довольно быстрым темпом. (Адам напевает быструю песню, так что не разобрать слов – В.П.). Так мы учились выговаривать чистые звуки.

Я спросил Адама о черных блюзменах, которые приезжали в Шотландию в пятидесятые и которые дали толчок развитию блюзов в Британии. Ведь здесь бывали Биг Билл Брунзи (Big Bill Broonzy), Джесси Фуллер (Jesse Fuller), Сонни Терри и Брауни МакГи (Sonny Terry & Brownie McGhee), Мадди Уотерс (Maddy Waters)… Видел ли их Адам и если да, то какое впечатление они произвели?

Адам заулыбался, мысленно перебирая прошлое.

– Я ни разу не видел Билла Брунзи и не думаю, что видел других еще в пятидесятые. В шестидесятых видел Джесси Фуллера. Помню, я думал, глядя на него, что он выглядит очень маленьким посреди пустой сцены в Concert Hall  на Эрджайл стрит (Argyle Street). Несмотря на тяжелую жизнь, он сохранил чувство юмора – и это произвело на меня наибольшее впечатление. Аудитория тепло его встречала, но зал просто взорвался аплодисментами, когда он запел «San Francisco Bay»:

 

I got the blues for my baby.

Down beside the San Francisco Bay

Big ocean liner took her so far away.

Well, I didn't mean to treat her so bad.

She was the best girl I ever had.

She said goodbye, gonna make me cry,

Gonna make me lay right down and die…[8]

 

У меня есть блюз для моей крошки.

Внизу, у сан-францисской бухты

Огромный лайнер океанский подхватил ее, вдаль унося.

Что ж, совсем я не хотел так плохо обойтись с ней.

Она всех женщин, что со мною были, – лучше.

«Прощай!»- сказала. …Я буду плакать,

Просто лягу на землю – да … помру…  

 

– А чем мне запомнились Сонни Терри и Брауни МакГи? – продолжил воспоминания Адам.  – Двумя или тремя эпизодами. Во время выступлений они всегда соревновались  друг с другом. На последнем из тех концертов, на которых я был (кстати, не так давно в Эдинбурге)[9], я даже почувствовал некоторое смущение от того, как МакГи дразнил Сонни Терри, отказываясь сказать, в какой тональности были мелодии. Еще одним блюзменом, которого я видел раньше, был Джош Уайт (Josh White). Он был шоуменом в гораздо большей степени, чем другие. Помню, я поразился тому, что он мог перенастраивать гитару не прерывая песни. Наибольшее впечатление из того, что он пел, на меня произвели не блюзы, а протестная баллада «Southern Trees Bear a Strange Fruit»…[10]

Адам замолчал, и я не прерывал его молчание, в надежде, что он  вспомнит еще что-нибудь, чему нет цены: ведь с каждым годом свидетелей выступлений великих черных блюзменов на Британских островах становится все меньше, и здесь каждая кроха информации на вес золота… Видя мое неподдельное и настойчивое ожидание, Адам прервал молчание, сказав, что он не тот человек, кого следует спрашивать о блюзах.

– Мой интерес всегда лежит в словах песен. А в блюзе – намного важнее настроение, созданное музыкантом. Я даже не ходил послушать Мадди  Уотерса, когда он приезжал в Глазго, хотя многие из моих друзей были на его концерте…

Ничего не оставалось, как задать Адаму традиционный вопрос:

– Оглядываясь на пятидесятые и шестидесятые, каким вы видите Фолк-Возрождение?

– Я думаю, прежде всего, оно было важным для нашего языка. Мы обратились к шотландской речи. До этого все говорили на некоем  искусственном диалекте, но вдруг услышали, как фолксингеры поют старинные народные песни на настоящем, живом шотландском языке. Ведь и Beatles пели свои песни не с американским, а с присущим их речи ливерпульским акцентом. По сути, они делали то же самое, заставляя  людей задумываться, на каком языке они говорят. Все это произошло благодаря Фолк-Возрождению. Важной предпосылкой Возрождения стало Академическое Возрождение, с 1951 года получившее развитие в Школе Шотландских Исследований (The School of Scottish Studies), еще до возрождения традиции фолк-клубов. Очень важно, что Хэмиш Хендерсон (Hamish Henderson), Норман Бьюкэн и Моррис Блитмен (Morris Blythman) из Глазго оказались вовлечены в эти процессы. Все происходившее также имело и огромное политическое значение. Множество песен были посвящены похищению Камня Судьбы (The Stone of Destiny), он же – Камень Коронации (The Coronation Stane). Похищение – не совсем подходящее слово. Камень Коронации исторически принадлежит шотландскому трону, но давным-давно был увезен в Англию королем Эдвардом. И вот в 1951 году студенты-националисты как-то под Рождество задумали вынести Камень из Вестминстерского Аббатства и вернуть в Шотландию [11]. Задуманное было осуществлено, что нашло мощный отклик в народной песни. Есть одна знаменитая песня, которую все еще поют – «The Wee Magic Stane»:

 

Oh the Dean o' Westminster wis a powerful man,

He held a' the strings o' the state in his hand.

But with a' this great business it flustered him nane,

Till some rogues ran away wi' his wee ma-gic stane.

       Chorus:

Wi' a too-ra-li-oor-a-li-oor-a-li-ay.

 

О, Настоятель Вестминстера был столь могущественен,

Перебирал руками все струны государства.

Но этот важный господин весьма расстроен был,

Когда горстка ловкачей стащила крохотный

                   волшебный камень…

 

– Это история о том, как англичане не могли найти Камень, а сами объявили об успешном завершении поисков, назвав Волшебным обыкновенный камень. Тогда все шотландские националисты доставали такие камни, при этом каждый утверждал, что его камень и есть настоящий. Также в песнях нашли отражение заход в воды Клайда атомных подводных лодок Polaris и борьба с распространением ядерного оружия. Все это моментально придало Возрождению политический аспект. Огромное количество песен пятидесятых и шестидесятых были политическими. Это послужило причиной выдвижения Глазго на первый план в те годы, так как упомянутые события происходили в Западной Шотландии. Многие стали политическими деятелями на этом фоне. (Смеется.) 

– Как Вы считаете, будет ли когда-нибудь новое Фолк-Возрождение?

– Я думаю, во время Возрождения пятидесятых и шестидесятых годов важность народной песни была осознана вполне. Мы создали центры фольклорного творчества, в университетах студенты получают образование в этой области, различные ученые степени, у нас есть Школа Шотландских Исследований… Не знаю, возрождение интереса к какой музыке могло бы произойти. Может,  к року? (Смеется.)

Понимая, что время нашей встречи подходит к концу и Адама ждут иные дела, я спрашиваю едва ли не о главной цели своего визита: где в начале шестидесятых находился фолк-клуб Клайва Палмера?

Адам сказал, что этот клуб находился в другой части центра Глазго. Взяв карту, он отметил место  недалеко от пересечения Сокихол стрит (Sauchiehall Street) с Ренфилд стрит (Renfield Street), добавив, что там ничего уже не осталось. Только лестница, ведущая с улицы наверх. Сейчас в этом помещении какой-то ночной клуб.

Мы поблагодарили Адама МакНотена за встречу, за его рассказ, за песни и простились до вечера, договорившись о встрече в баре «McGinns». Он отправился по своим делам, а мы пошли искать место, откуда в марте 1966 начиналась карьера одной из самых ярких и значительных фолк-групп – the Incredible String Band.

 


Примечания

[1] Матт МакГинн (Matt McGinn, 1928-1977), певец, поэт, автор новелл и забавных историй. Выступал в клубах Глазго и Дублина, так что ирландцы также считали его своим. Самые известные альбомы МакГинна были изданы на Transatlantic. Его друг Пит Сигер так отозвался на смерть фолксингера в 1977 году: «Мы всегда будем помнить Матта, с его усмешкой и  задором, а его песни еще долго будут ходить по миру».     

 

[2] Речь о книге «McGinn Of the Calton». Glasgow City Libraries, 1993.

 

[3] «The Glasgow that I Used to Know» (Глазго, который я знавал) by Adam McNaughtan. (Перевод в тексте Марии Платовой.)

 

Oh where is the Glasgow where Ah used tae stay,

The white wally closes done up wi' pipe clay,

Where you knew every neighbour frae first floor tae third,

And to keep your door locked was considered absurd?

Well, do you know the folk staying next door tae you?

 

Oh where is the wee shop where Ah used tae buy

A quarter of totties, a tuppenny pie,

A bag o' broken bisquits and three sody scones?

And the woman aye asked, “How's your Maw gettin' on?”

Can your big supermarkets gie you service like that?

 

And where is the fitba' that Ah played and saw?

The fair shoulder charge and the tannery ba',

There was nae four-three-three, there was nae four-two-four,

And your mates didnae kiss you each time that you scored -

Is the game, like Big Woodburn, suspended sine die.

 

Oh where are the weans who once played in the street

Wi' jorries, a peerie, or a gird wi' a cleek?

Can they still cadge a hudgie or dreep aff a dyke

Or is writing on walls noo the one thing they like?

Can they tell Chickie Mellie frae Hunch, Cuddy, Hunch?

 

And where is the tramcar that once did the ton

Doon the Great Western Road, on the old Yoker run?

The conductress aye knew how tae deal wi' a nyaff,

If you're goin', then get on, if you're no', then get aff.

Are there ony like her on the buses the day?

 

And where is the chip shop that Ah knew so well,

The wee corner cafe where they used tae sell

Hot peas and bray, and McCallum's and pokes,

And you knew they were Tallies as soon as they spoke,

“Do you want a-da-raspberry o'er your ice-a-cream”?

 

Oh where is the Glasgow that Ah used tae know,

Big Wullie, wee Shooie, the steamie, the Co,

The shilpit wee bauchle, the glaiket big dreep,

The ba' on the slates, and your gas in a peep?

If you scrape the veneer aff, are these things still there?

 

[4] Об ирландской фолк-группе the Clancy Brothers and Tommy Makem см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.54-64.

 

[5] В октябре 2004 года я позвонил Питу Сигеру и после разговора о его пребывании в Глазго, более сорока лет назад, спросил, помнит ли он такого певца как Адам МакНотен. Не задумываясь, восьмидесятипятилетний патриарх фолксингеров ответил, что знает песни Адама –  «он поет о Глазго», – но с самим шотландцем не знаком. А вообще, все встречи он помнит и своё пребывание в Шотландии – особенно. После этого Пит Сигер в очередной раз посетовал на то, что он уже старый и у него плохая память. 

 

[6] О Бобе Дэвенпорте см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.6-12.

 

[7]  Песни и баллады Адама МакНотена, включая «Yellow On The Broom», изданы на двух альбомах – «The Glasgow That I Used to Know» (записан в 1975 году) и «Words, Words, Words» (1988). В 2000 году оба альбома переизданы на двух CD под общим названием «The Words That I Used To Know» (CTRAX 012,013).

 

[8] Джесси Фуллер (1896-1976) записал «San Francisco Bay Blues» в 1954 году. Она вошла в его альбом «Working On the Railroad» (10”, World Song, 1), изданный в США в 1955 году. В Англии пластинку переиздали в 1960 году на Topic (10T59). Фуллер пел «San Francisco Bay Blues» и на ньюпортском фестивале 1964 года. Но прославили песню the Peter, Paul and Mary, включившие свою версию в альбом 1964 года «A Song Will Rise». Исполняли песню Фуллера и другие музыканты, так что не удивительно, что в Глазго она была принята с особенной теплотой.

 

[9] «Не так давно» – это в конце семидесятых или в начале восьмидесятых, потому что Сонни Терри умер в марте 1986 года в возрасте семидесяти пяти лет. Брауни МакГи пережил своего друга и партнера ровно на десять лет.

 

[10] Адам имеет в виду трагическую песню Льюиса Алена (Lewis Allen) «Strange Fruit», которую еще в тридцатых годах пела Билли Холидей (Billie Holiday). Слова и перевод этой песни см.: Писигин, В.Ф. Очерки об англо-американской музыке пятидесятых и шестидесятых годов ХХ века. Т.1. С.176 и 246.

 

[11] Камень, «на котором Брюс был коронован», является основным символом шотландской культуры и национализма. Он был увезен в Вестминстерское Аббатство королем Эдвардом в 1296 году. В ночь на Рождество 1951 года Камень похитили сторонники независимости Шотландии. Было проведено расследование и Камень вернули в Вестминстерское Аббатство. Тогда появились несколько поддельных копий, которые подавались как оригинальные. В 1996 году, спустя 700 лет после того как священный Камень был взят англичанами, его наконец возвратили шотландцам.