Очерки об англо-американской музыке. Том 3

Очерки об англо-американской музыке. Том 3

 

Глава первая. The Incredible String Band

 

Когда холодная ладонь печали опускается на плечо

И толкает в ледяную воду – на смерть,

Меня с улыбкою, на бережных руках выносит – Музыка.

Заслышав её звуки, быстреебьется сердце.

Тогда я счастлив!

 

Майк Херон

 

Их музыка свежа и очаровательна.

                                                                                                      

                                  Ширли Коллинз

 

 

Название этой группы дословно переводится как Невероятный Струнный Оркестр. Действительно, музыка Робина Вильямсона и Майка Херона не просто «яркая и значительная», не только «свежа и очаровательна», она и впрямь невероятна,  и это слово, быть может, точнее прочих отражает то, что сотворили эти музыканты в середине шестидесятых. Очерк об Incredible String Band включен в том, посвященный фолк-року, но едва ли можно определенно утверждать, что музыканты, о которых идет речь, принадлежат именно к этому жанру. Кроме того, мы повествуем об англо-американской музыке, а Робин Вильямсон и Майк Херон выходят за рамки своей национальной традиции. Можно сказать, что в музыке Incredible String Band присутствуют традиции всего мира.

В предыдущих томах мы обращали внимание на то, как в давние времена странствующие шотландцы несли с собою музыкальную культуру своего народа, обогащая ею Старый, а затем и Новый Свет. Но вот, спустя века, случилось обратное: в музыкантах из Incredible String Band, коренных шотландцах, сфокусировалась музыкальная культура других народов, которую они перенесли на свою родную почву и, обогатив шотландскими традициями, вернули миру. Это был не эксперимент, не тщательно продуманная акция, не удачный, как сейчас выражаются, «проект», а естественный для своего времени порыв души и чувств, искреннее и неискоренимое желание постичь мир… Тот самый, который едва не погиб в пожаре мировой войны, в то  время когда Робин и Майк находились в утробе матерей.

 

Вначале их было трое. Третьим был Клайв Палмер (Clive Palmer). С его участием группа записала лишь дебютный альбом, и потому со временем, особенно после того, как Incredible String Band добились мировой славы, память о нем начала стираться. Между тем в период создания группы Клайв был наиболее известным музыкантом из троицы. Во-первых, он был старше своих друзей. Во-вторых, более опытным. Еще в самом начале шестидесятых Палмер оставил Британию и отправился автостопом в Париж, где вместе с Визом Джонсом они играли дуэтом на улицах и площадях тогдашней столицы мировой культуры. В то время в Париже обретались многие британские музыканты, в частности Алекс Кемпбелл (Alex Campbell), Дэйви Грэм, Лонг Джон Болдри (Long John Baldry). Они общались между собой и не единожды играли вместе, но главное, в парижских кафе и клубах они слушали музыкантов со всего мира,  так что  Клайв прошел лучшую из всех возможных школ. Он хорошо владел банджо, знал музыку Аппалачей и олд-таймы, играл на гитаре, мог аранжировать традиционные песни и сочинять собственные. С таким багажом в 1963 году он оказался в Эдинбурге, где в те дни было средоточие фолк-музыкантов из всей Британии, Ирландии и даже из-за океана и где проводился ежегодный фестиваль. Клайв подрабатывал  олд-таймами в  баре «The Crown» и, согласно преданиям, именно здесь познакомился с Робином Вильямсоном.

Хотя Робин родился в Эдинбурге, в ноябре 1943 года, его  детство проходило сначала к западу от Лондона, в районе Home Counties, а затем во Франции, куда на время переехала семья. Склонность к песенному и повествовательному творчеству обнаружилась у Вильямсона еще в школе. Именно тогда, в возрасте одиннадцати лет, им была написана самая первая песня: «Me and the Mad Girl». В этой песне обнаруживаются не только ранние способности, но и первые чувства будущего фолк-музыканта.

 

…Once I met a mad girl

            as she came hopping through the furze.

Her clothes all stuck with fluff and stuff,

            bearded barley and bristly burrs.

And I was high among the branches green,

            and she, she hadn’t seen me there.

As she went shuffling with her shadow

            and snatching at the air.

Wild weeds, wilting

            were twined all in her curls.

And I could tell by her mad blue eyes

            she was a mad girl.

She was thin as any sparrow,

her song it had no tune –

just scuffling through the piney glades

of summer’s afternoon,

of summer’s afternoon...

 

…Однажды я повстречал сумасшедшую девчонку,

            она шла, переступая через ветви утёсника.

К одежде её прицепился пух,

            бородатый ячмень и щетинистый репей.

Я скрывался от неё в зелени веток,

            так что она меня не замечала.

Так шли они вдвоем – она и её тень,

            шаркая и хватаясь за воздух.

Дикие травы вяли,

            вплетенные в кудрявые волосы,

и безумие глаз её голубых говорило,

            что она из другого мира.

Худая, словно воробей,

И у песни её не было мелодии –

та песня вместе с девчонкой лишь

пробиралась через колючую поляну летнего дня…

 

В 1958 году Робин проходил в Северной Ирландии, рядом с заливом Лох Фойл (Lough Foyle), обязательную военную службу и также воспел этот важнейший в своей жизни период:

 

At age 14 they gave us training

to number off by threes and give salutes,

to clean and fire the Lee and Enfield,

to answer smartly “Sir” and shine the boots

me and all the other poor bastards.

Glengarry bonnets on at bugle call.

I never thought I looked good in khaki.

It hurt the pride as well as it scratched the balls.

I volunteered for the signals section –

to work the radios was a skivers joy,

and on manoeuvres I’d twist the orders

and put confusion on the soldier boys…

 

Когда исполнялось четырнадцать, нас обучали

Ходить строем и честь отдавать,

Убираться, стрелять из укрытия и

            на открытой местности,

Отвечать быстро «Сэр» и натирать ботинки.

Вот чему учили меня и других бедолаг нескладных.

Шотландские шапочки – на головы,

            когда слышен горна призыв.

Никогда не думал, что хакки мне так к лицу.

Это ранит гордыню, как и оставляет ссадины на коленях.

Я вызвался служить в сигнальную часть:

работа с радио – забава для сачка,

и на маневрах, бывало, я перевирал приказы,

приводя в замешательство солдат…

        

Если судить по содержанию песни, то Робин только маршировал, натирал ботинки да сачковал, как это бывает во всякой срочной армейской службе. Между тем именно в это время в нем пробудился интерес к народной музыке. Он выучился игре на гитаре и скрипке, а также овладел техникой песнопения. В юношестве Робин слышал (и видел!), как поют великие шотландские певцы, и вот пришло время, когда слышанное пробудило в нем не просто интерес, но страсть. Он стал ощущать себя человеком призванным. Вот как сам Вильямсон вспоминал о том времени и о том, какие чувства переполняли его:

«Я нашел свою нишу в продолжении наследия благодаря тому, что еще мальчишкой встретил Джинни Робертсон, Джимми МакБита, Дэйви Стюарта (Davy Stewart) последних из великих шотландских народных певцов. Можно сказать, что музыка, которую они несли, была вручена мне. Я стал следующим звеном в цепи, потому что оказался рядом и имел счастье слышать их. Я часть этого наследия, и все мои истории основаны на нём…»

Кроме влияния шотландских народных певцов, Робин Вильямсон, наполовину ирландец, впитал и ирландское певческое наследие, в частности, он был очарован выдающимся певцом Джо Хини (Joe Heaney). Позже Робин признавался, что на его мировоззрение оказал влияние и модный в то время американский писатель Джек Керуак (Jack Kerouac)[1]. Вильямсон даже хотел в будущем стать, скорее, писателем, чем музыкантом.     

По возвращении в Шотландию в 1960 году, Вильямсон представлял собой уже сформировавшегося музыканта и мог зарабатывать, выступая в местных клубах, в частности в баре «The Waverley». Робин также подрабатывал озеленением садовых участков, так что не стоит удивляться тому, что судьба свела его с еще одним  садовником – Бертом Дженшем. Они подружились и, по свидетельствам разных источников, даже снимали одну квартиру на двоих. Они часто играли в одних клубах, слушали ведущих в то время шотландских фолксингеров Хэмиша Имлака (Hamish Imlach) и Оуэна Хэнда (Owen Hend), а также знаменитых черных блюзменов, которые приезжали в Эдинбург и в Глазго, таких как Сонни Терри, Брауни МакГи, Джесси Фуллер.

Хотя сугубо блюзовых клубов в то время не существовало ни в Эдинбурге, ни в Глазго, сами блюзы, в их классическом виде, не отделялись от фолка, и их играли в фолк-клубах. Блюзы тогда входили в репертуар всякого фолк-гитариста, наряду с шотландскими песнями и балладами. Особенно возрос интерес к блюзам после того, как в Глазго, незадолго до своей смерти в 1958 году, побывал Биг Билл Брунзи. Гитара еще только входила в  инструментарий фолксингеров, и молодые музыканты старались не пропустить ни одного выступления великих блюзменов. Обычно они садились в первый ряд, некоторые приносили с собой бинокли и пристально следили за каждым движением блюзмена, чтобы затем копировать его технику и приемы. Также всех тогда интересовали и альтернативные настройки. Кроме блюзов, в среде нового поколения шотландских гитаристов пользовались успехом олд-таймы, и, когда в Шотландии на какое-то время объявился Том Пэйли (Tom Paley), гитарист из американской группы the New Lost City Ramblers, Робин Вильямсон тотчас сошелся с ним, чтобы подыгрывать этому незаурядному музыканту на скрипке. У Тома было чему научиться[2]!

 

 

Социальный аспект фолк-движения в Шотландии, да и во всей Британии, был значительным. Он поддерживался ореолом Лидбелли и Вуди Гатри, неоднократно приезжавшими сюда Питом Сигером, Зиско Хьюстоном, Рэмблин’ Джеком Эллиотом (Ramblin’ Jack Elliott) и Дерролом Адамсом (Derroll Adams) и, конечно, Эваном МакКоллом, главной фигурой фолк-движения на Британских островах, теоретиком и строгим учителем, стерегущим чистоту традиций. Под его и Берта Ллойда началом проводился знаменитый эдинбургский Фестиваль, дававший начинающим музыкантам, как принято говорить, «путевки в жизнь». Эван МакКолл, как и все фолк-движение того времени, в политическом и социальном аспекте был левым, а в музыкальном консерватором, не поощрявшим новаций, усматривая в них опасность для традиции. 

Мы столь подробно останавливаемся на ситуации, сложившейся в фолк-движении Эдинбурга и Глазго к началу шестидесятых, потому что из Шотландии вышли многие представители нового поколения гитаристов-новаторов: Берт Дженш, Арчи Фишер (Archie Fisher), Джон Мартин (John Martyn), Билли Конноли (Billy Connoly), Эл Стюарт (Al Stewart), Донован Литч… К таковым принадлежали Клайв Палмер, Робин Вильямсон и Майк Херон. Всем этим музыкантам были тесны рамки, установленные патриархами фолк-движения. Не то чтобы они не чтили заслуг старших, не признавали влияние Оуэна Хэнда, Хамиша Имлака, Джоша Макрэйя (Josh McRae) или Матта МакГинна. Их чтили и у них многому научились, но время неумолимо требовало чего-то нового и, прежде всего, синтеза культур. Это было то самое время, о котором Адам МакНотен сказал, что фолк-движение раскололось на «коммерческое» и «традиционное». На самом же деле произошел отрыв нового поколения, без которого мы бы не получили всемирного значения Фолк-Возрождения. Без этого отрыва не было бы опытов Дэйви Грэма и Ширли Коллинз, Мартина Карти, Берта Дженша и Джона Ренборна, а в Америке не состоялись бы Джон Фэхей и Сэнди Булл и никогда не появились бы Incredible String Band.

 

В конце 1962 года Робин Вильямсон и Берт Дженш предприняли отчаянную попытку обосноваться в Лондоне.

В биографических очерках и статьях приводятся разные даты их совместного вояжа, но я склонен верить тем, где утверждается, что таковой Берт и Робин совершили в декабре 1962 года. Они провели в столице всю зиму, обретаясь в таких клубах, как «The Troubadour», «The King & Queen»,  «The Roundhouse». В это время Робин и Берт познакомились с Джоном Ренборном, Энн Бриггс (Anne Briggs), Роем Харпером (Roy Harper) и другими представителями нового поколения музыкантов, которые вскоре составят славу Британского Фолк-Возрождения. Дженш и Вильямсон посещали концерты, организованные в Доме Сесила Шарпа (Cecil Sharp House)[3], а в «The Troubadour» даже немного поиграли дуэтом, так что в один из вечеров вполне могли лицом к лицу встретиться с прибывшим из Америки Бобом Диланом[4]. А в «The Roundhouse» они слушали корифеев ритм-энд-блюза. Впрочем, в Лондоне того времени можно было услышать кого угодно. Известно, что на Берта и Робина неизгладимое впечатление произвел Дэйви Грэм, который часто выступал в кафе «The Bunjies». Кстати, Берт к этому времени уже вовсю играл грэмовскую пьесу «Angi».

Первый приезд в Лондон закончился для друзей бесславно, но небесполезно. Вернувшись весной 1963 года в Эдинбург, они узнали, что Арчи Фишер стал организовывать ночные выступления  фолксингеров в баре «The Crown». Здесь-то и произошла встреча Робина Вильямсона с Клайвом Палмером, который наведывался в бар для заработка. Сохранились замечательные любительские снимки Рода Харбинсона (Rod Harbinson), относящиеся к  этому времени, на которых запечатлены Дженш, Палмер и Вильямсон. Они сидят на тесной кушетке то ли в подвале, то ли на чердаке; что-то пьют из простых эмалированных  кружек: похоже на то, что это всего лишь чай… Вид молодых людей тоже не прельщает, и хуже  изношенных башмаков Берта только прохудившийся в локтях свитер Клайва… Казалось: вот готовое фолк-трио!

Но этого не произошло. Берт был прирожденным индивидуалистом, к тому же всерьез намеревался покорить Лондон. Возможно, были еще какие-то причины (отношения с Энн Бриггс?), по которым вместо трио возник дуэт the Robin & Clive. В 1963 и 1964 годах дуэт играл в баре «The Crown», исполняя ирландские и шотландские песни, а также олд-таймы и блюграсс в стиле знаменитого американца Дэйва “Анкл” Мэйкона (David Harrison “Uncle” Macon). Судя по всему, делали они это неплохо, потому что летом 1963 года дуэт был приглашен выступить на фолк-фестивале в своем родном городе.

Фестивали, проводимые в Эдинбурге, сделали этот красивейший из шотландских городов одной из столиц Фолк-Возрождения. Фестиваль 1963 года и вовсе стал ключевым событием. С него началась слава многих  молодых музыкантов, а выступившие в Ашер Холле (Usher Hall) выдающиеся фолк-исполнители свою славу приумножили. Съехались на фестиваль и издатели, и звукорежиссеры, и, конечно, там были знаменитые фольклористы. Выступить на эдинбургском фестивале было мечтой каждого начинающего фолк-музыканта. И вот такой чести удостоились Клайв Палмер и Робин Вильямсон[5]. Более того, их инструментальная версия «Jazz Bo’s Holiday» вошла в первую часть сборника, изданного в 1964 году двумя лонгплеями (Edinburgh Folk Festival, vol.1,2. Decca LK 4546, 4564).

Заметим, что продюсером издания выступил шеф небольшой фирмы Transatlantic Натан Джозеф (Nathan Joseph), а звукорежиссером  Билл Лидер (Bill Leader), один из наиболее высококлассных мастеров звукозаписи. Поскольку мероприятия фестиваля проходили не только в Ашер Холле, но и в кафе и барах Эдинбурга, то регистрации производились мобильной студией и, вероятнее всего, дуэт the Clive & Robin был записан в баре «The Waverley» или в «The Crown». Значит, Натан Джозеф еще летом 1963 года обратил внимание на будущих создателей Incredible String Band!

К счастью, тогда он гораздо в большей степени был очарован другими музыкантами и, в частности, the Dubliners, которым  и предложил контракт на издание их первого альбома на Transatlantic[6]. «К счастью», потому что в ином случае судьба Клайва Палмера и Робина Вильямсона могла бы сложиться по-иному: будучи изданными на Transatlantic, они могли бы осесть в Лондоне и никогда не встретиться с Майком Хероном.

Участие в программе фестиваля да еще включение в сборный лонгплей обеспечили дуэту успех у молодых поклонников фолка, которые наведывались в «The Crown Bar» именно в те вечера, когда там выступал дуэт the Clive & Robin. Среди тех, кто посещал этот бар чаще других, был и Майк Херон. (По другой версии встреча произошла в баре «The Bridge», но это разночтение несущественно.)

Майк родился в декабре 1942 года в Глазго. Отец Майка, преподаватель, дал сыну бухгалтерское образование, но, как все нормальные молодые люди того времени, Майк предпочел нарукавникам и счетам гитару и Фэтса Домино (Fats Domino)[7], а скучной конторе ритм-энд-блюзовую группу под названием the Sarecens. В 1965 году Клайв Палмер, который был  заводилой в дуэте с Робином Вильямсоном, счел, что им нужен еще один гитарист, и именно Майк Херон. Так возникло трио. Играли музыканты столь впечатляюще, что обратили на себя внимание Джо Бойда (Joe Boyd), менеджера представительства Elektra Records в Великобритании, в будущем одной из ключевых фигур в британском фолк-роке. Еще в 1965 году Бойд был не прочь записать и тотчас издать трио, у которого тогда не было даже названия.

Поначалу музыканты хотели назваться the Fruit Jar Drinkers, но в 1965 году некто Йан Фергюсон (Ian Ferguson), скооперировавшись с Клайвом Палмером, открыл в самом центре Глазго клуб под названием «Clive’s Incredible Folk Club». Это, конечно, не значит, что в центре крупнейшего шотландского города появилось здание вроде нашего Дома культуры, с соответствующей вывеской. Едва ли у резидентов нового клуба оказались бы деньги даже на табличку. Просто в одном из зданий на улице Сокихолл (Sauchiehall Street), на самом верхнем этаже, где-то под крышей,  по субботам с десяти вечера до шести утра собирались представители нового поколения британского (шотландского!) фолка, а также их любители. Мне не известно, почему подобное заведение открыли не в Эдинбурге, где проживали музыканты, а в Глазго. Возможно, потому что ареал, именуемый Клайдсайдом (Clydeside), более густонаселенный. Но, в любом случае, проехать из одного города в другой не составляет труда, и многие жители направляются по утрам на работу из Глазго в Эдинбург и наоборот. Итак, в центре Глазго возник небольшой фолк-клуб, который просуществовал менее года, и, если бы клуб не дал название одной из величайших фолк-групп, едва ли мы о нем когда-нибудь вспомнили.

Весной 1966 года на пороге Clive’s Incredible Folk Club возник всё тот же Джо Бойд. Что он застал?

Трех вполне зрелых музыкантов, в активе которых были: знания национальной песенной культуры Шотландии и Ирландии; увлечение творчеством «Анкл» Дэйва Мэйкона и музыкой блюграсс; владение банджо, гитарой, мандолиной, скрипкой и оловянными свистками; богатый опыт уличных и клубных выступлений с ведущими фолк-музыкантами, а также участие в фестивалях; серьезное увлечение Робина Вильямсона философской литературой и концептуализмом, его склонность к поэтизации музыки; участие Херона в ритм-энд-блюзовой группе, владение техникой и приемами рок-музыканта;  общая страсть всех троих к синтезу музыкальных жанров и поиску нового звучания; наконец, Клайв, Робин и Майк были исключительно одаренными музыкантами.   

Услыхав игру трио, участники которого в те же дни придумали себе название – Incredible String Band, Джо Бойд предложил им немедленно отправиться в Лондон, чтобы записать альбом для Elektra. На этот раз музыканты согласились…

 

Во Втором томе Очерков мы уделили лэйблу Elektra и его продюсерам особое внимание[8]. Середина шестидесятых – золотое время для Elektra. Новая издательская политика, которую Джек Хольцман (Jac Holzman) и Пол Ротшильд (Paul Rothchild) отметили выпусками альбомов Джуди Коллинз (Judy Collins), Тома Пакстона (Tom Paxton), Тома Раша (Tom Rush) и трио из Миннеаполиса – Koerner, Ray and Glover, привлекла новую аудиторию и «притянула» к этому лэйблу молодых рок-музыкантов из Америки, которые мечтали быть изданными именно на Elektra, справедливо считая, что звукоинженеры фирмы обнаружили новые подходы при записи треков.[9] Несомненной удачей лэйбла стало издание в 1964 году альбома Дика Розмини «Adventures for 12-string, 6-string and Banjo» (EKL-245), ставшего учебником для многих гитаристов следующего поколения.

Но на Elektra издавались музыканты из Америки, и на политику  лэйбла не очень-то влияло «британское нашествие»… До поры до времени. В 1965 году на Британские острова засылается Джо Бойд, чтобы открыть в Лондоне филиал фирмы и заняться поиском перспективных кадров. Среди американских любителей фолка Бойд имел сомнительную славу, после того как организовал провальное выступление Боба Дилана на ньюпортском фестивале 1965 года. Тогда Дилан, вышедший на сцену с электрогитарой в окружении рок-музыкантов, был освистан своими же поклонниками[x]. В то время слово «электрогитара» в среде большинства фолк-музыкантов было ругательным. Зато Бойду принадлежит честь «открывателя» the Paul Butterfield Blues Band и продюсирования знаменитого сборника «What’s Shakin» (1966, Elektra, EKL 4002).[11] И вот Бойд прибыл на Британские острова искать таланты.

Разумеется, он очень скоро оказался в Эдинбурге, одной из столиц Фолк-Возрождения и месте проведения знаменитого фестиваля. Но оказался он в Соединенном Королевстве довольно поздно. К 1966 году все великие таланты британского Возрождения были «зафрахтованы». Соперничать с предприимчивым директором Transatlantic Натаном Джозефом, у которого в партнерах числился вездесущий Билл Лидер,  было тщетно. Кондовые фолк-музыканты со стажем предпочитали изысканный и некоммерческий лэйбл Topic. Титаны, вроде Дэйви Грэма, были надежно завербованы солидной Decca. В связи с возросшим самосознанием наций и народов бывшей империи, ирландцы предпочитали издаваться в Ирландии, а шотландцы – в Шотландии, для чего создавались особенные лэйблы. Деньги, которые мог предложить агент Elektra, для героев Фолк-Возрождения мало что значили. «Опоздал» Джо Бойд и в главном. К 1966 году уже были изданы три лонгплея Дэйви Грэма, включая «Folk Roots, New Routes», два первых диска Берта Дженша, первые альбомы Мартина Карти и Джона Ренборна и уже были записаны и готовились к изданию последующие. Бойду оставалось либо возвращаться в США, где его ждал гнев Хольцмана, скромный расчет и верное забвение, либо оставаться в Британии и искать нечто невероятное… Как можно догадаться, он это нашел. В прямом и переносном смысле.

…Весной, кажется в марте, 1966 года Джо Бойд организовал и с помощью звукоинженера Джона Вуда (John Wood) провел сессии для Incredible String Band в лондонской  студии Sound Techniques. Всего за несколько часов были записаны два десятка треков, шестнадцать из которых отобрали для дебютного альбома. Уговаривать Джека Хольцмана издать альбом, видимо, не пришлось, так как на возможный вопрос: «Кто такие?» Бойд мог ответить предельно кратко: «Гитара, банджо, блюграсс и “Анкл” Дейв Мэйкон!»  Этого было бы достаточно. Но я полагаю, что и  вопроса не было. В то время с лэйбла неожиданно «соскочила» главная коммерческая надежда – группа  Lovin Spoonful с Джоном Себастианом (John Sebastian) во главе, – оставив Хольцману несколько треков в утешение[12]. Так что медлить с выпуском шотландцев, которых так хвалит Джо Бойд, никак нельзя. В середине 1966 года на Elektra вышел диск  под номером  EKS-7322.   

 

 

В альбом вошел набор светлых, чистых, необычайно обаятельных и разных по стилю песен, не отягощенных заумными поисками и сверхсложными задачами. В отличие от Дэйви Грэма и своего друга Берта Дженша, пользовавшихся в основном настройкой DADGAD, музыканты из Incredible String Band использовали минорные и модальные настройки. Также они не пытались усложнять музыку за счет особенной техники (fingerpicking), предпочитая традиционное звучание гитар и ненавязчивое, бережное и уместное соединение их с мандолиной, фидлом, оловянными свистками или вокалом. Сам вокал (сольный и групповой) также не выделялся громкостью, мощью и чем-то экстраординарным, что призвано удивить или даже шокировать. Молодые голоса музыкантов претендовали на гораздо большее – они делились радостью и несли свет. Вся их музыка полна достоинства, она проста,  гармонична и сыграна так, как Робин, Клайв и Майк привыкли играть в своем клубе в ночь с субботы на воскресенье.

Судя по продолжительности звукозаписывающей сессии (шесть часов), это и был обычный концерт. Дубли практически не требовались! Из шестнадцати треков только на трех музыканты играли вместе: «How Happy I Am», «Empty Pocket Blues» и «Everything’s Fine Right Now». Причем все эти песни были помещены на вторую сторону альбома, так что основу первой части составили песни, сочиненные и сыгранные Робином и Майком. В альбоме Клайву принадлежит авторство только одной песни «Empty Pocket Blues», еще одну – «Niggertown» он аранжировал и исполнил на банджо. Таким образом, стало очевидно, кто играет ведущую роль в трио. А уже со второго трека, с песни «October Song», стало ясно, что в лице Робина Вильямсона фолк-сцена Британии обрела незаурядного и, как показало будущее, выдающегося музыканта.  

 

I'll sing you this October song,

Oh, there is no song before it.

The words and tune are none of my own,

for my joys and sorrows bore it.

 

Beside the sea

The brambly briars in the still of evening,

Birds fly out behind the sun,

and with them I'll be leaving.

 

The fallen leaves that jewel the ground,

They know the art of dying,

And leave with joy their glad gold hearts,

In the scarlet shadows lying.

 

When hunger calls my footsteps home,

The morning follows after,

I swim the seas within my mind,

And the pine-trees laugh green laughter.

 

I sed to search for happiness,

And I used to follow pleasure,

But I found a door behind my mind,

And that's the greatest treasure.

 

For rulers like to lay down laws,

And rebels like to break them,

And the poor priests like to walk in chains,

And God likes to forsake them.

 

I met a man whose name was Time,

And he said, “I must be goin”,

But just how long that was,

I have no way of knowing.

Sometimes I want to murder time,

Sometimes when my heart's aching,

But mostly I just stroll along,

The path that he is taking.[13]

 

Майк Херон, которому принадлежат краткие комментарии к песням (они помещены на конверте альбома), так отметил песню Робина:

«Большинство хороших песен – это размышление автора над каким-то аспектом его жизни; но иногда автор пытается обратиться ко всем сторонам жизни и полностью отобразить свои взгляды на нее. Мне кажется, что именно такую попытку предпринял Робин в этой песне, и результат столь прекрасен, что могу только попросить вас слушать её с таким же освобожденным сознанием,  какое и породило эту песню».

Песня Робина не просто хороша. Она – из разряда выдающихся! А для Incredible String Band и самого Робина она стала определяющей:  на поиске гармонии и созвучий, открытых в «October Song», сосредоточится в будущем этот музыкант и его многолетний партнер Майк Херон. Прослушайте эту песню с «освобожденным сознанием», как того просит Майк, и тотчас поймете, что вы не часто были свидетелями столь гармоничной взаимосвязи голоса с инструментом, столь смелого и откровенного поиска нового и неизведанного. Если бы Вильямсон написал эту песню после своих странствий по Северной Африке было бы понятно и объяснимо, откуда произошел этот впечатляющий синтез культур. Но откуда он взялся весной 1966 года?!

Когда Боб Дилан, уже ставший мировой знаменитостью, прибыл в 1965 году в Эдинбург, он конечно же побывал на выступлении Incredible String Band и, услыхав, как Робин Вильямсон поет «October Song», замер от восхищения. Было отчего!

Хотя эта песня и установила заоблачные стандарты Невероятного Струнного Оркестра, она не была единственной значимой песней альбома. Робин исполнил в одиночестве еще три песни – «Womankind», «Smoke Shovelling Song» и «Good As Gone», и каждая из них могла бы украсить карьеру любого музыканта. Но в том-то и дело, что подобным образом мог сочинять, петь и играть только Робин Вильямсон. Надо обязательно слышать, как он поет и аккомпанирует себе в «Smoke Shovelling Song»… Херон так комментирует эту песню Робина:

«Эдинбург может быть довольно холодным местом, когда Зима топчется по нему ногами, и лучшее, что ты можешь придумать, чтобы согреться, – смеяться. Если повезет, то твой смех не превратится в твердые глыбы льда».

Сам Майк старался не отстать от Робина. Его песни – «The Three», «Can’t Keep Me Here», «Footsteps of the Heron», быть может, не столь впечатляющи, как песни Вильямсона, владение гитарой  прямолинейнее, а голос не столь изысканный, но в текстах и музыке поиска не меньше, как не меньше в них света и тепла.

 

I had a Tree, in the dream hills where

         my childhood lay.

And I'd go there in the wide, long days,

And my Tree would listen to all that I'd say.

 

And the sun was shining brightly,

and the sky was smiling,

and the sun was shining brightly,

and the sky was smiling...

 

На холмах моей мечты, там, где хранится детство,

            растёт моё дерево.

И я приходил к нему в те долгие, далекие дни,

И дерево слушало всё, о чём я ему говорил.

 

И солнце светило ярко,

И небо смеялось!

И солнце светило так ярко,

И небо смеялось так весело!..

 

В песнях «The Three» и «Can’t Keep Me Here» благодаря особенным настройкам уже звучат восточные мотивы, которыми Майк обрамляет тексты, и остается только догадываться, как звучала бы песня, окажись в его руках не гитара, а ситар или уд. Впрочем, в будущем так и будет. А пока так и просится воссоединение Вильямсона и Херона и оно следует сразу в нескольких песнях: первые две сочинил Херон – «Maybe Someday» и «When the Music Stars to Play»; третью – «Dandelion Blues» Робин Вильямсон. Еще в трех присутствует Клайв, но любопытнее всего именно то, как зарождается связка ВильямсонХерон и как движутся навстречу друг другу эти совершенно разные музыканты.  

Особенно впечатляюще такое встречное движение в песне «When the Music Stars to Play», которую написал Херон. Он же запевает, а Робин поддерживает друга поочередно то оловянным свистком, то гитарой, то вокалом. Где найти слова, чтобы передать тепло, исходящее от этой простенькой песенки?..

 

All my life and it's been a short one;

I've met the happy and the sad together.

I chased the soft warm air that flew before me,

And through the storm on wings of love,

the song of life bore me.

 

And when the music starts to play let me be around, (I said)

When the music starts to play let me be around.

Oh, can't you see how my heart soars high,

When I hear that music.

When the music starts to play let me be around.

 

When sadness lays his cold fist on my shoulder,

And pushes me in icy waters drowning,

The gentle hand of music lifts me smiling,

And through these sounds my heart takes bounds,

I happy am.[14]

 

Вот комментарий Херона к этой песне:

«Послушайте песню Жизни! Вас не накроет столбом ее радуги, зато вас мягко окутают её малиновые очертания и лиловые звуки. Музыка струится сквозь бескрайнюю Поляну в квартовых тонах Молнии. Политика ничего не стоит, если Правда нас пугает. И никуда не стремится осмотрительный человек, когда начинает звучать музыка».

Каков Херон в свои двадцать три! Мало того что сочинил семь песен (Вильямсон – шесть) и безупречно исполнил вокальные и инструментальные партии, он написал еще и глубокомысленные комментарии к каждой из песен. Какова только одна фраза – «Политика ничего не стоит, если Правда нас пугает»!

А что же Клайв Палмер?

В альбоме представлена только одна его песня – «Empty Pocket Blues». Ее исполняют музыканты втроем, а запевает сам автор. Песня неплохая, мелодичная и лиричная, особенно впечатляет соединение простеньких свистков Робина с двумя гитарами, на одной из которых отчетливо звучит техника fingerpicking. Но, увы, сама вокальная партия  довольно примитивна. В ней нет энергии новизны и поиска, чем так откровенно выделяются темы Робина и Майка. Так, следующая за «Empty Pocket Blues» песня Вильямсона «Smoke Shovelling Song» кажется искрометной, свежей и легкой. В одиночку  Клайв Палмер исполнил на банджо пьесу «Niggertown». И хотя Клайв имел хорошую школу игры, он явно не Барни МакКенна (Barney MacKenna) и тем более не Эрик Дарлинг (Erick Darling)…[15]

«Каждый из нас троих включает в свои выступления то, что считается забавными песнями. Но эта музыка Клайва всегда, кажется, собирает улыбки на расстоянии мили вокруг. Без слов только ноты, припудренные смехом», так Херон  прокомментировал пьесу, аранжированную и сыгранную Палмером.

Майк не хотел сказать ничего плохого о своем друге (ведь именно Клайв пригласил его в группу), но невольно выразил то, что просилось быть высказанным: в 1966 году творческий потенциал Клайва Палмера явно уступал способностям, а также намерениям Робина Вильямсона  и Майка Херона.

Венчает дебютный альбом Incredible String Band  песня Майка Херона «Everything’s Fine Right Now», которую исполняют музыканты втроем и где особенно колоритно звучит соединение мандолины (Робин) с двумя гитарами. Этого же звучания музыканты добиваются и в песне «How Happy I Am». Так выразительно мандолина в союзе с гитарой заиграет только спустя два года: у ирландцев из группы the Sweeney’s Men…

Я назвал альбом «дебютным», поскольку в дискографии Incredible String Band он действительно первый. На деле – всякое произведение искусства не начало, а венец поиска, которому отданы годы, десятилетия, а то и вся жизнь. Книга ли, картина или музыкальное произведение –  все это итог, которому предшествует прожитое и пережитое, после чего художник начинает все сначала. Ему предстоит прожить и пережить новую жизнь, чтобы он подарил нам, смертным, часть свой души, выраженную в каком-то новом произведении. Иначе – получится нечто надуманное, искусственное, фальшивое, чему мы, почитатели и потребители таланта, ни за что не поверим. Вот почему Предшествие – наиболее ценный и важный этап для всякого исследователя: в нём кроется разгадка дальнейшего пути.

Альбом «Incredible String Band» завершал целый этап в жизни музыкантов, его создавших. Он стал венцом той необыкновенно насыщенной, радостной, счастливой жизни, которая сопровождала Клайва Палмера, Робина Вильямсона и Майка Херона в дорогой их сердцу Шотландии.

Сразу после регистрации треков для альбома, не дожидаясь его выхода, участники трио разъехались в разные стороны. Палмер отправился в Афганистан, Вильямсон – в Марокко, и только Майк вернулся в Шотландию. Едва начавшаяся история Incredible String Band закончилась…

 

Дальнейшая судьба Клайва Палмера уже не была связана с Робином Вильямсоном и Майком Хероном. Славы он не снискал и творческих успехов не добился. Вернувшись, Клайв отметился участием в записи альбома Хамиша Имлака «The Two Sides of Hamish Imlach» (1968, XTRA 1069). Этот забавный альбом весельчака и толстяка Имлака был замыслен в стиле jug-band, так что казу и банджо Клайва были  уместны, но подобная музыка в конце шестидесятых звучала анахронизмом. Она, конечно, забавляла поклонников Хамиша Имлака и завсегдатаев баров в Клайдсайде, но не имела ничего общего с тем поиском, что за два года до того вели музыканты из Невероятного Струнного Оркестра. В 1969 году имя Клайва было замечено в примечаниях к альбому Ральфа МакТелла (Ralph McTell) «My Side of Your Window» (Transatlantic, TRA 209): он подыграл Ральфу при записи только одного трека «Blues In More than 12 bars». В действительности, вещь, скорее, не блюзовая, а из стиля jug-band, и палмеровские банджо с фидлом понадобились Ральфу, чтобы хоть как-то оживить красивое, плавное и туманно-безмятежное течение альбома, главным хитом которого является песня «Girl on a Bicycle». В дальнейшем Клайв играл c несколькими джаг-бэндами. Некоторые источники утверждают, что в 1967 году он записал сольный альбом, который никогда не был издан. Так в шестидесятые складывалась творческая судьба музыканта, который стоял у истоков одной из самых значительных групп Фолк-Возрождения.

Что касается Робина Вильямсона, то в Марокко он отправился затем же, зачем туда в свое время совершил паломничество и Дэйви Грэм: изучать североафриканские музыкальные традиции, знакомиться с необычными инструментами, искать новые для себя звуки и новые слова. Жаждой синтеза культур, эпох и жанров был пропитан воздух шестидесятых, им дышал каждый художник, а более всего музыканты. В Марокко Робин познавал уличную культуру городов Марракеш и Фес. Более всего его захватили местные рассказчики и то, каким образом они повествовали разные истории. С одинаковым чувством и трепетом они говорили о том, что случилось накануне, и о том, что произошло сотни или даже тысячи лет назад. Прошлое в их повествовании звучало в едином контексте с настоящим, так что в продолжение такого рассказа время чудесным образом стиралось.

Не только художники вроде Робина Вильямсона, но и ученые и исследователи всегда серьезно относились к подобным рассказчикам как к важнейшему источнику исторических и культурных знаний. Передаваясь из поколения в поколение, устная традиция донесла до наших времен предания и даже мельчайшие детали того или иного события. Так, например, стали известными многие частности походов Александра Македонского. Не меньше устного творчества Робин был  захвачен виртуозной игрой уличных музыкантов на уде (oud), марокканской флейте (marocan flute), кануне (kanun), гимбри (gimbri). Он запоминал технику и тут же учился игре, фиксировал настройки и, по возможности, приобретал инструменты. Словом, Робин учился истово, с жаждой и старанием, но его денежные сбережения быстро таяли, а зарабатывать на жизнь в бедной стране он так и не сумел. Осенью 1966 года, после полугодичного пребывания в Марокко, Робин возвратился в Шотландию. Он привез с собой множество диковинных инструментов, которыми отлично владел, и не меньшее количество идей, которые жаждал воплотить.

Между тем Майк Херон, единственный из бывшего трио, кто не покинул пределы Шотландии, вернулся к року. Полгода он играл в группе the Deadbeats, о существовании которой едва ли кто-то знал за пределами Эдинбурга и Клайдсайда. Возможно, Херон больше других участников сожалел о распаде трио, потому что, находясь в стране, он мог оценить значение вышедшего летом 1966 года альбома «Incredible String Band». Он был единственным, кто мог принимать в свой адрес восторженные оценки друзей и поклонников и их сетования на то, что все так скоро закончилось. И конечно, Майк понимал, что его рок-группа не может тягаться с грандами жанра, обитавшими в основном в Лондоне, между тем как в нем самом рождались темы и роились замыслы, уже вызванные к жизни такими песнями, как «The Tree». Понимал Майк и то, что единственным музыкантом, с которым он мог бы воплотить эти замыслы, был Робин Вильямсон.

Не удивительно, что после возвращения Робина из странствий по Северной Африке они тотчас встретились и поделились планами, которые во многом совпали. Еще несколько месяцев спустя Робин и Майк оказались у Джо Бойда, а затем и в студии Sound Techniques.

Позже, в своих интервью, продюсер признавался, что с сомнением отнесся к идее создания дуэта. Он не без основания считал, что музыканты являют собой полную противоположность друг другу. Кроме того,  Бойд знал, что Робин и Майк были друзьями Клайва Палмера, но между собой у них дружбы замечено не было. Сомнения рассеялись тотчас, как только Бойд услышал первые аккорды первой совместной песни. Тогда он принял решение издавать новый альбом, а для начала устроил демонстрационные сессии, чтобы отобрать необходимые треки для их последующей обработки. Словом, Робин и Майк должны были взять инструменты и «на скорую руку» наиграть имеющийся у них материал. Звукоинженер Джон Вуд подготовил четырнадцать треков продолжительностью в один час, а уже затем шесть из них отобрали для будущего альбома.

Достоянием гласности этот материал стал только спустя тридцать(!) лет, когда в 1997 году был издан CD «The Chelsea Session 1967» (Pig’s Whisker Music, PWMD 5022). Случайно обнаруженные в 1985 году в архивах фирмы Island Records, записанные на магнитную ленту песни привели в восторг нашедшего их Фрэнка Корнелюссена (Frank Kornelussen), но понадобились еще двенадцать лет, прежде чем демонстрационные треки были изданы. Разумеется, поклонники Incredible String Band, а их не мало по всему свету, тотчас их приобрели. Что же представляет собой «The Chelsea Session», какие чувства пробуждает?

Прежде всего, возникает вопрос: как могла оказаться на архивной полке музыка такого уровня?! Ведь не окажись столь удачливым некий Корнелюссен, магнитная лента и до сей поры покоилась бы там и в конце концов бесследно исчезла, превратившись в пыль. Значит, в различных архивах хранятся или просто свалены в кучи еще сотни или даже тысячи пленок, на которых, быть может, запечатлено нечто такое, о чем мы не смеем и подумать! Другой вопрос: что же за квалификация была у Джо Бойда, который, прослушав треки, не распорядился тотчас издать их такими, какими они были, а, выбрав шесть, приступил к их адаптации под конъюнктуру места и времени, чтобы издать альбом? Наконец, главные вопросы: как могли два музыканта, которые встретились-то всего пару месяцев назад, так запросто, в студийной комнате, соединить две акустические гитары, фидл, несколько флейт и добиться такого звучания? Как они сумели так сыграться, слиться, спеться?..

При первом знакомстве с «The Chelsea Session» кажется, что на тебя изливается поток чувств и эмоций, гармонии и новшеств, которыми переполнены музыканты, явно истосковавшиеся по совместному творчеству. Несомненно, то же испытал и Джо Бойд, так что понять продюсера можно. Североафриканская уличная музыка и индийская рага, элементы фламенко и стиль jug-band, ирландская джига и кантри-блюз, китайская пентатоника и олд-таймы все это соединилось с шотландскими традициями, на которых были воспитаны Робин и Майк, и явило поток откровений, которым трудно подыскать аналог. Повторю: регистрация производилась без особенных технических приспособлений, едва ли не одним микрофоном, практически без дублей! Не знаю, чем руководствовался Бойд при отборе, возможно, отбирали сами музыканты, но выделить  какой-то один трек из четырнадцати я не решаюсь. Как, например, можно было немедленно не издать такие вещи, как «Frutch» Майка Херона или «All Too Much For Me» Робина Вильямсона! Сожалеть можно и об остальных шести песнях, которые остались за бортом будущего альбома. К счастью, некоторые из них не пропали. Часть вошла в последующие альбомы Incredible String Band, а две песни – «Lover Men» Херона и «God Dog» Вильямсона были великодушно подарены соответственно Элу Стюарту и Ширли Коллинз[16].

 

This dog is my puppy dog;

She’s strange as the trees,

She’s brown as the mountain

And white as the breeze.

She walks on the water

Without any boots.

Her eyes are as fine

As the music of flutes.

 

But she will not sweep chimneys

Nor will she pluck corn.

But she is the best little dog

That ever was born.

 

I have lain in the womb

Of the rocks cold and chill,

While she speaks in my heart

With the voice of the hill.

And when I am risen

And ready to run,

She will laugh without laughter

To welcome the sun.

 

But she will not learn language

Nor will she bear scorn.

But she is the best little dog

That ever was born.

 

The water god offered me

The ring of his rings

To buy the dоg from me

To teach the poor kings.

The ring's on my finger,

The dog runs behind

Since watery palaces

Would ne'er suit her mind.

 

But as yet she can't fly well

Nоr play on the horn,

Still she is the best little dog

That ever was born.[17]

 

Сразу после того как были записаны и отобраны треки для будущего альбома, Джо Бойду предстояло убедить музыкантов внести кое-какие изменения и дополнения. Бойд значился прежде всего рок-продюсером и конъюнктуру видел в том, чтобы покорять молодую аудиторию, кроме того, он был бизнесменом, представителем крупной и популярной фирмы грамзаписи. Он уловил, что акустический материал Робина и Майка, умело записанный, правильно поданный и соответственно упакованный, – то, чего еще не слышала публика ни на Британских островах, ни в Америке. Особенно волновала Бойда Америка, её Западное побережье и Сан-Франциско, где к 1967 году сформировался центр мирового рока. Покорить Калифорнию и Fillmore West значило покорить мир и... освоить гигантский рынок.

Для более насыщенного и колоритного звучания некоторых песен и для того, чтобы Incredible String Band стали действительно оркестром (группой), Джо Бойд предложил музыкантам привлечь басиста Денни Томпсона (Danny Tompson). Он играл на контрабасе и к моменту приглашения на сессии в Sound Techniques прославился участием в знаменитой ритм-энд-блюзовой группе Алексиса Корнера the Blues Incorporated, где вместе с барабанщиком Терри Коксом (Terry Cox) они составляли одну из самых блистательных акустических ритм-секций Британии. Кроме того, в нескольких песнях Робин и Майк решили усилить вокальную часть, для чего привлекли Кристину «Ликорику» МакКечни (Christina “Licorice” McKechnie), эдинбургскую подругу Вильямсона. Студия Sound Techniques в Челси на этот раз была оснащена самым совершенным для своего времени оборудованием, а неизменный звукорежиссер Джон Вуд уже стал опытным мастером. В будущем Робин Вильямсон именно ему поставит в заслугу качество и оригинальность записи лучших альбомов Невероятного Струнного Оркестра. Значительная роль отводилась художественному оформлению пластинки. В этом отношении 1967 год был переломным: никто из издателей уже не игнорировал качество обложки и её оформление, которое должно визуально предварять содержание альбома. Этой частью нового замысла  Джо Бойда и Incredible String Band занимался  творческий дуэт Simon & Marijke[18].

В середине 1967 года на прилавках оказалась пластинка с необычным названием: «The 5000 Spirits or the Layers of the Onion». Диковинным было и оформление конверта: из земли прорастают яркие красно-желтые цветы, причем земля предстает как бы в разрезе, так что видны корни растений; в центре этих растений – сочная красно-белая луковица, репчатая головка которой уже давно созрела и требует, чтобы её выдернули; за цветами и луковицей, которые, если приглядеться, растут на берегу, раскинулся зеленовато-синий океан, в  волнах которого выстроились узорчатые буквы, составляющие название группы; над буквами и океаном навис небесный свод, разделенный на две равные части день и ночь, причем свод поделен столь радикально, что между двумя его частями нет места ни утру, ни вечеру; на ослепительной оранжево-желтой части – зеленое солнце; на мрачной темно-синей – россыпи желтых шестиконечных звезд и красный рогатый полумесяц; в центре небосвода – гигантское двуликое, двуполое и оголенное существо, распростершее руки-крылья, подающее странные знаки и воплощающее особенные символы; в правой (мужской) руке существо держит крест-анкх, между тем как левую (женскую) его руку обвил зелёный хладотелый и скользкий змий; бесконечным и извилистым хвостом, уходящим за горизонт, существо словно выныривает из-за огромного радужного ока, очевидно, призванного наблюдать за всем тем, что происходит в этом необъяснимом, фантасмагорическом мире… На оборотной стороне конверта примерно в тех же огнедышащих тонах выведены название альбома и имена музыкантов. Сами Робин и Майк, точнее их фотография, находятся внутри всех этих апокалиптических страстей. Их лица серьезны и спокойны. Они только что продрались сквозь непроходимый, колючий кустарник и, видимо, готовы начать петь…

Так, приобретая альбом и еще не приступив к прослушиванию, британские поклонники нарождавшейся психоделии и acid-рока (“кислотного” рока) могли понять: на их родине дело сдвинулось с мертвой точки. Несмотря на то, что содержание альбома их не разочаровывало и  творчество Робина Вильямсона и Майка Херона воспринималось и понималось многими именно как британская психоделия, в действительности ничего наркоподобного в их музыке не было и Невероятный Струнный Оркестр никогда не был даже отчасти британским эквивалентом популярных в Америке the Holy Modal Rounders[19]. Просто то, что создали Робин Вильямсон и Майк Херон, оказалось столь необычным, новым и  впечатляющим, что молодому и не вполне созревшему (а значит, и не совсем образованному) слушателю не могла прийти мысль, будто все это можно было сочинить без воздействия «кислоты»…

 

…Появившиеся вместе с рок-музыкой рок-критики старались придать движению какие-то схемы и правила, а себе – статус серьезности и даже учености. Они поделили (и продолжают делить!) бесчисленных музыкантов на специфические жанры, придумали классификацию, так что к концу шестидесятых рок заимел множество приставок: «boogie rock», «soft rock», «southern rock», «hard rock», «blues-rock», «album rock», «psychedelic rock», «acid-rock», «pop-rock», «roots rock», «arena-rock», «garage rock», «baroque rock», «comedy rock», «instrumental rock», «experimental rock», «art-rock», «glam rock», «progressive rock», «jesus rock»… и так далее до бесконечности, так что едва ли не каждая группа оказалась «притянутой» к какому-то специфическому направлению. Выписывая приставки, я пролистал лишь несколько страниц авторитетного на Западе рок-справочника, и, если бы дошел до конца, список таких приставок занял бы несколько страниц![20] От всей этой наукообразной классификации веет лукавством, а от самой рок-критики комплексом неполноценности. Когда же вспоминаешь, что речь идет о рок-н-ролле (It’s Only Rock-n-Roll!) не больше, но и не меньше, – осознаёшь, что все эти классификации и вовсе чепуха. Бесчисленные приставки уйдут вместе с нами, а если от всей рок-музыки и останется что-нибудь, то лишь имена и названия групп, которые будут говорить сами за себя….

 

 

Вернемся к музыкантам, которые, конечно же, останутся в истории музыки шестидесятых, и во многом благодаря их необыкновенному, фантастически прекрасному альбому «The 5000 Spirits or the Layers of the Onion».    

Вильямсон и Херон увлекают с первых мгновений, когда только начинает звучать песня Майка «Chinese White». А начинает Майк несколькими переборами на гитаре, спустя мгновение его поддерживает Робин низкими тонами жалобной арабской трехструнной скрипки (bowed gimbri), после чего Майк поет:

 

                               The bent twig of darkness

                                Grows the petals of the morning;

                                It shows to them the birds singing

                                          just behind the dawning.

                                Come dip into the cloud cream lapping…

                            

                                Скрюченная ветка темноты

                                Питает утра лепестки.

                                Она показывает им птиц, поющих  

                                                      при первых лучах солнца.

                                  Приди и окунись в крем облаков…

 

И сразу после этого намертво захватывают неведомые звуки и необыкновенные голоса, а когда к вокалу Майка всего только на две строки подключается Робин и они вместе поют:  I can’t keep my hand on the plough / Because it’s dying…   вы уже безвозвратно попадаете во власть Музыки. Когда же после слов Майка But I will lay me down with me arms round a rainbow / And I will lay me to dream… Робин низким, плачущим звучанием гимбри проваливает вас в нирвану вы оказываетесь в счастливом плену у Гармонии и еще у чего-то такого, о чем я не в силах написать, но, вероятно, об этом знает Существо, изображением которого украшена обложка альбома. Между тем звучит виртуозный «No Sleep Blues» Робина Вильямсона, и мы слышим, как Денни Томпсон помогает Робину и Майку воплощать их сложный замысел. Это, конечно, не сам блюз, а рассказ о блюзе, это радость оттого, что блюз существует в подлунном мире, что он им и нам доступен. В титрах песни не обозначено участие Ликорики, но, внимательно прослушивая «No Sleep Blues», вы обязательно услышите её голос, пусть только в припеве, в одной только строчке – They tell me sleep is a gas… но уже и этого её участия достаточно, чтобы музыка наполнилась светом женственности и нежности, без которого не может быть наслаждения.

 

…Великий английский искусствовед и писатель Джон Рёскин (John Ruskin) считал истинным предназначением всякого искусства – доставлять радость и наслаждение. Это звучит странно и даже кощунственно для нас, родившихся и выросших в стране, где  истинным предназначением всякого искусства является воспитание: религиозное, классовое, нравственное,  патриотическое… Поэзия, проза, живопись, скульптура, музыка, театр, кино (“главное из искусств!”) и прочее призваны воспитывать и учить, прививать и убеждать, отвращать и предупреждать, словом, возвращать нас на стезю добродетели, отнимая эти священные функции у церкви, школы и благочестивых родителей. И вот поэты, писатели, художники, композиторы, режиссеры, актеры… со всех мыслимых сцен, подмостков и кафедр учат, вещают, стыдят и усовещивают, между тем как взявший книгу, пришедший в театр или подошедший к картине желает лишь наслаждения, того самого, которое некогда с вызывающей простой выразил Гораций:

 

Мальчик, не терплю я затей персидских:

Не люблю венков я, сплетенных туго;

Брось искать кругом уголка, где роза

               Поздняя медлит.

 

К мирту ничего прибавлять не надо:

Мирт простой к лицу и тебе, когда ты

Служишь, как и мне, когда пью, укрывшись

                В тени винограда[21].

 

Когда слышишь песни Incredible String Band, то просто радуешься и наслаждаешься, невольно вспоминая о канонах, установленных величайшим поэтом античности «К мирту ничего прибавлять не надо». Потому что если простой белый цветок не дарит радость, не пробуждает «чувства добрые», не отвращает от зла, то мы – мертвы, и тогда все, даже самые высокие искусства бесполезны и бессмысленны. В этом убеждены Робин Вильямсон и Майк Херон, отчего их песни наполнены светом и радостью, оттого в них присутствуют цветы, деревья, ручьи, разные зверушки, птицы и даже насекомые. И одна из самых светлых их песен «Painting Box». Участие Ликорики становится более значительным. Она подпевает в припевах и играет на пальчиковых цимбалах. Хотя в примечаниях не обозначен ситар, его участие в формировании необыкновенного звучания несомненно.

 

When the morning of your eyes comes waking

            through my shadows,

Leaving just a trace of twilight sleep,

I whisper to the baby raindrops playing on my window,

And tell them gently this is not the time

            that they should weep.

 

For somewhere in my mind there is a painting box,

I have every color there it's true.

Just lately when I look inside my painting box,

I seem to pick the colors of you.

 

My Friday evening's foot-steps plodding dully

            through this black town,

Are far away now from the world that I'm in.

My eyes are listening to some sounds that

            I think just might be springtime,

With daffodils between my toes I'm laughing

            at their whim,

 

And somewhere in my mind there is a painting box,

I have every color there it's true,

Just lately when I look inside my painting box,

I seem to pick the colors of you.

 

Oh somewhere in my mind there is a painting box,

I have every color there it's true.

Just lately when I look inside my painting box,

I seem to pick the colors of you.

 

The purple sail above me catches all the strength

            of summer.

Fishes stop and ask me where I am bound.

I smile and shake my head and say my little ship is sinking,

But I kind of like the sea that I'm on, and I don't mind if

            I do drown.

 

For somewhere in my mind there is a painting box,

I have every color there it's true.

Just lately when I look inside my painting box,

I seem to pick the colors of you.[22]

 

Любопытно сравнить демонстрационные треки «The Chelsea Session» с альбомными. Таковых, напомню, шесть: «The Mad Hatter’s Song», «Little Cloud», «The Eyes of Fate», «Blues For the Muse», «First Girl I Loved» и «Gently Tender».

Самые большие изменения коснулись песни «The Mad Hatter’s Song». И без того сложная, она превратилась в многоплановую композицию. Там, где Робин, переходя к индийской теме, использовал лишь гитару, теперь появился ситар, а в той части, где едва улавливался блюз, неожиданно, но уместно зазвучало фортепиано, для чего специально пригласили пианиста, некоего Джона Хопкинса (John Hopkins)[23]. Таким образом синтез «восток-запад» был обозначен предельно откровенно, и только слушатель вправе определять, где он оказался удачнее: в альбоме или во время весенних сессий в Челси. По мне, Робин Вильямсон в обоих случаях бесподобен, равно как и звукоинженер Джон Вуд, которому пришлось решать сложные задачи.

Что до блюза, то Робин и Майк показали на что способны в «Blues for the Muse» и «The Hedgehog’s Song». Здесь есть и великолепная игра Майка на гармонике, и его работа слайдом, и виртуозный акустический ритм Робина, и его же мастерские бонги, так что, если кто-то отнесет Incredible String Band к блюзовым группам – не ошибется, тем более что блюзовые вкрапления и цитаты присутствуют у них во многих песнях. В песне «Gently Tender» Майка Херона блюз то и дело пересекается с откровенно восточной мелодией, а голоса музыкантов, флейта и басовая гимбри Робина делают едва осязаемыми эти переходы. «Way Back In the 1960s» не что иное, как белый городской блюз, присущий, скорее, музыкантам из Гринвич Вилледж, чем из Клайдсайда и Эдинбурга.

Несмотря на то что весь альбом и каждая отдельная песня уже давно являются классикой фолка и образцом акустического звучания, особенную известность получила песня Робина Вильямсона «First Girl I Loved». Во время концертов Робин исполнял её один, под собственный гитарный аккомпанемент. Теперь же, в студии, и без того невероятно обаятельная и притягательная, песня получила подкрепление в лице опытного Денни Томпсона, который играл смычком на контрабасе. Но более всего своим успехом песня обязана  голосу Робина, в котором глубина и язык великой Джинни Робертсон соединяются с плачем муэдзина, призывающего  к намазу. Кроме «First Girl I Loved», наиболее выразительно это счастливое соединение звучит еще и в песне «My Name Is Death».

 

I am the question that cannot be answered,

I am the lover that cannot be lost,

Yet small are the gifts of my servant the soldier,

For time is my offspring, pray, what is my name?

 

My name is Death, cannot you see?

All life must turn to me;

Oh cannot you see?

And you must come with me,

 

You must come with me.

I'll give you gold and jewels rare,

And all my wealth in store.

All pleasures fair,

If I may live but a few short years more.

Oh lady, lay your jewels aside,

No more to glory in your pride.

Tarrying here there is no way,

Your time has come that you must away,

And you must come to clay.[24]

 

Несмотря на то что у Incredible String Band было много поклонников среди музыкантов, мало кто из них отважился делать версии их песен, тем более такой как  «First Girl I Loved». Известно, что на это решилась американка Джуди Коллинз, в то время более именитая коллега Incredible String Band по фирме Elektra. Кажется, этой певице подвластно все. Она могла петь песни кого угодно, находя в них то главное, за что полюбился оригинал, поэтому ковер-версии Джуди всегда интересны. Любопытна и её версия песни Вильямсона. Только Джуди предусмотрительно изменила название «First Boy I Loved»[25]. Все есть у Джуди Коллинз, она, как всегда, прекрасно поет, увлекая сопровождение; но ведь Робин свою песню не пел, он её проживал, вместе с воспоминаниями о первой любви, а о пережитом рассказывал нам, словно читал молитву.

First girl I loved,

Time has come I will sing you this sad goodbye song,

When I was seventeen, I used to know you.

 

Well, I haven't seen you, now, since many is the short year,

And the last time I seen you, you said you'd joined the

Church of Jesus.

But me, I remember your long red hair falling in our faces

As I kissed you.

 

Well, I want you to know, we just had to grow;

I want you to know, I just had to go.

 

And you're probably married now, house and car and all,

And you turned into a grownup, female, stranger.

And if I was lying near you now,

I probably wouldn't be here at all.

 

Well, we parted so hard;

Me, rushing round Britain with a guitar,

Making love to people

That I didn't even like to see.

 

Well, I would think of you.

Yes, I mean in the six sad morning.

And in the lonely midnight,

Try to hold your face before me.

 

Well, I want you to know, I just had to go;

I want you to know, we just had to grow.

 

And you're probably married now, kids and all,

And you turned into a grownup, female, stranger.

And if I was lying near you now,

I'd just have to fall.

 

Well, I never slept with you

Though we must have made love a thousand times.

For we were just young, didn't have no place to go,

But in the wide hills and beside many a long water

You have gathered flowers, and they do not smell for me.

 

Well, I want you to know, I just had to go.

I want you to know, we just had to grow.

So it's goodbye first love, and I hope you're fine.

 

Well, I have a sweet woman

Maybe some day to have babies by me, she's pretty,

Is a true friend of mine.[26]         

 

1967 год был, наверное, самым счастливым у Робина и Майка. В том году они вновь сошлись, весной записали и издали альбом, выведший их в число ведущих фолк-групп Британии, участвовали в турах по стране и имели неизменный успех, наконец, летом их пригласили в США на Ньюпортский фестиваль.

Среди фаворитов фестиваля были Пит Сигер, Боб Дилан, Джоан Баэз, Донован Литч, Джуди Коллинз, трио the Peter, Paul & Mary, блюз-роковый гитарист Майкл Блумфилд (Michael Bloomfield) и его друзья из the Paul Butterfield Blues Band, а сам фестиваль проходил под девизом: «Ньюпорт – оазис великолепной музыки и замечательных людей!». Incredible String Band с успехом выступили в Ньюпорте, открыв для себя Америку и, в свою очередь, открыв Америке себя. Робин и Майк услышали и увидели старых, но все еще великолепных блюзменов; исполнителей госпел (New York Baptist music); открыли для себя баллады и спиричуэлсы Багамских островов и их замечательного исполнителя гитариста-виртуоза Джозефа Спенса (Joseph Spence); познакомились со знаменитыми фолксингерами с Гринвич Вилледж и с такими же, как сами, молодыми рок-музыкантами, становившимися звездами.  

В свою очередь, к Incredible String Band приглядывались, прислушивались, Вильямсона и Херона цитировали, о них ходили слухи и домыслы, за их альбомом охотились и ждали нового. Калифорнийские и все прочие хиппи тотчас признали в них своих и жаждали встречи. Наверное, счастье было и в том, что рядом с Робином и Майком все это время находились их подруги – Ликорика и  Роза Симпсон (Rose Simpson). Все четверо смотрелись очаровательно эффектно. Обыкновенные стрижки и скромная одежда эдинбургско-глазговских времен ушли в прошлое. Они изменились столь же существенно, сколь существенно преобразилась их музыка. Лица Робина и Майка стали утонченными, взгляды выразительными, волосы длинными и ухоженными, наряды театрально-красочными. Ставя Природу в центр творчества, они и сами будто слились с нею душой и телом, став её частью. Словом, они были полны энергии, жизненного задора, их переполняли замыслы, им было все под силу…

В конце 1967 года музыканты приступили к записи своего самого известного и популярного альбома «The Hangman’s Beautiful Daughter» (Elektra, EUKS 7258).  Майк так прокомментировал это название: «The hangman is the past 20 years of our lives and the beautiful daughter is now». (“Палач” – это наша жизнь за прошедшие двадцать лет, а “прекрасная дочь” – то, чем мы живем сегодня).

А жили Робин Вильямсон и Майк Херон невинными воспоминаниями о прошлом, о своем детстве, и мечтой о будущем. Их  третий альбом, вышедший в 1968 году, представлял собой монументальное полотно, вобравшее столько разнообразия и многоцветия, что во всем этом не так-то просто разобраться. Впрочем, разбираться и не надо. Лучше слушать. Их неизменный продюсер Джо Бойд, создавший к этому времени собственную продюсерскую фирму Witchseason Production, утверждал, что нет в музыке такого, чего бы не смогли сделать Робин и Майк.

И действительно, неустанный поиск форм, звуков и смысла чувствуется в каждой песне нового альбома. Это уже и не песни, а своеобразные баллады в виде раг или раги, включающие баллады. В «Koeeoaddi There»[27] Робин пытается восстановить, казалось, навсегда ушедшее звучание своего детства и с помощью виртуозного голоса, органа и ситар добивается своего, так как, слушая песню, мы ощущаем соприкосновение и со своим детством, которое давно ушло вместе с дорогими и близкими людьми, с особенными запахами, воздухом, которым мы дышали, вместе с речкой и лугом, тропинками и деревьями, некогда нам родными, с домашними животными, собаками и кошками, знавшими и понимавшими нас и без которых дальнейшая жизнь казалась невозможной… Все это безвозвратно ушло, но оно сохранилось в памяти, которую мы не часто беспокоим, потому что возвращение к прошлому способно причинить боль. Робин Вильямсон отважился на «поиск утраченного времени», и если прислушаетесь к «Koeeoaddi There», то поймете, что он его нашел: для себя и для нас.  

 

…Born in a house where the doors shut tight,

shadowy fingers on the curtains at night,

cherry tree blossom head high snow,

a busy main road where I wasn't to go.

I used to sit on the garden wall,

say hello to people going by so tall:

hallo to the postman's stubbly skin,

hallo to the baker's stubbly grin.

Mrs Thompson gave me a bear,

Brigitte and some people lived upstairs.

Skating on happy valley pond!

Various ministers and guards stood around.

The ice was nice! Hallo the invisible brethren!

 

And there was a tent you played cards with the

soldiers in, don't worry we won't send anyone

                       after you! they screamed.

But me and Licorice saw the last of them one

                       misty twisty day

across the mournful morning moor motoring away,

singing: ladybird, ladybird what is your wish?

Your wish is not granted unless it's a fish,

your wish is not granted unless it's a dish,

a fish on a dish is that what you wish?..

 

… родился в доме, где  дверь плотно закрыта

И пальцев скользящие тени на занавесках в ночи,

В снежном цвету верхушка вишневого дерева,

Главная дорога перегружена – туда ни ногой.

Я садился обычно на стену сада

И с высоты здоровался с проходящими мимо:

Здравствуйте – небритому почтальону,

Здравствуйте – усмешке щетинистой пекаря.

Миссис Томпсон подарила мне медведя,

Бриджит и кто-то еще жили наверху.

 

Счастливо катанье на коньках по пруду, что в долине!

Разные священники и военные стояли по кругу.

Лед был что надо! Да здравствует Невидимое братство!

Там была палатка, в которой я играл в карты

С солдатами, «Не переживай, мы не будем за тобой                                                                   посылать!» кричали они.

Но я и Ликорика видели, как последний из них одним

Туманным, странным утром уезжал

Через печальную вересковую пустошь,

Напевая: «Божья коровка, божья коровка,

                       какое твое желание?

Твое желание сбудется, если ты мечтаешь о рыбке,

Твое желание исполнится, если мечтаешь ты  о блюде,

Рыба на блюде – это ли твоя мечта?..

 

«Вся песня сон, от начала до конца,  вспоминает Робин. Сон, положенный на музыку, имеет ту же логику, что и просто сон, который логикой не отличается. Там есть куски и кусочки ранние воспоминания об Эдинбурге и тому подобное. Это песня-коллаж с фрагментами сна и раннего детства».

Майк Херон постарался воспроизвести картины из своего детства в песне «Swift as the Wind» (Стремителен, словно ветер). Безудержность воображения мальчика в стремительности летящего, «как ветер… в свете тысячи солнц», стрижа. Он отчетливо видит образ храброго древнего воина, поражающего врага быстрым мечом, «на котором кровь вспыхивает так ярко… его глаза, они знают все, Все известно его глазам». Заботливая мать, которой не дано увидеть подобное, обеспокоена состоянием сына и пытается вернуть его к действительности: «… Нет такой земли – ночь повсюду… Нет крови, Никто не может знать все, мое дитя. Умерь свои фантазии… Для своего же блага…» Но увещеваниям матери мальчик не внемлет, он снова обращается к воину: «Seeing you again will be in your castle so fair» (Увидимся вновь в твоем замке прекрасном).

«The Minotaur's Song» (Песня Минотавра) Вильямсона, кажется, единственная песня, которая в музыкальном отношении выделяется на общем фоне альбома. Одна её сторона обращена к древнегреческой мифологии, вторая – к детскому восприятию мира. Даже такой монстр, как человек-буйвол, который повсюду сеет зло, может лишиться сна и заболеть… Но необязательно, что он решит отказаться от агрессивных привычек, а следовательно, за их никчемностью, и от своих рогов, которые мешают ему спать… 

…I live in a labyrinth under the sea,

Down in the dark as dark as can be.

I like the dark as dark as can be,

He likes the dark as dark as can be.

…Moo-o-o-o…

 

I’m strong as the earth from which I’m born.

He’s strong as the earth from which he’s born.

I can’t dream well because of my horns.

He can’t dream well because of his horns…

… A minotaur gets very sore,

His features they are such a bore,

His habits are predictable

Aggressively reliable…

 

… Я живу в лабиринте под морем,

В глубинах тьмы такой темной, какая только бывает.

Я люблю темноту такую темную,

            какая только может быть.

Он любит темень такую темную,

            какая только возможна…

            …Му-у-у-у…

 

…Я силен, как земля, что меня породила.

Он силен, как земля, что его породила.

Я не могу выспаться из-за своих рогов.

И он не может спать мешают рога...

 

…Минотавр серьезно болен,

Его лицо печальное,

Но привычки предсказуемы:

Он по-прежнему агрессивен…

 

А разве песня «Witches Hat», которую, несомненно, написал добрый  волшебник, не расскажет и о вашем детстве, разве не вернет его с помощью необыкновенной гармонии, непосильной слуху взрослого, когда Робин и Майк чуть слышно поют: …if I was a witches hat / sitting on her head like a paraffin stove / I’d fly away and be a bat / across the air I would rove?..

Прислушайтесь, как эти строки обволакиваются тихим звучанием гитар! «Ведьмина шляпа» еще одно обращение к ушедшему детству. Яркая детская фантазия-впечатление о ведьме и окружающем её волшебном мире, который, впрочем, по населяющим его существам и природе ничем не отличается от мира реального. Отличие лишь в том, какие они…

 

Certainly the children have seen them

in quiet places where the moss grows green.

 

Coloured shells jangle together,

the wind is cold, the year is old, the trees whisper together

and bent in the wind they lean.

 

Next week a monkey is coming to stay…

 

If I was a witches hat

sitting on her head like a paraffin stove,

I'd fly away and be a bat,

across the air I would rove,

 

stepping like a tightrope walker,

putting one foot after another,

wearing black cherries for rings.

 

Безусловно, дети их видят

В тихих местах, где зеленый мох произрастает.

Разноцветные раковины друг о друга бряцают,

Холодный ветер, древность времени, деревья шепчутся,

Гнутся на ветру и льнут к нему.

 

На следующей неделе обезьяна приедет пожить…

 

Если б я был шляпой ведьмы,

Сидящей на голове ее, словно парафиновая печка,

Я бы слетел с нее и стал летучей мышью,

Скитался б себе по воздуху,

 

Ступая как канатоходец

Переставляя одну ногу за другой,

Надевая вместо колец черные вишни.[28]

 

Мини-симфония «A Very Cellular Song» (Многоклеточная песня), длящаяся почти тринадцать минут и состоящая из нескольких песен, возможно, высшее достижение Майка Херона. Все в этой композиции впечатляет, но особенно когда Майк и Робин под аккомпанемент органа и прихлопы исполняют спиричуэлс «I Bid You Goodnight» (Я желаю тебе доброй ночи):

 

…Lay down my dear sister,

Won't you lay and take your rest,

Won't you lay your head upon your saviours breast.

And I love you but Jesus loves you the best.

And I bid you goodnight, goodnight, goodnight,

And I bid you goodnight, goodnight, goodnight.

One of these mornings bright and early and fine,

                Goodnight, goodnight,

Not a cricket, not a spirit going to shout me on.

                Goodnight, goodnight…

I go walking in the valley of the shadow of death.

                Goodnight, goodnight…

And his rod and his staff shall comfort me.

                Goodnight, goodnight…

Oh John the wine he saw the sign.

                Goodnight, goodnight…

Oh John say I seen a number of signs.

                Goodnight, goodnight…

Tell A for the ark that wonderful boat.

                Goodnight, goodnight…

You know, they built it on the land getting water to float.

                Goodnight, goodnight…

Tell B for the beast at the ending of the wood.

                Goodnight, goodnight…

You know it ate all the children when they wouldn't be good.

                Goodnight, goodnight…

I remember quite well, I remember quite well,

                Goodnight, goodnight,

I was walking in Jerusalem just like John.

               Goodnight, goodnight, goodnight...[29]

 

Слова и музыка к песне заимствованы у певческого семейства с Багамских островов the Pindar Family. Уже отмечалось, что во время поездки в Америку Вильямсон и Херон открыли для себя  баллады и спиричуэлсы Багам. Семья Пиндар, куда входили Эдит (Edit Pindar), её муж Раймонд (Raymond Pindar) и дочь Женева (Geneva Pindea), часто пели под аккомпанемент гитариста и певца Джозефа Спенса; и один из их самых известных спиричуэлсов «I  Bid You Goodnight». Песня вошла в сборник «The Real Bahamas. In Music and Song», изданный в 1966 году на лэйбле Nonesuch (H 72013).

 

…Остановимся подробнее на истории создания лэйбла, так как он всё же имеет некоторое отношение к нашим героям. Дело в том, что Nonesuch был задуман в 1964 году не кем иным, как Джеком Хольцманом, шефом Elektra, и стал воплощением его давней мечты издавать старинную классическую музыку, как он считал, мало известную в Америке. Своим изыском Хольцман хотел перещеголять конкурентов из Vanguard, издававших, кроме фолксингеров, каталог классической музыки. Для осуществления проекта Хольцман побывал в Лондоне, провел много часов в магазине «Gramophone», отбирая нужные пластинки, после чего выкупил права на издание семи из них (по 500 долларов за каждый). Это была музыка Ренессанса и Барокко, концерты Баха, Генделя, Альбинони… Вернувшись в США, Хольцман приступил к их изданию, назвав свой новый лэйбл Nonesuch. Первые выпуски имели успех, и вскоре Хольцман оказался в Париже, где заключил контракт с шефом главной сокровищницы старинной музыки – Club de Livre и Club National du Disque – на выпуск двадцати отобранных альбомов, заплатив за это 10.000 долларов. Так что старинная европейская музыка стала более доступной в США, благодаря шефу Elektra.

Еще одно достижение Джека Хольцмана – издание электронной музыки. В 1965 году Хольцман и его компаньоны раскопали в Лос-Анджелесе большую коллекцию первых синтезаторов Хаммонда, сделанных еще в тридцатые. На самом грандиозном из них – Novachords, имевшем 169 труб и весившем четверть тонны, была произведена запись для «коробки» «The Nonesuch Guide to Electronic Music» (HC 73018), состоящей из двух дисков. Музыка настолько пришлась кстати, что пластинки тотчас стали популярными, вошли в американские чарты и продержались там довольно долго. Хольцман и его коллеги убеждены, что именно это издание открыло  электрооргану двери в поп-музыку.

Старинной музыкой и первыми синтезаторами Джек Хольцман не ограничился. В 1965 году он решает издавать еще и серию народной музыки (Explorer Series), включающую фольклор разных стран и континентов. Следуя примеру Мозеса Эша (Moses Asch) и Folkways Records, издавших в 1964 году альбом «Bahaman Ballads & Rhyming Spirituals»(FS 3847), Хольцман засылает продюсеров Питера Сигель (Peter K.Siegel) и Джоди Стешер (Jody Stecher) на  Багамские острова, где в июне 1965 года они записали гитариста Джозефа Спенса и других местных музыкантов, в том числе семейство Пиндар. Эдит, Раймонд и Женева Пиндар исполнили потрясающие спиричуэлсы – «We Will Understand it Better By and By», «Great Dream From Heaven» и «I Bid You Goodnight». В примечаниях к вышедшему альбому о последнем сказано кратко: «One of the most beautiful songs in the English language – if not in the world» (Одна из самых красивых песен на английском языке, а может, и вообще – во всем мире!) Конечно, имея дело с живыми музыкантами, да еще в экзотической местности, фольклористы подпадают под их обаяние, но, слушая пластинку с  шестнадцатью песнями, вобравшими, кажется, все корни рок-н-ролла, трудно вообще подыскать какие-то выражения. Представляю, какое впечатление должен был произвести альбом «The Real Bahamas» на Робина Вильямсона и Майка Херона, на всех прочих молодых белых музыкантов. Кстати, свою версию «I Bid You Goodnight» в 1968 году представили the Grateful Dead, только у них она называется «And We Bid You Goodnight».

 

…Теперь вернемся к Incredible String Band и к их мини-симфонии «A Very Cellular Song». Если одна часть композиции Херона, включающая мотивы далеких Багам, повествует о макромире, то другая часть, открывающаяся шепотом: Amoebas are very small (фразу произносит Ликорика), погружает в микромир:

 

Oh-ah-ee-oo, there's absolutely no strife

                       living the timeless life.

I don't need a wife

                       living the timeless life.

If I need a friend I just give a wriggle,

Split right down the middle,

And when I look there's two of me,

Both as handsome as can be.

Oh, here we go slithering, here we go

            slithering and squelching on.

Oh, here we go slithering, here we go

           slithering and squelching on.

Oh-ah-ee-oo, there's absolutely no strife

                        living the timeless life…   

 

… если жизнь бесконечна,

          то нет борьбы.

Мне не нужна жена,

          если жизнь без конца.

Если гложет тоска по дружбе – то я обернусь,

Пополам разделюсь.

Посмотрю – два меня,

Оба прекрасны насколько возможно.

О, вот мы пойдем, скользя, вот мы пойдем,

            скользя и хлюпая,

О, вот мы скользим, вот мы скользим и хлюпаем…

 

Каждый, кто пишет об альбоме «The Hangman’s Beautiful Daughter», непременно перечисляет набор инструментов, использованных музыкантами. И дело не в том, что этот набор внушителен и экзотичен, а в том, что каждый инструмент точно подобран для той или иной творческой задачи. Оказывается, ситар, волшебный, божественный инструмент из далекой Индии, более всего способен переносить во времени и в руках мастера дарит удивительное звучание того, что когда-то уже с нами было, хотя до этого мы, возможно, никогда ситар не слышали. Так что не путанные теории о реинкарнации, а звуки ситара пробуждают в нас странные чувства и убеждают в том, что еще до рождения с нами уже нечто происходило. А низкое, пульсирующее звучание органа Хаммонда, тихие голоса певцов и впрямь погружают в мир амеб, инфузорий- туфелек, столь увлекательный, таинственный, но… В действительности Майк и Робин рассказывают о мире, в котором живут сами и в котором живем мы, нередко становясь микроорганизмами, и, подобно амебам, «скользим и хлюпаем».

Кроме ситар и органа, музыканты использовали гитары, гимбри, оловянные свистки, индийскую флейту и флейту пана, уд, мандолину, еврейскую арфу (jewish harp), водную арфу (water harp), наконец, просто арфу, дульцимер и цитру, клавесин и инструмент под названием chahanai. К этому арсеналу добавим голоса Вильямсона и Херона, которые по отдельности и вместе (как в песне «Swift as the Wind») всегда оставались в центре композиций. Не сбрасываем со счетов и мастерство Джо Бойда и Джона Вуда, которое позволило  им оперировать с треками. 

Самое активное участие в записи альбома приняла Долли Коллинз (Dolly Collins). Она не только играла на клавесине и своем коронном пайп-органе, но и аранжировала самые насыщенные и сложные композиции Робина Вильямсона – «Waltz of the New Moon» и «The Water Song», а аранжировки Долли всегда были ее сильной стороной[30].

 

Water, water, see the water flow!

Glancing, dancing, see the water flow!

O, wizard of changes, water, water, water,

Dark or silvery mother of life.

Water, water, holy mystery heavens daughter…

 

Вода, вода, смотри, как течет вода!

Блестит, танцует, посмотри на водный поток!

О, колдунья перемен, вода, вода, вода,

Мать жизни цета потемневшего серебра.

Вода, вода, дочь святых, загадочных небес…

 

На этом сотрудничество Incredible String Band с Долли не закончилось. Осенью того же года Робин и Майк приняли участие в записи потрясающего альбома Ширли Коллинз «The Power of the True Love Knot» (1968, Polydor, 583 025). Кроме Ширли, важным действующим лицом была Долли с её знаменитым портативным органом. Для Робина и Майка это была счастливая возможность ближе познакомиться с великой певицей и с английской песней.

«Долли уже сделала некоторые аранжировки, до того как они приехали в студию, вспоминает Ширли Коллинз. И уже в студии Робин и Майк продолжили обрабатывать музыку. Они импровизировали, и то, что получилось, – это нечто шероховатое, но это настоящая работа!»[31]

Вильямсон и Херон аккомпанировали Ширли в песне «Richie Story», которую аранжировала Долли. Робин изящно постукивал японскими палочками (Japanese sticks) и подыгрывал на оловянных свистках, а Майк поддерживал Ширли и пайп-орган Долли индийскими цимбалами (Indian finger-cymbals) и формировал африканским барабаном старинный северноевропейский ритм. В ирландской песне «Seven Yellow Gipsies» Майк и Робин аккомпанировали, как того требует традиция, прихлопами в ладоши. Но самое необыкновенное звучание было достигнуто соединением заоблачного голоса Ширли с пайп-органом Долли и индийской флейтой Робина – в «The Maydens Came».

     

 

Кроме «The Hangman’s Beautiful Daughter», который даже попал в британские чарты (пятое место), в 1968 году у Incredible String Band вышел еще и двойной альбом – «Wee Tam & the Big Huge» (Elektra, EKL 4036/7). (В США и в английских переизданиях он выходил двумя отдельными альбомами.) Звукозаписывающие сессии в апреле, июне и июле проводил все тот же Джон Вуд всё  в той же лондонской Sound Techniques Studio.

Поклонник Робина Вильямсона и Майка Херона не разочаруется, прослушав этот альбом, но, избалованный «The 5000 Spirits…» и «The Hangman’s Beautiful Daughter», он не отыщет в нем прежнего стремления к неизвестному и, следовательно, не найдет ожидаемых открытий. Обнадеженный олд-таймом «Long Cabin Home In the Sky»; энергичным, в стиле джаг-бэнд, «Ducks on a Pond»; поистине грузинским многоголосием в «The Mountain of God» и шедевром Вильямсона «Lordly Nightshade», он только в будущем поймет, что последней песней двойного альбома – «The Circle is Unbroken» (Неразомкнутый круг) Робин и Майк фактически с ним прощаются. Оттого  голос Вильямсона столь одиноко-жалобный, а орган Херона нескрываемо печален…

 

Seasons, they change while cold blood is raining,

I have been waiting beyond the years,

Now over the skyline I see you're traveling –

Brothers from all time-gathering here.

Come let us build the ship of the future

In an ancient pattern that journeys far.

Come let us set sail for the always island

Through seas of leaving to the summer stars.

 

Seasons, they change, but with gaze unchanging,

O, deep eyed sisters, is it you I see?

Seeds of beauty ye bear within you

Of unborn children glad and free.

Within your fingers the fates are spinning

The sacred binding of the yellow grain.

Scattered we were when the long night was breaking,

But in the bright morning converse again[32].

           

Если 1967 год был в карьере Incredible String Band самым удачным и даже счастливым, то 1969 год оказался не просто неудачным, этот год стал их концом… нет-нет, не потому, что музыканты бросили музыку, ушли в личную жизнь, испарились, исчезли. Если бы так – было бы еще ничего. Все оказалось гораздо хуже. Они продолжали выступать, издавая альбомы один за другим… Только теперь их трудно было узнать…

 

…Всякий художник – слова, звука или цвета – занимается делом не только трудным, приятным и радостным, но и довольно жестоким. Почему жестоким? Потому что жестокой будет оценка его труда нами, скромными и безымянными обывателями, потребителями его таланта. Какое дело нам купившим книгу, пластинку, диск, сидящим в партере или пришедшим на вернисаж до причин, по которым тот или иной мастер не смог обеспечить нам радость новой встречи с собой? Что нам до того, что он был болен, не был «в форме», что случилось несчастье с ним самим или с кем-либо из его близких? Какое нам дело до того, что его не посетила Муза, оставило вдохновение или покинуло Провидение, которое до сих пор ему сопутствовало? Что нам до его телесных метаний и душевных страданий, когда только смерть художника, и лучше всего страдальческая, может извинить его и даже умножить славу? Каждый человек – незаменим и неповторим! Но в профессиональном отношении мы вполне заменимы. Можно заменить великого хирурга невеликим, выдающегося конструктора средним, замечательного тренера тренером послабее, а хорошего булочника булочником плохим. Но эти замены, пусть лучшего на худшего, вполне возможны, и, если задуматься, мы живем среди таких замен, негодуя по поводу неудачной операции, плохого автомобиля, бездарного футбола, невкусного хлеба… Но все это, пусть ужасное и трудно переносимое, все же существует, оно не перестает быть. Так или иначе оно произведено на свет теми, кто пришел на замену… Кроме того, бывают замены и удачными, и мы рады им… Но кто заменит художника? Вот он, сидя в тиши, рисует, сочиняет, воображает, придумывает, чертит, ваяет… И если у него по каким-то причинам не получится – мы о том даже не узнаем. Потому что не придет к нему никто, даже худший из худших, с тем чтобы заменить. Но если у художника «получится» – мы  будем тут как тут! Мы старые и новые обыватели, счастливые потребители и ценители всего дурного и хорошего, всечасно занятые карьерой и бытом, в беспечные минуты «благородного досуга» (выражение Аристотеля) позволим себе труд оценить того или иного художника и вынесем приговор, который утвердит его на века, на годы, на часы… или низведет в пропасть забвения, перед тем изрядно раздосадовав нас или рассмешив… И что нам может бросить в ответ такой художник, кроме как бессмысленные и избитые фразы о скудоумии толпы, о нашем невежестве, о недопонимании и незнании нами тонкостей и нюансов высокого искусства? Ничего. Он еще только сможет проклясть нас на страницах своей книги, на полотне или в партитуре своего сочинения, но даже и самому этому проклятию мы – обыватели и потребители – вынесем приговор и дадим оценку. Пусть не в ту самую минуту, пусть спустя годы, десятилетия или даже века, но вынесем и утвердим! И, скажите, кому из великих мы такой оценки не дали? Есть ли таковой? И если кто-то еще нами не оценен по достоинству или даже вовсе остался незамечен, то только потому, что не пришел еще его час… Вот почему занятие искусством, тем более таким, как музыка, – занятие жестокое и бескомпромиссное. И чем ближе, любимее и дороже нам художник, тем мы пристрастнее прислушиваемся к нему, тем в меньшей мере склонны прощать ему компромиссы и слабости…            

 

Вернемся в самый конец шестидесятых, в 1969 год, к тому времени, когда Робин Вильямсон и Майк Херон находились в зените славы и их почитатели ждали от них новых откровений.

В том году Incredible String Band участвовали в Вудстокском фестивале. Увы, их участие не было отмечено как событие. Правильнее сказать, что они не были замечены вовсе. Возможно, потому, что их выступление не было издано на тройном альбоме «Woodstock»; может, из-за того, что они не попали в документальный фильм о фестивале; а может, потому, что их выступление, запланированное на первый вечер, перенесли из-за дождя, который сломал все планы организаторов и участников. В одном из очерков я прочел, что Incredible String Band выступали вслед за Creedence Clearwater Revival, а после Джона Фогерти (John Fogerty) и К° акустических музыкантов можно разве что видеть. Робин Вильямсон, отвечая на вопрос о неудаче в Вудстоке, утверждал, что таковая  случилась из-за того, что у группы в это же самое время был тур по Штатам и музыканты устали. Кроме того, по словам Робина, их неправильно информировал о предстоящем фестивале Джо Бойд, сказав, что это будет небольшой провинциальный фестивальчик… В любом случае, они исполнили несколько вещей и покинули Вудсток бесславно. Причина их неудачи в Вудстоке мне видится в следующем.

Во-первых, фестиваль получился действительно отчасти провинциальным: он оказался неудачным для целого ряда музыкантов, включая Дженис Джоплин (Janis Joplin), Джими Хендрикса и тех же Creedence. Виноваты погода, организаторы и… время. Последнее – главное! Время фестивалей кануло. Вудсток был завершающим аккордом эпохи, и, если обычно комом выходит «первый блин», в данном случае таковым получился последний, хотя организаторы, потратившие кучу денег, сделали все, чтобы в истории рока фестиваль остался как самый значительный. Так что не станем в этом разубеждать.                    

Во-вторых, прошло время и самих Incredible String Band. Прошло едва начавшись. О том, что неудача в Вудстоке не досадное недоразумение, свидетельствует их выступление на фестивале в Филадельфии (Philadelphia Folk Festival), состоявшемся спустя несколько дней после Вудстока. Робин, Майк и их неизменные подружки спели восемь песен, явив бледную тень музыкантов, всего за год до того подаривших нам «The Hangman’s Beautiful Daughter». Произошел тот самый случай, когда цитируют Наполеона: «От великого до смешного – один шаг». Как могли допустить это Робин Вильямсон и Майк Херон? Как можно столь поверхностно отнестись к олд-тайму «Black Jack Davy», да еще в Америке, где все еще играли  мастера вроде New Lost City Ramblers?[33]

Несведущий слушатель может допустить, что Incredible String Band группа студийная, опекаемая такими ассами, как Джо Бойд и Джон Вуд. Но мы-то знаем, что это не так. Робин и Майк сценические музыканты, сформировавшиеся в клубах и пабах Шотландии, способные выступать в любой аудитории, хоть  на кухне, в какое угодно время, и сессии в Челси, с единственным микрофоном, – тому подтверждение. Возвращаясь к этим замечательным сессиям,  вновь задаешься вопросом: как можно было оставить в архивной пыли такие вещи, как «Frutch», «All Too Much For Me», «Take Your Burden To the Lord» или «Lit it Shine On» напомню, они были изданы только в 1997 году, и вытащить на свет убожества вроде «Big Ted» из столь же убогого альбома «Changing Horses» (1969, Elektra, EKS 74057)? Кстати, продюсером и звукорежиссером альбома были все те же Бойд и Вуд, так что не в них дело.

Еще одна причина, о которой следует сказать особо, это наркотики, к которым пристрастились музыканты. К концу шестидесятых это явление стало повальным в рок-среде, и я не берусь назвать хотя бы кого-то, кто бы не употреблял «кислоту». Так называемый «психоделический рок» именовался еще и как acid-rock, то есть «кислотным роком». Признанной цитаделью движения была Калифорния и Сан-Франциско, куда в то время съезжались тысячи рок-групп, десятки тысяч музыкантов и сотни тысяч их поклонников со всего мира. Поскольку у «детей цветов» в особом почете была флора – кусты, деревья и цветы, отождествлявшиеся с левыми идеями, пацифизмом и сексуальной революцией, то редкая группа, издавая очередной альбом, обходилась без их изображений на конверте. Это был своеобразный сигнал для «своих». Разумеется, Робин Вильямсон и Майк Херон, с их восточными и североафриканскими исканиями, с гипертрофированным восприятием детства, с любовью к деревцам, зверушкам и даже к амебам, тотчас были приняты за «своих». Более того, их музыка, равно как и таинственные тексты, лучше всего подходила для медитации, а внешний вид музыкантов не оставлял сомнений, что они – новоиспеченные гуру. В среде хиппи никому в голову не могла прийти мысль, что музыка Incredible String Band не является результатом воздействия наркотиков, а чистейший продукт их необыкновенного таланта.

Через много лет Робин вспоминал:

«Я не увяз в шестидесятых, но психоделия предполагала намного больше чем только наркотики. Считаю, что она проявилась в мире довольно определенным способом. Много доброго осталось от того времени: экология, права человека, осознание того, что мы должны повернуться лицом к Земле и друг к другу. Атрибуты, вероятно, остались  на обочине, но идеи все еще хороши и  важны,  как никогда прежде».

 

 

Творчество Робина Вильямсона и Майка Херона, равно как и опыты американца Сэнди Булла, доказывает, что так называемая «психоделия» не является  результатом употребления наркотиков, она не плод болезненного воображения, а результат смелого синтеза  разных музыкальных культур, прежде всего Востока и Запада. Робин и Майк соединили ирландские и шотландские традиции с североафриканским городским фольклором, индийской рагой, чикагским блюзом, олд-таймами и традиционной музыкой Багам. За их плечами была уникальная школа Британских фолк-клубов и энергия беспрецедентного творческого взрыва, каковым являлось послевоенное Фолк-Возрождение. Вот почему в их руках инструменты звучат столь выразительно и проникновенно. Можно сказать, что Робин и Майк обладали тайной власти над ними.

Но как только сами музыканты оказались во власти «кислоты», они эту тайну утратили[34]. Безвозвратно! Приведу высказывание Ширли Коллинз:      

«Робин Вильямсон однажды сказал Долли, с которой они часто спорили о наркотиках: “Ты не увидишь дерево, пока не примешь наркотик”. Долли тогда рассердилась. Она ответила, что это глупости, что она видит деревья, очень их любит и ей для этого не нужны наркотики».[35]

Разговор этот происходил в конце 1968 – начале 1969 года, рокового для Incredible String Band, как показали вудстокский и филадельфийский фестивали, а также вымученный «Changing Horses», с электрической гитарой Майка и невесть для чего приглашенным басистом…

Вышедший следом «I Looked Up» (1970, Elektra 2469 002) разочарования лишь умножил. Чего только стоят электронная «The Letter» или «This moment» с девичьими подпевками!..

Увы, на этом наши герои не остановились. Вильямсона все больше увлекали замысловатые театральные постановки, с пантомимой и клоунадой, которую обеспечивала танцевальная группа Stone Monkey друзья Робина из организованной им коммуны. Их десятидневное шоу в Нью-Йорке и Лондоне «Surreal Parable in Song and Dance»   продолжилось кошмарным двойным альбомом «U» (1970, Elektra 2665 001), а также вышедшим следом «Be Glad For the Song Has No Ending», ответственность за который разделяет с музыкантами уже не Elektra, а Island (ILPS 9140). Понятно, что Джо Бойду подобные эксперименты не нравились.     

Не нравилось все это и Майку Херону. Между ним и Вильямсоном усилились противоречия. Майка прельщала карьера звезды рока, а Робин, пресытившись театральными опытами, стал удалялся к корням «кельтской» музыки. Кроме прочего, эти противоречия выразились в сольных альбомах: у Майка – «Smiling Men With Bad Reputation» (1971, Island,  ILPS 9146), у Робина – «Myrrh» (1972, Island, Help 2).

Херон привлек к работе множество известных музыкантов - Саймона Никола (Simon Nicol), Дэйва Пегга (Dave Pegg), Ричарда Томпсона (Richard Thompson), Дэйва Мэттакса (Dave Mattacks),  Гэрри Конвэя (Gerry Conway), Пата Дональдсона (Pat Donaldson), Тонни Кокса (Tonny Cox), Джона Кейла (John Cale), Даду Паквана (Dudu Pukwan), рок-группу Tommy & the Bijoux, а также  целый ансамбль африканских музыкантов.

С Вильямсоном была только жена Жанет (Janet Shankman-Williamson). Еще на двух треках ему помогал клавишник Стен Ли Бэттонс (Stan Lee Battons), и на одном  барабанщик Гэрри Конвэй (Garry Conway). Робин играл на дюжине инструментов, ему также принадлежат все вокальные партии, причем песню «Rends-moi Demain» он спел по-французски. Альбом «Myrrh» – попытка синтеза «музыки кельтов» с музыкальными культурами других народов.

Incredible String Band еще выпускали альбомы и гастролировали, в то время как персонально Майк и Робин уже шли каждый своей дорогой. Наконец, в мае 1974 года, дуэт распался формально. Майк Херон, влекомый электронной мощью, создал соответствующую группу, а Робин Вильямсон, разочарованный засильем в роке дельцов, на время отошел от музыки, переехал в Калифорнию и стал беллетристом. Возможно, это лучшее, что он сделал в семидесятые…[36]

 

I was a young man back in the 1960s.

Yes, you made your own amusements then,

For going to the pictures;

Well, the travel was hard, and I mean

We still used the wheel.

But you could sit down at your table

And eat a real food meal.

 

But hey, you young people, well I just do not know,

And I can't even understand you

When you try to talk slow.

There was one fellow singing in those days,

And he was quite good, and I mean to say that

His name was Bob Dylan, and I used to do gigs too

Before I made my first million.

 

That was way, way back before,

before wild World War Three,

When England went missing,

And we moved to Paraguayee.

But hey, you young people, I just do not know,

And I can't even understand you

When you try to talk slow.

 

Well, I got a secret, and don't give us away.

I got some real food tins for my 91st birthday,

And your grandmother bought them

Way down in the new antique food store,

And for beans and for bacon, I will open up my door.

But hey, you young people, well I just do not know,

And I can't even understand you

When you try to talk slow.

Well, I was a young man back in the 1960s.[37]

 


Примечания

[1] Джек Керуак (Jack Kerouac, 1922-1969), американский писатель, родился в городе Лоуэлл (Lowell), Массачусетс. Был главным хроникером поколения битников «beat generation», он же и автор данного термина, обозначившего социальное и литературное движение 1950-х. После непродолжительного обучения в Колумбийском Университете (Columbia University) прославился, благодаря непринужденности и нетрадиционности своей прозы, в особенности романа  «На дороге» (On the Road,1957). После успеха этой работы Керуак написал серию тематически и структурно похожих романов, включая «Бродяги Дхармы» (The Dharma Bums) и «The Subterraneans» (оба вышли в 1958), «Doctor Sax» (1959), «Lonesome Traveler» (1960) и «Big Sur» (1962). Его свободно структурированные автобиографические работы отражают жизнь скитальца, наполненную теплыми, но бурными отношениями и глубоким социальным разочарованием, притупляемым с помощью наркотиков, алкоголя, мистицизма и язвительного юмора.

 

[2] О Томе Пэйли и группе the New Lost City Ramblers см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.203-212. 

 

[3] Дом Сесила Шарпа (Cecil Sharp House) – здание в Камдене (Лондон), где с тридцатых годов размещается Общество Английского Народного Танца и Песни (the English Folk Dance and Song Society). Подробнее об истории этого уникального заведения см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1. С.22-25.

 

[4] Боб Дилан впервые прибыл в Англию как раз в декабре 1962 года, и одним из его первых лондонских адресов было именно кафе «Troubadour».

 

[5] В некоторых источниках утверждается, будто участие Палмера и Вильямсона в эдинбургском фестивале относится к 1962 году, что неверно.   

 

[6] О the Dubliners см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.64-73; об Asher Hall –  на стр.68-69 того же издания.  

 

[7] Фэтс Домино (Antoine “Fats” Domino, 1928), пианист, певец, представитель новоорлеанской ритм-энд-блюзовой школы и стиля «буги-вуги» (boogie-woogie piano style), один из наиболее значимых и популярных рок-н-ролльщиков всех времен.

 

[8]   См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.226-229.

Уже в процессе написания этого тома я узнал, что у Хольцмана вышла книга: Follow the Music: The Life and High Times of Elektra Records in the Great Years of American Pop Culture. Jac Holzman, Gavan Daws (Paperback - August , 2000).  Благодаря интернет-магазинам, книга вполне доступна.

 

[9] В свое время услыхав только что изданные альбомы Корнера, Рэя и Гловера, музыканты начинающих тогда рок-групп the Love и the Doors заявили, что хотят быть записанными и изданными только на Elektra.

 

[10] Вокруг выступления Дилана на ньюпортском фестивале в 1965 году  ходит много слухов и домыслов. Со временем исследователи пришли к выводам, что возмущение от трансформации Дилана из фолк- в рок-музыканта было не таким уж всеохватывающим: небольшая часть публики действительно свистела и ругала певца во время его выступления, но в основном возмущение касалось неудачной работы звукооператоров. Голос Дилана попросту не был слышен публике, чем она и возмущалась. Впоследствии пуристы, или борцы за чистоту фолка, раздули миф о возмущении публики в Ньюпорте, так что все последующие выступления Дилана с рок-группой непременно вызывали возмущение части зала. Это проявилось и во время его тура по Британии в мае 1966 года, о чем см. в последующих примечаниях. 

 

[11] В сборник вошли ранние и нигде более не публиковавшиеся песни групп  Lovin’s Spoonful и Paul Butterfield Blues Band, фолксингера Тома Раша, белого блюзмена Эла Купера (Al Kooper), а также английского временного образования – the Powerhouse, с Эриком Клэптоном во главе.    

 

[12] Эти треки вошли в тот самый сборник – «What’s Shakin’» – продюсером которого был Бойд. Сами же Lovin’ Spoonful предпочли издаваться на вновь созданном лэйбле Kama Sutra.

 

[13] «October Song», (Песня Октября) by Robin Williamson. (Перевод Светланы Брезицкой.)

Я спою тебе песню Октября,

Эту песню песней.

Слова и мелодия – не мои:

Это радость и горе их породили.

 

У моря –

Шиповник чернеет в безмолвии вечера,

Птицы залетают за солнце,

С ними улечу и я.

 

Опавшие листья – украшение земли –

Постигли искусство умирания

И покидают с радостью свои добрые золотые сердца,

Перерождаясь в оттенках алого.

 

Вот на землю опускается утро,

И голод влечет меня  к дому,

В душе моей я переплываю моря,

А сосны хохочут зеленым смехом.

 

Стремясь отыскать свое счастье,

Избрал я путь удовольствий,

Но в глубине сердца мне открылась истина,

И это – величайшее сокровище.

 

Ибо правители любят творить законы,

А бунтари – их нарушать,

А бедным священникам нравится расхаживать в цепях,

А Господу – оставлять их.

 

Мне повстречался человек по имени Время,

Он молвил: «Я должен всё время идти»,

Но сколько это уже длится –

Я никогда не узнаю.

 

Иногда я хочу убить Время,

Иногда – когда боль в сердце.

Но каждый раз я лишь иду тропинкой,

Которую оно мне выбирает. 

 

[14] «When the Music Starts to Play» (Когда зазвучит музыка), by Mike Heron. Перевод Светланы Брезицкой.

 

Всю мою жизнь недолгую

            счастье и печаль ко мне являлись парой.

В потоках нежного, теплого ветра

            сквозь бури – на крыльях любви

Песня жизни меня выносила.

 

Когда начинает звучать музыка,

          пусть я буду рядом,

Когда зазвучит музыка,

          я так хочу быть там.

О, разве не чувствуете, как высоко парит

            мое сердце, когда я слышу эту музыку?

Когда она зазвучит, позвольте мне

            быть рядом.

 

Когда холодная ладонь печали

            опускается на плечо

И толкает в ледяную воду – на смерть,

Меня с улыбкою, на бережных

            руках выносит – Музыка.

Заслышав её звуки, быстрее бьется сердце.

         Тогда я счастлив!

 

[15]  Барни МакКенна (Barney MacKenna), ирландский банджоист, участник группы the Dubliners. Эрик Дарлинг (Erick Darling), американский банджоист, одно время участник the Weavers (он заменил Пита Сигера) и организатор трио the Rooftop Singers. Оба – банджоисты-виртуозы мирового уровня. Дарлинг, возможно, непревзойденный.

 

[16] Ширли и Долли Коллинз, при поддержке портативного органа, а также клавесина Кристофера Хогвуда (Christopher Hogwood) и скрипки Адама Скипинга (Adam Skeaping), превратили «God Dog» в барочную пьесу, которая всегда нравилась её автору. Песня вошла в альбом «Anthems In Eden» (1969, Harvest SHVL 754). В 1979 году Робин говорил об этом:

«Я думал, что это будет очень подходящая песня для Ширли, потому что  всегда любил ее голос. Он у неё очень естественный. Я могу сказать, что она - одна из моих любимых английских певиц. Думаю, что её голос действительно подходит для такого рода южной английской мелодии, потому что “God Dog” является этакой невинной  детской песней. Да я и не знал кого-либо еще, способного ее спеть».

А то, во что превратил «Lover Man» Эл Стюарт, – лучше не слышать вовсе и его, в целом неплохой, дебютный альбом «Bed-Sitter Images» (CBS BPG 63087) – начинать прослушивать сразу со второго трека. В данном случае пропасть между оригиналом и версией – непреодолимая. 

 

[17] «God Dog», by Robin Williamson. Перевод Светланы Брезицкой.

 

Эта собачка – мой щенок,

Она чудная, как деревья,

Коричневая, как гора,

И белая, словно морской ветерок.

Она ходит по воде

Безо всяких ботинок.

Ее глаза так прекрасны,

Как музыка флейты.

 

Она не станет чистить трубы,

Не соберет зерна.

Но все равно: она – лучшая собачка

Из всех, что рождались на свет.

 

Я поселилась в долине,

Средь холодных, грубых скал.

Но в моем сердце со мною

Она говорит голосом нежных холмов.

Когда я просыпаюсь

И готова играть –

Она смеется без смеха,

Приветствуя солнце.

 

Она не научится говорить

И не потерпит ничьих насмешек.

Но это лучшая собачка

Из всех, что рождались на свет.

 

Духи воды пожелали,

Предложив взамен волшебное кольцо,

Купить мою собачку,

Чтоб она учила бедолаг-королей.

Кольцо – у меня на пальце,

Собачка бежит за мной следом:

Водяные дворцы

Ей совсем не по душе.

 

Пока не летает как следует

И не играет хорошо на рожке,

Но, правда, это лучшая собачка,

Из всех, что рождались на земле.

 

* «Изюминка» названия заключена в его особенности: GOD – это DOG, если читать с конца! Так что это – маленькая шутка, но и нечто большее. Эта собака мистическая и волшебная, она может делать замечательные вещи, но всегда преисполнена доброты и верности. (Комментарий Ширли Коллинз).

 

[18] Саймон Постума (Simon Posthuma), Марийке Когер (Marijke Koger) и Джосье Лигер (Josje Leeger), датские дизайнеры, разрабатывавшие одежду и эмблемы; имели свой магазин в Амстердаме под названием Trend. Со временем Саймон и Марийке увлеклись восточной музыкой, много путешествовали и очутились в Лондоне, где их дизайнерские качества пришлись кстати. Они разработали дизайн одежды и оформление пластинок для таких звезд рока, как Hollies и Cream. В 1967 году они сошлись с музыкантом Барри Финчем (Barry Finch), вызвали из Амстердама свою старую коллегу Джосье Лигер и образовали группу the Fool, в честь известной песни Beatles «Fool on the Hill». Это было своеобразное художественно-музыкальное образование, наиболее известной акцией которого стало сотрудничество с битловской фирмой Apple и оформление в сентябре 1967 года пресловутого магазина (Apple Boutiques) на углу Baker Street и Paddington Street, причем в тонах и стиле обложки Incredible String Band. Они, конечно, не лазали с кистью по стенам четырехэтажного дома, а только сделали эскизы, которые воплотила дюжина нанятых ими студентов. В дальнейшем они не только разрабатывали обложки альбомов и рисовали постеры, но и пели. В 1969 году the Fool записали и издали сначала сингл, а затем и полноценный альбом с одноименным названием (Mercury, SMCL 20138). Не исключено, что именно они придумали наряд для Робина Вильямсона и Майка Херона.

 

[19] The Holy Modal Rounders возникли в 1963 году в недрах Гринвич Виллидж и считаются одной из первых групп так называемого нью-йоркского андерграунда (America’s first truly underground group). На начальном этапе это была даже не группа, а дуэт, состоявший из Питера Стэмпфела (Peter Stampfel), игравшего на фидле и банджо, и Стива Вебера (Steve Weber), гитариста и вокалиста. В январе 1964 года на лэйбле Prestige Folklore вышел их первый альбом (FRLP 14031), представляющий собой смесь олд-таймов и блюграсс, но с необычной (скорее шокирующей) для своего времени трактовкой. А спустя три года Holy Modal Rounders, к которым прибавились сразу три музыканта, записали третий по счету альбом – «Indian War Whoop» (ESP-DISK, 1068), от начала до конца представляющий поток психоделического воображения,  который не всякий гурман выдержит. Кажется, у Incredible String Band нет большего антипода.    

 

[20] Имеется в виду тысячачетырехсотстраничная All Music Guide to Rock: the experts’ guide to the best recordings in rock, pop, soul, R&B, and rap / edited by Vladimir Bogdanov, Chris Woodstra, Stephen Thomas Erlewine / San Francisco, CA, 2002. 

 

[21]  Мальчику прислужнику. Квинт Гораций Флакк. Избранная лирика. Пер.и коммент. А.П.Семенова-Тянь-Шанского, Л., 1936. С.57.

 

[22] «Painting Box» (Сундук с красками), by Mike Heron. Перевод Св. Брезицкой.

 

Разбужен утром твоих глаз, пробившимся сквозь тени,

Оставившим лишь след от сумеречного сна,

Я шепчу каплям дождя, что играют на моем окне,

Говорю им ласково, что сейчас не время плакать.

 

Ведь где-то в душе моей есть сундук с красками,

Там найдешь любой цвет, это правда.

Совсем недавно, заглянув в этот сундук,

И, кажется, подобрал цвета самой тебя.

 

Пятничным вечером я скучно бреду сквозь

                        этот черный город –

Вдали от мира, которому принадлежу.

Глазами слушаю нечаянные звуки – думаю, это просто весна,

 

С нарциссами меж пальцев ног – я смеюсь над их капризами.

 

А где-то в душе моей есть сундук с красками,

Там найдешь любой цвет, это правда.

Совсем недавно, заглянув в этот сундук,

Я, кажется, подобрал цвета самой тебя.

 

О, где-то в душе моей есть сундук с красками,

Там найдешь любой цвет, это правда.

Совсем недавно, заглянув в свой сундук с красками,

Я, кажется, смог подобрать твои цвета.

 

Лиловый парус надо мною ловит силу лета.

Остановившись, рыбы спрашивают, куда я плыву.

Вскинув голову, с улыбкой отвечаю, что мой кораблик тонет,

Но, любя это море, что подо мною, я не против пойти ко дну.

 

Ведь где-то в душе моей есть сундук с красками,

Там найдешь любой цвет, это правда,

Совсем недавно, заглянув в свой сундук,

Я, кажется, подобрал твои цвета.

 

[23] «Некоего», потому что скурпулезный справочник – Terry Hounsome & Tim Chambre / New Rock Record. A Collectors’ Directory of Rock Albums and Musicians. Blandford Press, London, 1981 – упоминает имя Джона Хопкинса только один раз: в связи с альбомом  Incredible String Band.

Хотя указанный справочник издавался давно и замышлялся в иную эпоху, без надлежащей технической и компьютерной поддержки, он и теперь, во времена интернета и новых технологий, поражает. Несмотря на некоторые «пустоты» и неточности, он едваа ли имеет конкурента. Так что исследователи рока в долгу у автора и продюсера издания - Терри Хаунсона и его помощника Тима Чембра. 

 

[24] «My Name Is Death» (Меня зовут Смерть), by Robin Williamson. Перевод Марии Платовой.

 

Я есть вопрос, что не имеет ответа,

Я – возлюбенный, что верен вечно,

Скупы дары моего слуги – солдата,

Я то – что порождает время,  узнала ль ты мое имя?

 

Имя мне – Смерть!

Ко мне придет все то, что дышит,

Слышишь мой зов?

Иль неясен тебе смысл моих слов? –

Ты должна последовать за мной.

 

Тебе я отдам все злато и серебро,

Многоцветные камни и клады заветные,

Только встретить мне дай еще несколько весен,

Только дай мне прожить кратких несколько лет.

 

О нет, леди, в сокровищах твоих мне нет проку,

Не более, чем в упрямстве твоем иль гордыне,

Что толку медлить,

Пришло твое время, отныне

Ты принадлежишь мне, а прах – праху.

 

[25] Вильямсон считал, что Джуди Коллинз заинтересовалась песней во время  своего приезда в Англию в 1967 году. Тогда она, а также американский фолксингер Том Пакстон (Tom Paxton) и Incredible String Band участвовали в совместном туре по стране. Ковер-версия Джуди вошла в её альбом «Who Knows Where the Time Goes» (1969, Elektra, EKL-4033).

 

[26] «First Girl I Loved», by Robin Williamson. Перевод  Марии Платовой.

 

Моя первая любовь,

Пришло время спеть для тебя

Эту грустную прощальную песню.

Мне было семнадцать, когда мы были вместе.

Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись

Последний раз, ты еще сказала мне,

Что теперь состоишь в Обществе Иисуса,

А я помню, как длинные рыжие пряди твоих волос

Падали на лицо и мешали нам целоваться.

 

Я хочу, чтобы ты знала – мы не могли оставаться детьми,

Я хочу, чтоб ты знала – я не мог остаться с тобой.
 

Быть может, ты уже замужем, свой дом,

                   машина и прочее,

И я не узнал бы тебя во встречной женщине,

                    незнакомке,

И если б сейчас я был подле тебя,

То точно уж не был бы там, где сейчас.

 

Но мы расстались с тобой так жестоко.

Я был поглощен дорогой, гитарой

И любовью тех,

Кого не желал даже видеть.
 

Но я часто думал о тебе,

В печали предрассветного утра

Или в одинокую полночь,

Пытаясь воссоздать твои черты.

Я хочу, чтобы ты знала – мы не могли оставаться детьми,

Я хочу, чтоб ты знала – я не мог остаться с тобой.

 

Ты, наверное, вышла замуж, у тебя уже дети,

И я не узнал бы тебя во встречной женщине, незнакомке,

И если бы я спал сейчас подле тебя,

То мне все равно пришлось бы очнуться.
 

Мы ни разу не были вместе,

Хотя должны были бы любить друг друга тысячу раз,

А нам, подросткам, просто негде было укрыться,

Но на пологих склонах у реки

Ты собрала все цветы, и я больше не чувствую

                    их аромата.

 

Я хочу, чтобы ты знала – мы не могли оставаться детьми,

Я хочу, чтоб ты знала – я не мог остаться с тобой.

Что ж, прощай, моя первая любовь, надеюсь,

                   ты счастлива.

И я не одинок – со мною рядом женщина,

Отцом ее детей я надеюсь однажды стать,

Она красива и настоящий друг.

 

[27] Столь необычное название – Koeeoaddi – Робин и Майк «выбрали» наугад, бросая игральные кости.

 

[28] Перевод в тексте Светланы Брезицкой.

 

[29] «I  Bid You Goodnight», trad. Перевод Марии Платовой.

 

…Ты устала, сестра моя,

Приляг, отдохни,

Склони голову на грудь Спасителя.

Я люблю тебя, но Его любовь сильнее,

И я желаю тебе доброго сна, доброй ночи, доброй ночи…

Для тебя пришла ночь, тебе пора спать, доброй ночи…

 

А однажды утром, прекрасным светлым утром,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Ни вздоха, ни стона, ни скрипа сверчка,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Я войду в тихую долину под сень Вечного Сна,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Его посох поддержит меня, не даст мне упасть,

             Доброй ночи, доброй ночи…

О, Святой Иоанн, ему было знамение,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Истинно, говорит он, было много знамений,

             Доброй ночи, доброй ночи…

И первая буква для Ковчега, чудесной ладьи,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Что построена была, чтоб спастись от потопа,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Буква вторая для страшного Зверя,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Что живет в лесу и ест непослушных детей,

             Доброй ночи, доброй ночи…

И я помню это, помню так хорошо,

             Доброй ночи, доброй ночи…

Я восшел в Град Иерусалим, точно как Иоанн,

             Доброй ночи, доброй ночи…

 

[30] Небезынтересно сравнить «The Water Song» c «In the Time of Water» Роя Харпера из его альбома «Folkjokeopus» (1969, Liberty LBL/LBS 83231).

 

[31] См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.304.

 

[32] «The Circle is Unbroken», by Robin Williamson. Перевод Марии Платовой.

 

В потоках холодеющей крови,

            сменяются времена года.

Долог был срок моего ожидания,

Теперь я вижу вас, за линией горизонта,

Братья – странники всех времен,

            вы держите путь сюда,

Построим же по древним чертежам

            корабль будущего,

Поднимем парус для дальнего путешествия,

Возьмем курс на вечные земли,

К звездам летнего неба через воды разлук.

Сменяются времена года.

О, сестры мои, со взором глубоким,

Вас ли я вижу несмыкаемым оком?

В себе вы несете зерно красоты,

Это ваши нерожденные дети,

            счастливые и свободные,

Под вашими пальцами свиваются судьбы,

Священное сплетение золотых волокон,

Мы были рассеяны во мраке ночи,

Но мы снова вместе в лучах ясного утра.

 

[33] В 2003 году издан CD «The Incredible String Band. Philadelphia Folk Festival 1969» (Talluiah Records, TR019), так что для поклонников творчества Робина Вильямсона и Майка Херона их филадельфийское выступление – не тайна. Сам фестиваль состоялся 22-24 августа. Что касается Вудстока, то там они спели четыре вещи: «Sleepers Awaken», «Catty Come», «This Moment Is Different» и «When You Find Out Who You Are».

 

[34] Поскольку мы упоминали Сэнди Булла, то отметим, что этот выдающийся мультиинструменталист все лучшее создал и записал до 1968 года, то есть до того как пристрастился к наркотикам. И он был не единственным музыкантом, чья карьера доказывает абсурдность утверждений, будто наркотики способствуют творческому росту художника. 

 

[35] См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.305.

 

[36]  Обращаю внимание поклонников Робина Вильямсона и Майка Херона на книгу «Be Glad: An Incredible String Band». Edited by Adrian Whittaker. Helter Skelter Publishing House, London, 2003.

 

[37] «Way Back in the 1960s», by Robin Williamson. Перевод Марии Платовой.

 

В 60-е годы XX-го века я  тоже был молодым человеком.

Тогда у всех были свои радости,

Например, пойти у кино.

Ездить по свету было непросто,

Все больше по суше и на колесах,

Зато можно было сесть за стол

И отведать настоящей  человеческой еды.

 

Но вы, молодые, совсем не такие.

Мне вас не понять, я просто не в силах разобрать вашу речь,

Даже когда вы говорите медленно.

 

В те времена был такой парень,

                       что по клубам пел и играл на гитаре,

И в том и другом был малый не плох,

А звали его – Боб Дилан,

                       и я так же выступал,

Пока не заработал свой первый миллион.

Это все было давным-давно,

Еще до Третьей Мировой,

В те времена, когда Англию еще не поглотила волна,

А мы не перебрались жить в Парагвай.

 

Но, вы, нынешняя молодежь, я даже не знаю…

Речи вашей не разбираю,

Как ни стараюсь – не понимаю.

 

У меня есть секрет, чур, не выдавать,

На тот день, когда мне стукнет 91,

Я припас старинной консервной еды,

Ваша бабушка купила ее в той

антикварной продуктовой лавке, что вниз по улице…

Эх, я закачу пир, с бобами и беконом.

 

Но вот вы, молодые… Совсем не такие.

Нет, я просто не знаю, я вас не понимаю,

Все слова у вас другие.

В 60-е годы XX-го века я тоже был молодым человеком.