Очерки об англо-американской музыке. Том 4

Очерки об англо-американской музыке. Том 4

 

Глава вторая. Вуди Гатри  

 

Вуди это просто Вуди. Тысячи людей не знают, есть ли у него какое-нибудь другое имя. Он – это только голос и гитара. Он поет песни народа, и, я считаю, он, в известном смысле, и есть этот народ. С суровым голосом, гнусавый; его гитара свисает, словно поржавевший железный колесный обод. В Вуди нет слащавости, как нет и капли сладости в песнях, которые он поет. Но есть нечто более важное для тех, кто будет его слушать, – народная воля пережить угнетение и бороться против него. Думаю, это мы и называем  Американским духом. 

 

                                                               Джон Стейнбек [1]

 

     Мир этот – такое огромное и такое странное место для жизни…

 

                                                                       «I Ain't Got No Home», Вуди Гатри

 

 

Поздним вечером 3 марта 1940 года, спустя год после выхода романа Джона Стейнбека (John Steinbeck) «The Grapes of Wrath» (Гродздья гнева), в театре на 48-ой улице актер Вилл Гир организовал вечер в пользу фермеров из Калифорнии. В полуночном концерте под названием «Grapes of Wrath Evening», среди других, приняли участие наши старые знакомые – Хьюди Ледбеттер, Бесс Ломакс (Bess Lomax), Энт Молли Джексон, госпел группа the Golden Gate Quartet, певцы Бурль Айвс и Ли Хейс. Вот что вспоминал о том памятном вечере один из его участников, двадцатилетний Пит Сигер: «…Вуди проживал в Лос-Анджелесе. Но его убедили приехать: “Вуди, если ты приедешь в феврале, то у тебя будет много работы”. Чего Вуди не знал, так это того, что из Вашингтона вместе со мной приедет фольклорист Алан Ломакс. В то время за небольшую плату я помогал Алану записывать».[2]

А вот воспоминания о том вечере самого Алана Ломакса:

 

«На первый взгляд Вуди не был столь впечатляющ, особенно на взгляд техасца. Худощавый, обветренный, с глазами апачей, с тонкими губами, жилистый, с копной пыльных волнистых волос под его полу-Stetson – я видывал сотни  подобного типа людей в городах Panhandle. Он казался таким же привычным, как колючки cockle-burrs или заросли tumbleweed [3] – рожденные, чтобы вынести все в постоянной борьбе за жизнь, уколоть вашу совесть и быть преданными забвению. Потом, уже во время разговора, его голос проникал в самое сердце.  Низкий, грубый, с окаймлением из бархата; слога выговариваются красиво; проза выливается в предложения, сбалансированные с мастерством профессионального писателя при добавлении самой соли народной мудрости. Знакомый протяжный юго-западный выговор и паузы; но паузы наполняются иронией, а у тягучести – острые режущие края. Сочетание прекрасной поэзии человеческой жизни и искреннего участия в судьбе обыкновенного человека.

 Мы впервые встретились на большом бродвейском концерте, который проводился с целью сбора средств для испанских лоялистов. Вилл Гир был его организатором. Он знал Вуди, работал с ним на Западном Побережье. Остальные, включая меня, принадлежали к фолку. Но слушатели не были привычны к балладам и думали, что мы – нечто особенное … до тех пор пока не вышел Вуди. Его гитара свисала за правым плечом на ремне из оленей шкуры, словно ружье, наготове. Он подошел к микрофону, почесал затылок и начал. И как только он запел свои знаменитые Okie-баллады, нас охватило ощущение присутствия в театре всех родных Вуди с юго-запада. Он заставил нас видеть людей, о которых говорил, а его природное остроумие доводило нас до хохота… Вслед за Вуди вышел Ледбелли – но только после длительного ожидания, сопровождаемого требованиями к Вуди продолжить выступление и ревом радостного смеха. Это была первая ночь Вуди Гатри в Нью-Йорке. После этого,  помню, я испытывал желание проводить рядом с ним столько  времени, сколько только возможно…»[4]

 

В тот вечер Алан Ломакс предложил Вуди отправиться вместе с ним в Вашингтон, записать песни и баллады, что и было сделано. Так Америка впервые узнала своего великого фолксингера, а  3 марта 1940 года многими исследователями американской народной музыки отмечен как начало Фолк-Возрождения.

 

Вудроу Вильсон «Вуди» Гатри (Woodrow Wilson «Woody» Guthrie) родился 14 июля 1912 года в небольшом городке Окима (Okemah),[5] отстоящем в нескольких десятках миль к востоку от столицы штата Оклахома и в полутораста к северу от Далласа, где как раз в это время Хьюди Ледбеттер обретался вместе с Блайнд Лемоном Джефферсоном.

В свое время эта сложная для земледелия территория была конфискована у индейских племен, выступивших в гражданской войне на стороне Юга, после чего край стал прибежищем самого разнообразного люда, прибывавшего «на ловлю счастья и чинов», пусть и небольших. В те годы шло формирование нового штата –  Оклахома. Местность отличалась и тем, что расовая ненависть здесь достигала своих наивысших (наипозорнейших!) форм.

В апреле 1907 года здесь объявился и Чарли Эдвард Гатри (Charley Edward Guthrie). Он родился в 1879 году, был настоящим техасским ковбоем и прибыл в Окиму вести бизнес и строить политическую карьеру. Чарли к этому времени был женат на дочери учительницы и фермера из Канзаса – Норе Белл Шерман (Nora Belle Sherman), родившейся в 1888 году. Чарли и Нора повстречалась в 1903 году в селении Велти (Welty) и менее чем через год  поженились. Проживали они в городке Касл (Castle), где в 1904 году у них родилась дочь Клара (Clara Guthrie). Ко времени когда семья переехала в соседнюю Окиму, у них родился сын – Ли Рой (Lee Roy Guthrie).

Чарли самостоятельно изучал курс бухгалтерии и права, что помогало успешно торговать недвижимостью и землей, а также  всерьез заниматься политикой на уровне города. Как последовательный сторонник Демократической партии, он принимал активное участие в первых выборах правительства штата Оклахома и, в сентябре 1907 года, был избран служащим районного суда (District Court Clerk). Чарли Гатри серьезно относился и к своей физической форме, занимаясь боксом. Он упражнялся даже у себя в офисе, повесив боксерскую грушу, и вовлекал в это занятие младших братьев и даже своих детей. На фотографии того времени Чарли запечатлен в центре Окимы верхом на породистой лошади: в белой рубахе и шляпе, он явно позирует фотографу, так что прохожие оглядываются. Он молод, крепок и перспективен, а еще – удачлив. Вскоре Чарли будет щеголять по Окиме на  автомобиле – первом в истории города. Такому молодцу, конечно, завидовали. Но чему завидовать, если у твоей семьи нет большого красивого дома? В 1909 году Чарли приступил к строительству дома, вложив в него 800 долларов – сумму по тем временам немалую. Однако спустя месяц после того как семья Гатри въехала в новое жилище, случился пожар – и дом сгорел дотла…

Происшествие серьезно сказалось на финансовом положении Чарли, но главное, надорвало здоровье его жены Норы, которая с тех пор панически боялась всякого огня, стала раздражительной и капризной. Увы, случившееся не стало предупреждением для самого Чарльза. Он рвался в высокое общество, а заслужить это можно было только одним – защитой интересов этого самого общества, в чем Чарли старался преуспеть, и с этим связана  самая трагическая и, увы, позорная часть его биографии.

В книгах и очерках о Вуди Гатри подробности случившегося 25 мая 1911 года стараются опускать не только потому, что Чарли – отец великого американского сингера, на гитаре которого было начертано «This Machine Kills Fascists» (Эта машина убивает фашистов), но потому, что расизм – самый большой позор Америки, печальная страница в её истории, которую эта страна, к ее чести, все-таки сумела перевернуть. Один из биографов Вуди Гатри – Джо Клейн (Joe Klein) – развеивает все сомнения относительно участия Чарли Гатри в суде Линча и останавливается на деталях случившегося.[6]

В мае 1911 года заместитель шерифа Окимы мистер Джордж Лони (George Loney) отправился в  селение Пэден (Paden), отстоящее в семнадцати милях к северо-востоку от Окимы и населенное в основном афро-американцами. Он намеревался арестовать там некоего Нельсона и доставить в Окиму. При аресте случилось так, что этого заместителя шерифа подстрелили в ногу, он истек кровью и умер. Подстрелил либо сам Нельсон, либо его четырнадцатилетний сын, заметивший, как заместитель шерифа полез в кобуру, и хорошо знавший, что в этом случае происходит… Преступление налицо, и праведному гневу белых жителей Окимы не было предела. Сорганизовавшись в вооруженную толпу и прибыв в Пэден, они схватили семейство Нельсона – его самого,  тридцатипятилетнюю жену Лауру (Laura Nelson) и двух детей – четырнадцатилетнего Лоренса (Lawrence Nelson) и совсем еще младенца, после чего привезли в Окиму и поместили в полицейский участок для дознания и суда. Спустя неделю к городской тюрьме подошла толпа белых граждан. Не добившись от шерифа выдачи главы семейства, они схватили его жену и детей, отвезли за шесть миль к Canadian River и повесили с моста над рекой. Впрочем, младенца «пощадили», бросив  на пустынной дороге, так что и его судьба очевидна… Что  испытала в последние минуты  жизни Лаура Нельсон – вообразить трудно, но проклятия, посылаемые ею в адрес обезумевшей толпы, были страшны и, как оказалось, неотвратимы…

Экзекуция была предусмотрительно снята на фотокамеру, для чего местный фотохроникер забрался в лодку и подплыл так, чтобы объектив охватил весь план, да потом снизу еще кричал традиционное «Che-e-e-se…». Снимок линчевателей, позирующих на фоне жертв, оформленный под открытку, долгое время был наиболее продаваемым товаром в местном магазине. Впоследствии открытка стала одним из обличающих документов эпохи, обошла Америку и мир. Снимок не раз демонстрировался на выставках, связанных с историей апартеида в США, а сегодня каждый может увидеть его в интернете, набрав в поисковой системе Google слова - «lynching 1911». Можно без труда различить и несчастных повешенных – мать и ее сына, а также стоящую на мосту толпу линчевателей, в центре которой выделяется крепкий ковбой с зачесом набок, в шляпе, белой рубашке и черной жилетке, в позе человека, свершившего правосудие. Вокруг – такие же белые сограждане, включая женщин и детей, которым особенно интересна экзекуция. Был ли там кто-то из детей самого Чарли – не известно, но, если учесть, что отец семейства прививал чадам любовь к собственным забавам – боксу и верховой езде, – он вполне мог взять их и на это «мероприятие»…

Столь подробно я останавливаюсь на событии мая 1911 года не только для того, чтобы показать среду, в которой появился на свет великий фолксингер, но чтобы читатель понял, к каким разным мирам, несмотря на географическую близость, единое гражданство и один язык, принадлежали Хьюди Ледбеттер и Вуди Гатри. Миры эти если и соприкасались, то лишь во время расовых стычек или откровенных расправ, вроде той, что случилась за год до появления  Вуди на свет.  И еще – без особого и беспристрастного акцента на это трагическое, страшное и почти неправдоподобное событие (которое в те годы было только частной новостью), без его детализации, наконец, без упоминания имен мы никогда не поймем фольклор черной и белой Америки, а значит – не узнаем ни Ледбелли, ни Вуди Гатри, которые в один счастливый мартовский вечер встретились, чтобы пожать друг другу руку и вместе петь с одной сцены. Вот почему вечер 3 марта 1940 года поистине стал началом американского Фолк-Возрождения, в буквальном смысле – началом Возрождения Народа Америки(!).

 

Вернемся к рождению Вуди в июле 1912 года.

Поскольку Чарли и Нора были ярыми сторонниками Демократической партии, они назвали своего третьего ребенка в честь Вудроу Вильсона (Thomas Woodrow Wilson), за неделю до рождения мальчика избранного кандидатом в Президенты США от Демократической партии.[7] Нора так и называла его – Вудроу, а не Вуди, как все остальные. Она же стала и его главным воспитателем в первые годы жизни.

Как и в других подобных благопристойных семьях, музыка присутствовала в доме прежде всего в виде религиозных песнопений и духовных гимнов. Кроме них, Нора знала множество старинных песен и баллад, детские и колыбельные песни, аккомпанировала на фортепиано и небольшом органе. Таким образом, первые музыкальные уроки Вуди получил от матери. Чарли также не был чужд музыке: играл на гитаре, банджо и даже пел; но все же основную часть жизни  проводил вне дома, занимаясь бизнесом и политикой. Последнее означало, что он выступал на собраниях, агитировал за определенные принципы в общественной жизни и экономике, участвовал в выборах и, конечно, писал полемические статьи. Но политиком и гражданином он был вне дома, а в семье Чарли был примерным мужем и заботливым отцом, до беспамятства любившим детей, особенно старшую дочь Клару, которая была на него похожа характером и внешностью… Вот только нечто странное стало происходить с Норой. Однако на ее забывчивость и некоторые необъяснимые поступки в то время еще не обращали особенного внимания…

После злополучного пожара семья Гатри несколько раз переезжала с места на место, и каждый раз их что-то не устраивало. Сгоревший дом казался куда лучше, удобнее и роднее. Наконец Гатри поселились в двухэтажном доме, названном ими «лондонским» (London House). Нижний этаж этого дома был каменным, а второй – деревянным. Нора и старшая дочь новое жилище откровенно не любили и старались все возможное время проводить вне его. Клара пропадала в школе, а мать с маленьким Вуди обычно отправлялась к своим родителям, проживавшим на ранчо в нескольких милях от Окимы. В феврале 1918 года семья Гатри пополнилась еще одним ребенком – мальчиком, которому дали имя Джордж (George Guthrie);  и в том же году семейство перебралось в другой дом, поскольку «лондонский» вызывал у Норы и Клары мистический страх.

…Несмотря на то что в «лондонском» доме Гатри прожили недолго, а сам дом не вызывал в семье добрых чувств, именно он вошел в историю, так как с «лондонским» домом связаны первые осмысленные воспоминания Вуди. Здесь все для него случилось впервые… Теперь на этом месте – поросший бурьяном полуразрушенный фундамент, к которому непременно наведываются поклонники Вуди Гатри, добравшиеся до Окимы. Они бродят по заброшенному участку, спотыкаясь о кочки и камни, путаясь в колючих зарослях, непременно фотографируются на фоне камней, все еще как-то сложенных, и силятся представить худенького кудрявого мальчугана с высоким лбом и тонкими чертами, сидящего на пороге дома и задумчиво глядящего на дорогу…

 

«Я помню наш следующий дом достаточно ясно. Мы называли его «старым лондонским домом», потому что в нем раньше жила семья London. Стены были сложены из глыб  песчаника квадратной формы. Две большие комнаты на первом этаже врезались глубоко в склон каменистого холма. Стены изнутри дома были холодными на ощупь, как в погребе, а щели между камнями были такими большими, что можно было засунуть в них обе руки… Мне нравилась высокая веранда, тянувшаяся вдоль верхнего этажа, потому что это была самая высокая веранда во всем городе. Некоторые ребята жили в домах за нами, на вершине холма, но их задние веранды были плотно окружены толстыми деревьями, и нельзя было там стоять и видеть, что происходит за первой улицей, у подножия холма; или за второй дорогой, на расстоянии квартала на восток; или за ивами, что росли вдоль канализационного ручья; нельзя было увидеть белые ряды молодых хлопковых шариков и множество разных мужчин, и женщин, и детей, въезжающих в город на повозках, груженных хлопком от борта до борта… Я стоял и смотрел на всё, что было только окраинной Окимы…»[8]

 

Переезд в новый дом, однако, не улучшил состояние Норы. Болезнь, которую местные доктора никак не могли определить,  прогрессировала. Нора стала забывать элементарные вещи – закрыть водопроводный кран, отключить электричество. Ситуация усугублялась тем, что у нее на руках был годовалый ребенок. У Норы все чаще происходили стычки со старшей дочерью, и однажды она не пустила Клару в школу, желая, чтобы та помогала по хозяйству…

Между тем в школе в тот день был ответственный экзамен, и Клара, примерная ученица, должна была на нем присутствовать. Ссора переросла в истерику старшей дочери, которая, чтобы досадить матери, облила кончик платья угольным маслом и подожгла его, тотчас превратившись в пылающий факел… Откуда дочери знать, что странность матери – следствие страшной наследственной и неизлечимой болезни Huntington’s Chorea[9] Нора даже не отреагировала на происходящее, но только молча наблюдала. Огонь сбил сосед, услыхавший крики пылающей девочки, катающейся по траве. Спустя два дня Клара умерла на руках обезумевшего от горя отца. Любимой дочери Чарльза Гатри было всего четырнадцать. Столько же было Норе Белл, когда она встретилась с Чарли… И столько же было тому несчастному Лоренсу Нельсону, которого повесили над рекой восемь лет назад, почти день в день…[10]

Вуди в беспомощном состоянии наблюдал, как умирала его любимая старшая сестра. По его воспоминаниям, Клара требовала, чтобы он, в отличие от родителей, не рыдал и не закатывал истерик.

 

«…Я зашел и увидел Клару, лежавшую на кровати. Она выглядела счастливейшей из всех. Она подозвала меня к кровати и произнесла: “Ну, привет, старый Мистер Woodly”. Она так называла меня всегда, когда хотела увидеть мою улыбку.

Я сказал: “Привет”.

“Все плачут, Вудли. Папа там, рыдает, голову повесил...”

“Ухх, угу-у”.

“Мама в столовой, рыдает в три ручья”.

“Я знаю”.

“Старик Рой даже плакал, но он же – просто огромный взрослый крепкий детина”.

“Я видел его”.

“Вудли, а ты – не плачь. Обещай, что никогда не будешь плакать. Это не помогает, а просто заставляет всех плохо себя чувствовать, Вудли…”

“Я не плачу”.

“Не делай этого – не делай этого. Мне не так плохо, Вудли; я поднимусь и еще поиграю где-нибудь через день или два… Только обгорела немного… Это все семечки. Многие получают небольшие ушибы, и им не нравится, когда все ходят по кругу и плачут из-за этого. Мне станет лучше, Вудли, если только ты пообещаешь, что не будешь плакать”.

“Я не плачу, сестренка». И я не заплакал. И не плакал.

Я устроился на краю ее кровати, на минуту или две, и смотрел на её обгоревшую, обуглившуюся кожу, свисавшую по всему телу вывернутыми красными покрытыми волдырями кусками. И на её лицо… И я чувствовал, что что-то уходит от меня. Но я сказал сестре, что не буду горланить об этом. Так, я погладил ее руку, улыбнулся, поднялся и сказал: “Ты поправишься, сестренка. Не обращай внимания на всех них. Они не знают… Ты поправишься”.

…Потом Клара повернулась к своей учительнице и, пытаясь улыбнуться, сказала: “Я пропустила сегодня занятия, ведь так, Миссис Джонстон?”

Учительница старалась улыбнуться: “Да, но ты все равно получаешь приз за лучшую посещаемость: никогда не опаздываешь, не припозднишься, не прогуливаешь”.

“Но я отлично выучила уроки”, – произнесла Клара.

“Ты всегда знаешь урок”, – отвечала Миссис Джонстон.

“Думаете… я закончу год?” – глаза Клары теперь были прикрытыми, будто она наполовину погрузилась в сон и  грезила о хорошем. Она сделала два или три длинных вздоха, и я заметил, как её тело обмякло, а голова откинулась немного набок, в подушку.

Учительница коснулась кончиками пальцев век Клары, с минуту продержала их закрытыми и произнесла: “Да, ты закончишь…”» [11]

 

Трагическая смерть любимой сестры, с которой Вуди был неразлучен от рождения, наложила отпечаток на психику семилетнего ребенка. А еще – эта страшная смерть окончательно разрушила семью  Гатри, да и самого Чарли…

Вслед за несчастьем с дочерью, Чарли постигла финансовая катастрофа. В 1920 году неподалеку от Окимы нашли нефть! На её запах слетались все, кто только мог. Нефтяной бум  поверг в хаос устоявшийся рынок. Землю покупали одни, их принуждали перепродать её другим, после чего появлялись третьи, выкупая уже перекупленную землю, чтобы затем уступить четвертым, и так далее… В считанные дни население Окимы и окрестных селений увеличилось в несколько раз. Например, в Семиноуле, где проживали семьсот душ, в течение недели население перевалило за тридцать тысяч(!) и продолжало расти. В самой Окиме тоже было не протолкнуться. Сообщается, что одна предприимчивая вдова сдавала кровать сразу шестерым, которые спали по двое в течение восьми часов, затем менялись… И конечно, в то время деньги делались с бешеной скоростью, и деньги немалые. Это значит, что сюда же устремились и те, кто умел эти деньги выманить: уловками,  жульничеством, а то и силой. Вместе с добычей нефти стала развиваться индустрия развлечений со всеми ненавязчивыми атрибутами, включая проституток и бандитов. В итоге социальный состав этой части штата кардинально изменился. Казалось, спекулятивный бизнес Чарли Гатри должен был процветать, но… Теперь Окима – уже не тот глухой поселок, куда однажды прибыл перспективный техасец. Теперь здесь нефть, а значит – места прибыльные, и пастись пришли такие «агнцы», что и волкам делать нечего… Чарли попросту остался не у дел.

Тогда он решил вернуться в политику, приняв участие в очередных выборах на крупную должность в штате. Он вложил в выборы все свои сбережения – пятьдесят тысяч! Наивный: чтобы «избраться» в таком месте демократическим путем, нужно было выложить раз в десять больше. В итоге – Чарли проиграл все: карьеру, бизнес, деньги… Он имел на руках семью, которая в 1922 году увеличилась еще на одного ребенка – Мэри Джо (Mary Josephina Guthrie). Рождением дочери Чарли надеялся хоть отчасти возместить потерю Клары, он также верил в то, что роды помогут Норе прийти в себя и вылечиться от странной болезни… Но ребенок лишь добавил хлопот, потому что Нора часто оставалась невменяемой и попросту забывала о материнских обязанностях. В этой ситуации отец семейства решается на то, чтобы переехать в Оклахома Сити (Oklahoma City) – столицу штата, где, быть может, появится достойная работа и дела пойдут на лад. Но и в большом городе ничего у него не получалось. Летом 1924 года Гатри, пробыв в Оклахома Сити год, вернулись в Окиму и поселились в небольшом ветхом домике.

Нора не занималась ни домом, ни детьми и находила утешение  только в местном кинозале, где во время сеанса было темно и потому она не могла быть опознана. Она просиживала в кинозале по нескольку сеансов кряду и, пока шел фильм, была спокойна и вменяема. Вуди часто приходил вместе с матерью и, глядя на улыбающуюся Нору, радовался, полагая, что дело идет на поправку. Особенно веселили их фильмы Чарли Чаплина. Вуди настолько проникся образом маленького смешного одинокого человечка, что и сам стал невольно походить на него. Как и герой Чаплина, он был маленьким, худым, кудрявым, казался столь же неухоженным, но главное, всегда чувствовал одиночество… Он не любил свой дом, точнее – не любил и страшился того, что в нём ежедневно происходило, и со звонком будильника убегал в школу. Он не любил школу, потому что находил ее скучной и чужой, и с последним звонком – убегал из школы. Он ни с кем не дружил,  чувствуя за спиной ухмылки и злобные разговоры о нём самом и, что особенно больно, о своей матери, поведение которой обсуждалось, кажется, всем городом… Он любил только бродить по городу да выцарапывать на чем попало свое имя.  «Я был тем, кого бы вы назвали просто “дитя своего города”; и вырезал свои инициалы на всем, что было неподвижно и позволяло это сделать: “W.G.Okemah Boy. Born 1912”» (В.Г. Парень из Окимы. Родился в 1912), – вспоминал Вуди. Некоторые из этих «автографов», выдающих  честолюбие одинокого подростка, по сей день красуются на тротуарах Окимы, их берегут и не без гордости показывают туристам…

Также Вуди не гнушался сбором всякого хлама, для чего рылся в мусорных корзинах; и существует легенда, будто так он нашел свою первую губную гармошку. По другой версии, гармонику ему подарил какой-то подросток-метис. Заимев музыкальный инструмент, Вуди часами стоял у входа на рынок, пытаясь на нем играть, и у него получалось. Особенно удачно он копировал гудок поезда. Также ему удавалось заводить знакомства с поварами закусочных, которые за игру на гармонике давали немного еды… Домой Вуди не торопился, потому что вид обезумевшей матери и беспомощного безработного отца был невыносим, и Вуди каждый день ждал новых происшествий. Если он и возвращался, то за полночь, тихо пробираясь к кровати и тотчас засыпая, чтобы утром вновь сбежать в ненавистную школу.

…Заметим, что Хьюди Ледбеттер в этом возрасте благополучно жил в своей замкнутой коммуне, учился в школе для таких же, как сам, черных, играл в школьном ансамбле и, наверное, уже мечтал попасть на Фаннин Стрит. И конечно, он был обожаем родителями и, по возможности, балуем ими. Во всяком случае, он не испытывал тех страшных ежедневных мучений, на которые был обречен его юный белый соотечественник Вуди Гатри, рожденный, как казалось, для успеха и удачи, в своем государстве, в своем штате, в своей среде. Об этих парадоксах старой Америки тоже надо помнить…

Болезнь Норы в то время достигла той опасной черты, когда она стала представлять угрозу для семьи, в особенности для детей. После нескольких страшных эпизодов, едва не стоивших им жизни, Нора облила керосином и подожгла своего мужа, который прикорнул, читая газету. Чарли вспыхнул, выбежал во двор и валялся на траве, пока его тушили соседи. Случилась трагедия, как две капли воды похожая на ту, что произошла с Кларой восемь лет назад. Когда обгоревшего Чарли привезли в больницу, он лишь кричал, что хочет умереть, как и его дочь.

Нору поместили в психиатрическую больницу, а двух младших детей и едва оправившегося Чарли его сестра перевезла к себе на северо-запад Техаса, в город Пэмпа (Pampa)… Двадцать лет назад Чарли Гатри приехал в Окиму молодым, красивым и здоровым, полным надежд обрести карьеру, деньги, положение в обществе и построить счастье себе и детям. И вот теперь его осторожно грузили в поезд через окно, потому что носилки с пострадавшим Чарли не входили в дверь вагона. На перроне остались Ли Рой, которому уже стукнул двадцать один, и щупленький кудрявый Вуди – ему еще не исполнилось пятнадцати. С этого дня старшие сыновья Чарли должны были заботиться о себе сами.

Они были полными противоположностями. Высокий, подтянутый и аккуратный Ли Рой более походил на отца; маленький неопрятный Вуди – на мать. Жили братья раздельно, виделись не часто и друг к другу не тянулись. Вуди вообще ни к кому не тянулся, исключая свободу, но теперь, в отсутствие отца и матери, этой свободы было предостаточно. Поначалу Вуди приютила семья  приятеля отца, но долго жить в чужой семье он не смог. В то время Вуди успел поработать посудомойкой, чистильщиком обуви, клерком в местной гостинице, не гнушался и поиском какого-нибудь хлама, который затем продавал за гроши. Но в основном он зарабатывал тем, что забавлял прохожих песнями, танцами, игрой на ложках, гармонике, пустых бутылках – буквально на всем, что попадало под руку. Именно тогда в нем обнаружилась необычайная склонность к сочинительству текстов на разные мелодии.

Наверное, Вуди чувствовал себя изгоем, видя, как его приятели, проведя с ним день, возвращались в свои семьи, к теплу домашнего очага. В эти минуты он думал о матери и надеялся на её выздоровление, настаивая на встрече с нею в госпитале. Когда же однажды его привезли в больницу, расположенную в шестидесяти милях от Окимы посреди пустынной местности, он застал страшную картину будней психушки: раздающиеся отовсюду крики, стоны, и посреди одной из комнат – его дрожащая мать… Нора так и не узнала своего сына, и это стало настоящим потрясением для Вуди. Тогда же он впервые услышал название болезни матери и узнал, что болезнь наследственная – передается от отца к дочери, от матери к сыновьям и так далее… Наверное, с тех пор Вуди догадывался, что и сам может стать (или уже стал!) носителем этой страшной болезни. То была последняя встреча с матерью, и произошла она в конце 1928 или в начале 1929 года…  

В то время Вуди начал свои странствия. Сначала – по окрестностям, потом – все дальше на юг. Добывание денег песнями, танцами и клоунадой требовало постоянного перемещения, и Вуди продвигался вплоть до побережья Мексиканского залива. Главный и едва ли не единственный транспорт тех дней – товарняк (freight train). Вуди сошелся с так называемыми хобо (hobo) – вчерашними фермерами, мигрирующими в поисках заработка, число которых множилось вместе с каждым разорившимся фермером. В ожидании очередного товарняка, хобо ночевали близ железнодорожных станций в образованных ими лагерях (hobo camps); они имели свои обычаи, традиции и целую науку передвижения в товарняках, но главное – были носителями специфической культуры: в их подвижной, кочевой среде рождались рассказы, легенды, песни, баллады. Были там и свои герои, и свои поэты. Так что Вуди, проведя лето 1929 года среди хобо, впитывал их культуру, запоминал песни, баллады и учился тому, как надо выживать в суровых условиях американского кочевья… Такая жизнь не была его мечтой, она диктовалась  нуждой и безысходностью, и Вуди бы с радостью от нее отказался, был бы шанс. Поэтому, когда в один из приездов в Окиму он обнаружил письмо от отца, который предлагал ему вернуться в семью, Вуди тотчас отправился в Пэмпу. В сентябре 1929 года, в возрасте семнадцати лет, Вуди Гатри оказался в этом небольшом городе.

      

Хотя честь малой родины Вуди Гатри принадлежит Окиме, местом, где впервые проявились его разносторонние таланты, является Пэмпа. Здесь он воссоединился с семьей, окунулся в чтение в местной библиотеке и даже написал собственную книгу, которую отпечатал на пишущей машинке. В Пэмпе в нём также обнаружились способности художника-иллюстратора. Здесь же Вуди получил первые навыки игры на гитаре, мандолине и скрипке от своего дяди Джеффа Гатри (Jeff Davis Guthrie). Тот был неплохим музыкантом, участвовал в конкурсах и даже побеждал. Дядя и племянник не часто играли вместе, так как разница в классе (и возрасте) убедила Вуди искать ровню.

Так вскоре появилось the Corn Cob Trio, куда, кроме Вуди, вошли его приятели Мэт Дженнингс (Matt Jennings) и Кластер Бейкер (Cluster Baker). Репертуар трио включал песни ковбоев, олд-таймы, белые спиричуэлсы и пародии на популярные песни – все то, что в будущем составит блюграсс и кантри. Стиль игры, которого придерживались музыканты, был изобретен популярными в то время Джимми Роджерсом и поющим семейством Картеров – the Carter Family, записи которых без конца «крутили» на радио.[12] Оказавшись в Пэмпе, Вуди стал придумывать новые слова на мелодии, большую часть которых  запомнил от матери. Играли the Corn Cob обычно на танцах и несколько раз выступили на местном радио, но в истории остались только потому, что Вуди влюбился в шестнадцатилетнюю Мэри Дженнингс (Mary Jennings) – сестру Мэта. В конце октября 1933 года Вуди и Мэри поженились. Казалось, несчастливые времена для Вуди Гатри миновали…

Джо Клейн подробно описывает жизнь Вуди Гатри в  «пэмповский»  период; перед нами предстает типичный городской интеллектуал шестидесятых, небрежно относящийся к одежде и внешнему виду вообще, презирающий деньги, равнодушный к карьере и успеху… Но то, что типично для нас, было крайне не типичным для жителей Оклахомы тридцатых и Пэмпы, в частности, где жили обыкновенные люди с их каждодневными заботами и тревогами. Вуди, действительно, отличался от них. Его мало заботило то, что он стал мужем, следовательно, главой семейства, о котором должен заботиться. Он не добывал денег, не стремился к достатку и вообще нигде постоянно не работал, довольствуясь случайными и разовыми заработками, проявляясь как художник по рекламе или как музыкант. Деньгами Вуди не дорожил, и, когда таковые появлялись, вместо того чтобы нести их домой, мог отдать первому встречному бродяге. В еде он был неприхотлив, а к жене – равнодушен… Вероятно, он еще не дорос до того состояния, когда был способен составить счастье любимой женщине, и тянулся к свободе, точнее – к воле. А еще он тянулся к знаниям, читая запоем книги. Все эти знания копились в нем, чтобы со временем пробудиться, или даже взорваться, но время, когда это должно произойти, еще не пришло…

 

…В октябре 2005 года мы, вместе со Светланой Брезицкой, побывали в гостях у миссис Мэри Джозефины, младшей сестры Вуди Гатри, проживающей вместе с мужем в Оклахоме, в городе Семиноул. Известно, что младшая сестра была как две капли воды похожа на своего старшего брата, и, когда скульптор ваял статую для памятника Вуди Гатри в Окиме, он пригласил позировать Мэри Джо, так что, глядя на неё, можно представить, как выглядел бы Вуди на девятом десятке. Исходя из этого, уже одного взгляда на Мэри Джо было бы достаточно, чтобы считать встречу удачей. Но младшая сестра заимствовала у брата и необыкновенную жизненную энергию, причем – исключительно положительную. Всякий, кто преступает порог ее дома, чтобы говорить о её старшем брате, – становится для нее другом. Нет такого, о чем бы Мэри Джо нельзя было спросить, потому что ее отношение к пришедшему с первой же секунды встречи располагает к откровению и доверию. Ее чувство юмора, подвижность, легкость в разговоре и некоторая ироничная сосредоточенность – всё выдает в ней сестру Вуди Гатри, теперь уже старше его на много лет, но всё еще маленькую по отношению к нему, великому  фолксингеру Америки, а следовательно, и к тем, кто пришел или приехал узнать о нем. Мэри Джо будто и ваша младшая сестра – она так свыклась с этой своей самой важной ролью, что с этим свыклись все, кто ее знает… Встретив у порога, она провела нас по дому, показала развешанные вдоль стен картины и плакаты, посвященные Вуди, затем подвела к уголку, где расставлены предметы, так или иначе связанные с её великим братом. Среди этих предметов – кожаный ремень, который смастерил для неё Вуди, находясь в госпитале…

– Один поклонник Вуди предлагал за этот ремень огромные деньги, но я, конечно, ему отказала, – походя бросила Мэри Джо, наблюдая за тем, с каким интересом я разглядываю подарок её братца.

Заметив, что один из портретов Вуди вот-вот сорвется со стены, я, как бывший дежурный слесарь, потребовал молоток и гвоздь. Мэри Джо, как и подобает младшей сестре, тотчас исполнила «команду», добавив, что её муж болен и на такие работы не решается. Я вбил гвоздь и укрепил портрет Вуди: теперь он ни за что не свалится. Мэри Джо взяла молоток и положила его рядом с ремнём и другими «экспонатами» домашнего музейчика.

– Я человек сентиментальный, – сказала она. – Теперь молоток будет напоминать мне русских друзей…

После экскурсии, Мэри Джо завела нас в отдельную большую комнату своего большого дома и разложила перед нами макет своей будущей книги о Вуди. Я попросил, чтобы она показала семейные фотографии, самые ценные, и Мэри Джо (вот что значит младшая сестра!) послушно выполнила и эту мою просьбу. Несколько минут, молча, я разглядывал фотографии, потом задал вопрос.

– Мне важны детали… – произнес я, памятуя о причастности к русской литературе. – Есть большой, великий Вуди Гатри, а есть обычный человек, маленький Вуди Гатри – сын, отец, брат…  И есть какие-то частности его жизни: как одевался, что ел, каковы были привычки, какая прическа… Понимаю, что всё это будет в вашей книге, но она выйдет на английском языке, в американском стиле и вряд ли станет доступной русскому читателю…

– О да! Я это понимаю, – согласилась Мэри Джо, хотя вопрос мой еще не был достаточно сформулирован.

– …Вот вы сказали, что у Вуди были такие же волосы, как у меня… (Как только я вступил на порог, Мэри Джо сразу потрепала меня за волосы) – …А какая у него была походка? Как он ходил?

Вопрос моментально был понят, и тотчас последовал ответ.

– Вуди и Джордж… который живет в Калифорнии, мой брат, старше меня на пять лет… Так вот Вуди и Джордж были практически одного роста и одинаково сложены. Но Вуди с годами оставался худощавым, а Джордж становился как-то шире… Но он до сих пор маленький. Вы должны помнить, что я – сестра. И я была на него похожа, и я все еще на него похожа. Джордж, Вуди и я ходили, действительно, быстро. При ходьбе мы делали короткие и быстрые шаги… Сейчас покажу… Но помните: мне уже восемьдесят два, и я – не та, что прежде…

Мэри Джо встала и продемонстрировала походку старших братьев: выпрямила спину, подняла голову и быстрыми шажками прошлась по комнате взад-вперед, продолжая говорить.

– …Главное – мы все держали себя очень прямо… и ходили быстро… И я вам скажу… Вуди – это отмечено на всех моих рисунках, и это есть на всех фотографиях – не носил потрепанную одежду, он не был неряшливым. Просто у него не было одежды! Но если что-то появлялось, то ему не подходило, потому что всегда оказывалось на три размера больше… И Гай Логздан (Guy Logsdon)[13] исследовал старые фотографии: ботинки Вуди всегда были начищены до блеска,  брюки отутюжены, и выглядел он опрятно. А на школьных фотографиях Вуди предстает даже при небольшом аккуратном галстуке. И он показывает своим видом, что в Окиме мы не были оборванцами, понимаете!..

Заметив, как пристально я рассматриваю старую фотографию, на которой Чарли Гатри запечатлен восседающим на лошади посреди Окимы, Мэри Джо переключилась на него.

– …И мой отец был одним из самых достойных людей, которых вы только можете представить. Он был очень гордым – и когда у него были деньги и все шло хорошо; и когда жизнь расстроилась, он все равно оставался гордым… И даже перед своей кончиной… Папа всегда носил костюмные брюки, пиджак, белую рубашку и галстук... И мой сын однажды подошел ко мне – я не могла поверить! – и сказал: «Знаешь, я хочу быть похожим на деда. Он всегда выглядел красиво и достойно – в белой рубашке, при галстуке, в костюме». Не предполагала, что мой сын задумывается над подобными вещами…

Я положил пожелтевшую фотографию Чарли на столик, и Мэри Джо сразу же вернулась к рассказу о Вуди.

– Когда Вуди оказался на дороге, то стал неопрятным, понимаете, он вел такую жизнь с тринадцатилетнего возраста. Железная дорога, дома самых разных людей, ложился спать в обуви и все подобное… Он очень любил культуру и демонстрировал все манеры культурного человека до своего отъезда в Калифорнию. Если бы он вел тихую, домашнюю жизнь, то все было бы иначе. Потому, что мы были очень гордыми, мы все ценили и любили красивые вещи… Вуди тогда не менял одежду, носил только то, что было на нем. Он приезжал ко мне. И ему, конечно, надо было принять ванну… Мой муж был приблизительно такой же комплекции, что и Вуди. И я отправляла Вуди в ванную, а потом он переодевался в одежду мужа. Затем я провожала его на автобусную станцию, покупала ему билет обратно в Калифорнию…

Мэри Джо взяла со стола одну из пожелтевших фотографий Вуди, взглянула на неё и продолжила:

– В годы Депрессии и во время пребывания на Западном Побережье он жил грубой жизнью. Но этот стиль жизни не был его выбором, к которому Вуди стремился. Просто он старался помогать людям и проходил через всё сам, постоянно пребывая в движении… Он делал всё, что мог, чтобы помочь угнетённым… По-настоящему  хорошо он выглядел в молодости, потому что был просто симпатичным. Не то чтобы это была мужественная красота, но он был  хорошеньким. Таким он выглядит на некоторых фотографиях. Так как он был маленьким, у него были тонкие черты лица…

Мэри Джо будто кого-то оспаривала. Очевидно, этим «кем-то» был биограф Вуди – Джо Клейн… Между тем я задал новый вопрос  «о деталях»: спросил, что обычно ели Гатри, когда жили в Пэмпе. И я почувствовал, что застал Мэри Джо врасплох – на подобные вопросы она еще  не отвечала.

– Вы знаете… Это была такая… обычная деревенская еда. Бобы, зерновой хлеб – всегда оставались основной пищей. Картофель… Просто… печенье, подливы, на завтрак – колбаса, яйца… Да… Ветчина, мясо… Обычная еда.

– Вуди любил что-то особенно? – уточнил я, пытаясь представить «обычную деревенскую еду» Советской России времен коллективизации…

– Он любил всё, что любили и мы… Помню, Вуди где-то прочел о пользе сырых яиц и пил их… Вуди старше меня на десять лет. Когда мне было только восемь, ему уже было восемнадцать, и он делал сумасшедшие вещи…

 

Кто более прав – биограф или младшая сестра? Не знаю. Возможно, в их словах не много противоречий, но, очевидно, что в «пэмповский» период Вуди Гатри начал формировать традиции и образ, которых затем станут придерживаться будущие поколения фолксингеров Америки. Точно и то, что в Пэмпе он своим видом и поведением раздражал, или даже злил горожан, видевших в нем чудака и чужака, которому нет дела до общих бед и забот…

Между тем беды были большими и еще только начинались. Вслед за Великой Депрессией, разорившей сотни тысяч, и даже миллионы семей по всей Америке, в Оклахому и Арканзас пришла засуха, тоже великая, поскольку продолжалась четыре года кряду – с 1931 по 1934. Значительная часть земли превратилась в потрескавшуюся пустыню. Обрабатывать её становилось невозможным, и даже бесполезным делом, так что многие оки (okies) –  так называли жителей Оклахомы – и арки (arkies) – жители Арканзаса – снимались с насиженных мест и по шоссе номер 66 (Highway 66) двигались на Запад. Причем первыми стали «сниматься» арки. Их путь зачастую лежал через Пэмпу, и Вуди помнил измотанных, полуголодных и обнищавших в дороге людей, которые просили есть. Четырехлетняя засуха подготовила еще одно природное явление, ставшее сущим бедствием, – пыльную бурю.

Она надвинулась на Пэмпу во второй половине воскресного дня 14 апреля 1935 года. Густая черно-бурая стена высотой в сотню метров и шириной в обозримый горизонт, сверкая молниями и издавая далекий гул, двигалась с северо-запада со скоростью до семидесяти миль в час, заставляя каждого вспоминать о конце Света. Впереди этой страшной надвигающейся стены летели стаи птиц и в ужасе бежали мелкие животные… Это было редкое, невиданное явление, и потому никто не знал, что происходит. В панике люди бежали по домам, закрывали двери и окна и молились… Жуткие фотографии, сделанные в то время, дают некоторое представление о стихии: плотные, густые черные облака пыли высотой в сотню метров, или даже выше, буквально накатывались на города и селения, накрывая их, словно волной. Все живое, оказавшееся на пути этого катящегося гигантского пылевого клубка,  испытывало первородный страх, и, конечно, стихия внесла лепту в формирование психики местных жителей, особенно детей… Мэри Джо было тогда двенадцать, она свидетельница этого события, и потому мой вопрос о той давней природной катастрофе.

– Я не видела ничего подобного в своей жизни. Не помню, чтобы мы были испуганы, помню только, что не могли ничего видеть. Этот день – 14 апреля 1935 года – впоследствии получил мрачное название «Черное воскресенье», или «Черная Пасха», так как Вербное Воскресенье пришлось на первый день бури. Это было действительно «Черное воскресенье»…

Мэри Джо передала один из своих многочисленных рисунков, выполненных по пямяти.

– Видите на рисунке, как все дети куда-то бегут? Видите этих детей?... Так вот я – одна из них… У нас в Пэмпе был двухэтажный дом, задняя сторона которого встроена в холм, а передняя оставалась на одном уровне с улицей. И можно было попасть с проезжей части к дому, спустившись с холма. Вот лестница, видите, ведущая ко входу в дом, вот задняя дверь, а вот ступеньки… И все мы были внизу, на заднем дворе, за холмом. Мы играли… И вдруг увидели эти пыльные клубы. Огромный вал катился и катился – прямо на нас! Он был серым и коричневым – просто темным. И никто из нас не знал, что это было. Мы все просто бросились бегом по домам… Мы играли в мяч, когда разразился пыльный ураган…

Мэри Джо обращает мое внимание на разбросанные по двору  ракетки, мячи, перчатки…

– Помню, мы вбежали в дом, когда уже шторм по настоящему разразился, то первым делом пытались заткнуть чем-то дверные щели, накрыть вещи. Потому что пыль была всюду. Помню, мы накладывали на лица повязки из влажных носовых платков, тряпок… Помню, что Джорджа не было дома. Он пошел в город в гости к другу. Папа волновался, чтобы он не потерялся, и отправился на поиски Джорджа. Нашел его и привел в дом. Ведь во время ходьбы не было ничего видно перед собой. Даже внутри дома свет лампы был очень тусклым. Мы едва его видели… Когда шторм пронесся, на следующий день абсолютно все в доме было покрыто толстенным слоем пыли… Никогда этого не забуду… А Вуди был во время шторма в своем доме, рядом по улице. Да, на Рассел стрит (South Russell street), он тогда уже жил с Мэри Дженнингс…»

Таковы впечатления ребенка.

Но вот взгляд мастера слова. С описания пылевой бури в Оклахоме начинает роман «Гроздья Гнева» Джон Стейнбек.

 

«…Когда июнь уже близился к концу, из Техаса и Мексиканского  залива надвинулись тучи – тяжелые грозовые тучи. Люди в полях смотрели на них, втягивали ноздрями воздух, поднимали руку, послюнив палец, – проверяли, есть ли ветер. И лошади беспокоились, не стояли на месте. Грозовые тучи окропили землю дождем и быстро ушли дальше, в другие страны. Небо после их ухода было такое же выцветшее, солнце палило  по-прежнему. Дождевые капли, упав на землю, пробуравили в пыли  маленькие  воронки,  немного промыли кукурузные листья, и это было все.

Вслед тучам повеял мягкий ветер, он гнал их к северу и легко покачивал увядающую кукурузу. Прошел день, и ветер окреп, но дул он ровно, без порывов. Дорожная пыль поднялась в воздух, ее относило на бурьян, росший по обочинам дорог, и на поля. Теперь ветер дул сильно и резко, он старался раскрошить подсохшую корку на кукурузных грядах. Мало-помалу небо потемнело, а ветер все шарил по земле, вздымая пыль и унося ее с собой. Ветер крепчал. Запекшаяся корка не устояла перед ним, над полями поднялась пыль, тянувшаяся серыми, похожими на дым  космами. Кукуруза с сухим шуршанием хлестала налетавший на нее ветер. Тончайшая пыль уже не оседала на землю, а шла вверх, в потемневшее небо. Ветер  крепчал,  он  забирался  под камни, уносил за собой солому, листья  и даже небольшие комья земли и отмечал ими свой путь, проносясь по  полям. Воздух и небо потемнели, солнце отсвечивало красным, от пыли першило  в  горле.  За  ночь  ветер усилился; он ловко пробирался между корнями  кукурузы, и она отбивалась от него ослабевшими листьями до тех пор,  пока  он  не  вырывал ее из земли, и тогда стебли устало валились набок, верхушками указывая направление ветра.

Наступило  время  рассвета,  но  день  не  пришел.  В  сером  небе появилось солнце – мутно-красный круг, излучающий  слабый,  похожий  на сумерки свет; к вечеру сумерки снова слились с темнотой,  и  в  темноте над повалившейся кукурузой завывал и плакал ветер. Люди сидели по домам, а если им случалось выходить, они завязывали нос платком и надевали очки, чтобы защитить глаза от пыли.

Снова наступила ночь – кромешно черная, потому что звезды не могли проникнуть сквозь мглу, а света из окон хватало  только  на  то,  чтобы разогнать темноту во дворе около жилья. Пыль смешалась с воздухом, слилась с ним воедино, точно эмульсия из  пыли  и  воздуха.  Дома  были закрыты наглухо, дверные  и  оконные  щели  забиты  тряпками,  но  пыль незаметно проникала внутрь и  тончайшим  слоем  ложилась  на  стулья  и столы, на посуду. Люди стряхивали  ее  у  себя  с  плеч.  Еле  заметные полоски пыли наметало к дверным порогам.

Среди ночи ветер смолк, и  наступила  тишина.  Пропитанный  пылью воздух приглушал звуки,  как  не  приглушает  их  даже  туман.  Лежа  в постелях, люди услышали, что ветер утих. Они проснулись  в  ту  минуту, когда свист его замер вдали. Они лежали  и  напряженно  вслушивались  в тишину. Вот закукарекали петухи, но их голоса  звучали  приглушенно,  и люди беспокойно заворочались в постелях, думая:  скорей  бы  утро.  Они знали: такая пыль уляжется не скоро. Утром она стояла в  воздухе,  точно туман, а солнце было ярко-красное, как свежая кровь.  И  этот  день,  и весь следующий небо сеяло пыль на землю. Земля покрылась ровным  мягким слоем. Пыль  оседала  на  кукурузу,  скапливалась  кучками  на  столбах изгородей, на  проводах;  она  оседала  на  крыши,  покрывала  траву  и деревья.

Люди выходили из домов и, потянув ноздрями опаляющий жаром воздух, прикрывали ладонью нос. И дети тоже вышли из домов,  но  они  не  стали носиться с криками по двору, как это бывает с ними после дождя. Мужчины стояли у изгородей и смотрели  на  погибшую  кукурузу,  которая  быстро увядала теперь и только кое-где проглядывала зеленью сквозь слой  пыли. Мужчины молчали и не отходили от изгородей. И  женщины  тоже  вышли  из домов и стали рядом с мужьями, спрашивая себя, хватит ли у  мужчин  сил выдержать это. Женщины украдкой приглядывались к лицам мужей,  кукурузы не жалко, пусть пропадает, лишь  бы  сохранить  другое,  главное.  Дети стояли рядом, выводя босыми ногами узоры на пыли, и дети тоже старались проведать чутьем, выдержат ли мужчины и женщины.  Дети  поглядывали на лица мужчин и женщин и осторожно чертили по пыли босыми ногами. Лошади подходили  к  водопою  и,  мотая  мордами,  разгоняли налет пыли на поверхности воды. И вот выражение растерянности покинуло  лица мужчин, уступило место злобе, ожесточению и упорству. Тогда женщины поняли, что все обошлось, что на этот раз мужчины выдержат. И они спросили: что  же теперь делать? И мужчины ответили: не знаем. Но это  было  не  страшно, женщины поняли, что это не страшно, и дети  тоже  поняли,  что  это  не страшно. Женщины и дети знали твердо: нет такой  беды,  которую  нельзя было бы стерпеть, лишь бы она не сломила мужчин.  Женщины  вернулись  к домашним делам, дети занялись игрой, но игра не сразу пошла на  лад.  К середине дня солнце было уже  не  такое  красное.  Оно  заливало  зноем укрытую пылью землю. Мужчины сели на крылечки; в руках они вертели  кто прутик, кто камешек. Они сидели молча... прикидывали... думали».[14]

 

 

Некий журналист, оказавшийся в Оклахоме в 1935 году, дал этому жуткому явлению название, которое вошло в обиход, – «Dust Bowl» (Клубы Пыли). Все тогда были в страхе и ужасе… исключая Вуди Гатри, которому буря дала пищу к размышлению и творчеству. В то время он сочинил одну из первых своих баллад, повествующих о бедствии, – «So Long (It’s Been Good To Know Yuh)». С того времени  Клубы Пыли (Dust Bowl) и Вуди Гатри – неразделимы.

 

Пропел я эту песню, но вновь начну с начала –

О земле, где я жил, – о диких равнинах, открытых ветру,

В месяце апреле, в графстве Грэй,

Вот о чем все люди говорят:

 

                        Припев:

Так долго судьба всех нас здесь сводила,

Так давно судьба нас здесь свела;

Так давно уже мы знаем друг друга.

А эта черная старуха-пыль тянется к дому родному,

И это доля моя – скитаться по свету…

 

Пыльная вьюга бьет и бьет, словно гроза.

Пыль повсюду: и над и под нами.

Преградила дорогу, затмила  солнце…

И по домам своим разбежались люди

С песней: Припев.

 

Говорили мы о конце света, а затем

Пели песню и потом пели вновь…

Могли час просидеть не пророня ни слова,

А после – услышать можно было такое:

                    Припев.    

 

Сидя во мраке, влюбленные вздрагивали

И обнимались и целовались под дряхлым и

            пыльным крылом темноты…

Они вздыхали и плакали, обнимались и целовались,

А вместо слова «свадьба», слышалось – «Голубушка…»:

                        Припев.

 

Вот зазвонил телефон, со стены срываясь,

Это священник… Он сказал:

«Дорогой друг, это, возможно, Конец Света;

У тебя есть последний шанс от греха спастись!»

                        Припев.

 

В церквях – давка. Церкви людьми набиты…

А потоки старухи-пыли так черны…

Святой отец не смог из текста своего прочесть ни слова,

Сложив очки, он обратился к людям,

Сказав: Припев.[15]

 

Великая буря, случившаяся на Великих Равнинах (the Great Plains), породила великое бедствие: стихия смела земляной покров и обнажила песчаную почву. Огромная часть Великих Равнин Америки превратилась в пустыни, посреди которых, словно восточные бедуины, обитали жители сразу нескольких штатов. Десятки тысяч семей в Оклахоме, Арканзасе и Техасе оказались на грани голода. В основном это были семьи мелких землевладельцев и арендаторов. Из-за высоких процентных ставок на кредиты и ссуды, из-за непомерной платы за аренду все они и без того едва сводили концы с концами, но когда пылевая буря уничтожила надежды на урожай, стало ясно: выплачивать очередные проценты будет не из чего. Знали это и хозяева земли и кредиторы… Стейнбек мастерски воспроизводит одно из наиболее драматических событий романа – развязку, после которой люди, еще недавно питавшие надежды на лучшее будущее, в одночасье лишились домов, имущества, земли, родины – всего, что только имели. Великое государство Америка, возведенное отцами и дедами, оказалось неспособным защитить их самих и их детей. Стейнбек воспроизводит драматический диалог приехавших в Оклахому агентов банка и местных арендаторов. 

 

    «…Хозяева и их  агенты  бывали  разные;  некоторые  говорили  мягко, потому что им было тяжело делать то, что они делали; другие  сердились, потому что  им  было  тяжело  проявлять  жестокость;  третьи  держались холодно, потому что они  давно  уже  поняли:  хозяин  должен  держаться холодно, иначе ты не настоящий хозяин.  И  все  они  подчинялись  силе, превосходящей силу каждого из них в отдельности.  Некоторые  ненавидели математику, которая заставляла их прийти сюда,  другие  боялись  ее;  а были и такие, кто  преклонялся  перед  этой  математикой,  потому  что, положась на нее, можно было не думать,  можно  было  заглушить  в  себе всякое чувство. Если землей владел банк или трест,  посредник  говорил: банку, тресту нужно то-то и то-то; банк, трест настаивает, требует... – словно банк или трест были какие-то чудовища,  наделенные  способностью мыслить и чувствовать, чудовища, поймавшие  их  в  свою  ловушку.  Они, агенты, не отвечали за действия банков и трестов, – они были всего  лишь люди, рабы, а банк – он и машина, он и повелитель. Кое-кто  из  агентов даже гордился тем, что  они  в  рабстве  у  таких  холодных  и  могучих повелителей. Агенты сидели в машинах и разъясняли людям: вы же  знаете, земля истощена. Сколько лет вы здесь копаетесь, и не запомнишь.

Арендаторы,  присевшие  на  корточки,  кивали   головой,   думали, выводили узоры в пыли, – да, знаем, да... Если б только поля не заносило пылью, если б только почва не выветривалась, тогда еще можно было бы терпеть.

Агенты гнули свое: вы же знаете, земля истощается год от года.  Вы же знаете, что делает с ней хлопок, – губит ее, высасывает  из  нее  все соки.      Арендаторы кивали головой: они  знают,  они  все  знают.  Если бы применять севооборот, тогда земля снова напиталась бы соками.

Да, но теперь уже поздно. И агенты разъясняли махинации  и  расчеты чудовища, которое было сильнее их самих.

Арендатор может  продержаться на земле, даже если ему хватает только на прокорм и на уплату налогов.

Да, правильно. Но если выпадет неурожайный год,  он  должен  будет взять ссуду в банке. А банку или тресту нужно другое, ведь они дышат не  воздухом,  они едят не мясо. Они дышат прибылью; они едят проценты с капитала. Если им не дать этого, они умрут, так же как умрем мы с вами,  если нас лишат воздуха, лишат пищи. Грустно, но что поделаешь. Поделать ничего нельзя.

Люди, присевшие на корточки, поднимали глаза, силясь понять, в чем тут дело. Дайте нам время. Может, следующий год будет урожайный.  Разве сейчас угадаешь, какой родится хлопок? А войны? Разве сейчас  угадаешь, какие будут цены на хлопок? Ведь из него делают взрывчатые вещества.  И обмундирование. Будут войны – и цены  на  хлопок  подскочат.  Может,  в следующем же году. Они вопросительно поглядывали на своих собеседников.

На это нельзя рассчитывать. Банк  – чудовище  –  должен  получать прибыль все время. Чудовище не может  ждать.  Оно  умрет.  Нет,  уплату налогов задерживать нельзя. Если чудовище хоть на минуту остановится  в своем росте, оно умрет. Оно не может не расти.

Холеные  пальцы  начинали  постукивать  по  оконной  раме  кабины, заскорузлые пальцы крепче сжимали снующие в  пыли  прутики.  Женщины  в дверях спаленных солнцем домишек вздыхали, переступали с ноги на  ногу, а та ступня, что была внизу, теперь потирала другую  ступню,  а  пальцы шевелились по-прежнему. Собаки подходили к машине, обнюхивали ее и одно за другим поливали все четыре колеса. Куры лежали  в  нагретой  солнцем пыли, распушив перья, чтобы сухая пыль проникла  до  самой  кожи.  А  в хлеву, над мутной жижей в кормушках, недоуменно похрюкивали свиньи.

Люди, сидевшие на корточках, снова опускали глаза. Чего вы от  нас хотите? Нельзя же уменьшить нашу долю с урожая, мы и так голодаем. Дети никогда не наедаются досыта. Нечего надеть – ходим в лохмотьях. Не будь и у соседей так же плохо с одеждой, мы бы постыдились  показываться  на молитвенных собраниях.

И наконец агенты выкладывали все  начистоту. Аренда больше  не оправдывает себя. Один тракторист  может заменить  двенадцать –  четырнадцать фермерских семей. Плати ему жалованье – и забирай  себе весь урожай. Нам приходится так делать. Мы идем  на  это  неохотно. Но чудовище занемогло. С чудовищем творится что-то неладное.

Вы же загубите землю хлопком.

Мы это знаем. Мы снимем  несколько  урожаев,  пока  земля  еще  не погибла. Потом мы продадим  ее.  В  восточных  штатах  найдется  немало людей, которые захотят купить здесь участок.

Арендаторы поднимали глаза, во взгляде у них была тревога.  А  что будет с нами? Как же мы прокормим и себя и семью?

Вам придется уехать отсюда. Плуг пройдет прямо по двору.

И тогда арендаторы, разгневанные, выпрямлялись во весь  рост.  Мой дед первый пришел на эту землю, он воевал с индейцами,  он  прогнал  их отсюда. А отец здесь родился, и он тоже воевал – с сорняками и со змеями. Потом, в неурожайный год, ему пришлось сделать  небольшой  заем.  И  мы тоже родились здесь. Вот в этом доме родились и наши  дети.  Отец  взял ссуду. Тогда земля перешла к банку, но мы  остались  и  получали  часть урожая, хоть и небольшую.

Нам это хорошо известно – нам все известно. Мы тут ни при чем, это все банк. Ведь банк не человек. И хозяин, у  которого  пятьдесят  тысяч акров земли, – он тоже не человек. Он чудовище.

Правильно! – говорили арендаторы. Но земля-то наша. Мы обмерили  ее и подняли целину. Мы родились на ней, нас  здесь  убивали,  мы  умирали здесь. Пусть земля оскудела – она все еще наша. Она наша потому, что мы на ней родились, мы ее обрабатывали, мы здесь умирали. Это и дает нам право собственности на землю, а не какие-то там бумажки, исписанные цифрами.

Жаль, но что поделаешь. Мы тут ни при чем. Это все оно – чудовище. Ведь это банк, а не человек.

Да, но в банке сидят люди.

Вот тут вы не правы, совершенно не правы. Банк – это  нечто  другое. Бывает так: людям, каждому порознь, не по душе то, что делает  банк,  и все-таки банк делает свое дело. Поверьте мне, банк – это нечто большее, чем люди. Банк – чудовище. Сотворили  его люди, но  управлять  им  они  не могут.

Арендаторы негодовали: дед воевал с индейцами, отец воевал со змеями из-за этой земли. Может, нам надо убить банки – они хуже индейцев и змей. Может, нам надо воевать за эту землю, как  воевали  за нее отец  и  дед? 

После таких слов приходилось негодовать агентам: придется уехать отсюда.

Но ведь земля наша, – кричали арендаторы. Мы...

Нет. Хозяин земли – банк, чудовище. Вам придется уехать.

Мы выйдем с ружьями, как выходил дед навстречу индейцам. Тогда что?

Ну что ж, сначала шериф, потом войска. Если вы  останетесь  здесь, вас обвинят в захвате чужой земли, если вы будете стрелять, вас обвинят в убийстве. Банк – чудовище, не человек, но он  может  заставить  людей делать все, что ему угодно.

А если уходить, то куда? Как мы уйдем?..»

 

Согласно правилам и традициям дикого капитализма, воспользоваться трагедией поторопились крупные сельскохозяйственные монополии Западного побережья. Они решили привлечь попавших в беду жителей из южных штатов в Калифорнию, чтобы притоком мигрантов снизить закупочные цены на урожай, взращенный местными фермерами. Распространив листовки среди обнищавших жителей Оклахомы, Техаса, Арканзаса и других пострадавших от песчаных бурь штатов, они, по сути, соблазнили их на миграцию в Калифорнию. Так в 1935 году возникло социальное явление, названное «беженцы пыльной бури» (dust bowl refugees).

Оставив обжитые, родные места, сотни тысяч людей  предприняли отчаянный шаг: они нагрузили ветхие автомобили и пикапы самым необходимым скарбом и отправились за тысячи миль от своих домов – на Запад. Переезд через пустыню штата Аризона превратил это вынужденное «путешествие» в суровое испытание, поскольку большинство автомобилей не выдерживали нагрузок и ломались, к тому же возникли проблемы с топливом, так что многие из мигрантов попросту пополнили ряды нищих в Аризоне. Те же, кто добрался до Калифорнии, столкнулись с откровенной враждебностью местных властей и землевладельцев, усматривавших в мигрантах угрозу собственному делу. На тех, кто жаловался или возмущался, натравливали полицейских или подкупленных громил, обвиняя мигрантов в лояльности к коммунистам. Так что прибывшие okies и arkies становились голодными и обездоленными бомжами.

Драма одной из таких семей-мигрантов – семьи Джодов – стала основой романа «Гроздья гнева». Споры вокруг романа Стейнбека возникли тотчас после его выхода и не утихают по сей день. Исследователи задают вопросы относительно подлинности событий, описываемых в романе, а то и попросту обвиняют автора во лжи. Действительно, в события семидесятилетней давности активно вмешивалась политика. Коммунисты видели в разыгравшейся беде исключительно социальные корни, всячески преувеличивали масштабы трагедии и на полном серьезе говорили о революционной ситуации в стране. Репортажи левых журналистов с места событий будоражили умы по всей Америке, особенно в крупных промышленных городах, где возникали очаги солидарности с okies.

Спустя семь десятков лет исследователи-историки находят достаточно аргументов, чтобы признать политическую ангажированность Стейнбека. Миграции разорившихся фермеров  были и раньше и будут позже, уже в сороковые, причем не менее масштабные; среди общего числа мигрантов 1935-1940 годов фермеры составляли только 36 процентов, а основную массу представляли рабочие из городов; всего мигрантов в тридцатые годы было 316 тысяч, а, например, в сороковые – 650 тысяч; среди okies практически не было стариков: ехали в Калифорнию в основном семьи – муж, жена и дети, а средняя численность мигрирующей семьи составляла 4,4 человека; дорога, по которой они ехали на своих автомобилях, была вполне приличной: построена в двадцатые годы; информированность okies о ситуации в Калифорнии была высока, так что считать их миграцию движением наобум – никак нельзя; статистика сообщает, что за время жизни фермера в южных штатах он четырежды меняет место ведения хозяйства (арендатор – пять раз), так что миграция сама по себе не является чем-то исключительным или чрезвычайным; отношение к мигрантам  в самой Калифорнии также не было таким враждебным, каким его описывает Стейнбек: большинство мигрантов  решили свои главные проблемы в течение двух-трех лет и в скором будущем стали опорой штата, а в отдаленном будущем – её самой консервативной частью, которая избирала Рональда Рейгана (Ronald Reagan)[15] сначала своим губернатором, а затем, дважды, – Президентом США… Словом, «успокоившаяся» история, выглядит иначе, чем она воспринималась современниками, жившими в кипящем мире накануне второй мировой войны. Во всяком случае, миграция обнищавшего населения в Калифорнию не тянула на историческую параллель с ветхозаветным Исходом и уж совсем не шла в сравнение с миллионами сельских жителей, умерших от голода в 1933 году в Советской России.

Тем не менее страдания были, и беды были, и разорение, и голод тоже, и полицейские блокпосты на въезде в Лос-Анджелес, и нанятые банды громил – всё было. И в центре этого бедствия находились отчаявшиеся люди, которым было не до политики. Конечно, драматические события породили и талантливое произведение американского пролеткульта – роман «Гроздья Гнева», который в самой Америке и в наши дни продается миллионными тиражами. И эти же события породили такое явление, как песни и баллады okies, и главным действующим лицом этой необычной культуры, её певцом и выразителем стал Вуди Гатри, который вполне испытал воздействие песчаных бурь, тяготы миграции и «теплый прием» в Калифорнии.

«Я прожил в этих пыльных бурях всю свою жизнь…(Точнее,  пытался жить.) Я встречал миллионы добрых людей, пытавшихся справиться и остаться живыми, несмотря на эту пыль, уничтожившую все надежды. Я сам сделан из этой пыли и из этого быстрого ветра…»  – писал Вуди; и потому мы не поймем смысл творчества этого певца и поэта, не ответим на вопрос – каким образом он сумел впитать в себя беды и страдания простой довоенной Америки, если не узнаем, что именно произошло в те годы  на огромном пространстве южно-американских штатов. Роман Джона Стейнбека лучше всего помогает постичь среду и время, из которых произошел один из величайших фолксингеров Америки. «Гроздья гнева» можно воспринимать как долгий немой речитатив, предваряющий баллады Вуди.

        

…Считается, что наиболее полное и беспристрастное исследование явления okies принадлежит Джеймсу Н.Грегори (James N.Gregory) и опубликовано в 1989 году под названием «American Exodus: The Dust Bowl Migration and Okie Culture in California». Впрочем, «беспристрастное» не означает объективное, потому что исследователь, находящийся в тиши лабораторий и во временном отдалении от изучаемого события, лишен очевидности картины: он не видит искаженных ужасом лиц, не слышит крика детей, причитания стариков… Пока я пишу эти строки, на южные штаты Америки обрушилась еще одна стихия – ураган «Катрина». Новый Орлеан – затоплен. Территория равная Франции оказалась под водой. Сотни тысяч жителей Луизианы и Миссисипи остались без крова и даже без куска хлеба и взывают о помощи. В потопленных городах свирепствуют банды мародеров. Трупы людей плавают вперемешку с крысами, змеями и даже акулами. Стране грозит эпидемия. Сообщается о тысячах погибших и пропавших без вести. Последствия урагана еще долго будут сказываться на жизни Америки, и когда-нибудь скрупулезные авторы напишут «полное и беспристрастное исследование» стихии. Но если найдется среди пострадавших певец и поэт равный Вуди Гатри, он поведает соотечественникам о трагедии больше, чем все «объективные» исследователи, потому что он им сможет сказать: «я сам состою из этой пыли и из этого быстрого ветра»… Стейнбеку часто отказывают в принадлежности к когорте великих американских художников. Например, Вильям Фолкнер (William Faulkner)[17] считал его «всего лишь репортером,  газетчиком, а не настоящим писателем». Но Стейнбек оказался в нужное время в нужном месте и написал востребованное произведение, которое имело успех у «простой» Америки. Накануне мировой войны и угрозы извне, он обратил внимание нации на те напасти, которые угрожают Америке изнутри. И его таланта хватило, чтобы оказаться услышанным. Это – немало! И я бы желал сегодня Америке появления еще одного Стейнбека, потому что страна, имеющая, кажется, всё, что только есть на этом свете, и даже сверх того, – нуждается в пристальном и пристрастном взгляде на себя изнутри…

 

В ноябре 1935 года у Вуди и Мэри родилась дочь – Гвендолина Гейл, или просто Гвен (Gwendolyn Gail Guthrie). Но Вуди не стал домоседом. Семейный очаг и домашняя идиллия – то, чем грезил его отец, – были ему тягостны. Вуди все чаще покидал пыльную, серую Пэмпу и отправлялся в странствия. Сначала в недалекие, в соседние города, затем в сопредельные с Оклахомой штаты, наконец, в 1936 году, он впервые прибыл в Калифорнию.

Вуди надеялся проявить себя там, а заодно заработать, став  чем-то вроде конферансье в каком-нибудь заведении для отдыха. Как и большинство других okies, он подался в Лос-Анджелес, но на подъезде к городу полицейские установили пропускные пункты, так называемые «bum blockade». Они готовы были пропустить в город всякого, в том числе и мигрантов с юга, но прежде надо было уплатить приличную сумму, а у истощившихся в дороге людей денег попросту не было. Так, прибыв в обетованную землю, тысячи людей оказались под открытым небом, без всякой надежды на получение хоть какой-то работы. Вуди Гатри очутился среди этих несчастных. Он ночевал где придется, нередко под мостом или под забором, не раз его обнаруживала полиция в каком-нибудь «неположенном месте» и вышвыривала на улицу, а несколько раз заточала в тюрьму, чему наш герой был только рад, обнаружив над головой крышу и к ней - казенные харчи. Вуди голодал, бедствовал, но в этой, во многом неожиданной, беде в нем самом, а значит, и в его песнях произошел определяющий сдвиг: он становился социальным певцом, автором и исполнителем песен протеста – настоящим фолксингером, выразителем бед и несчастий своего народа.

        

Многие люди с востока рассказывают:

«Покинув свои дома, каждый день

Бредем мы горячей и пыльной дорогою

К калифорнийской границе»…

Преодолевая пески пустыни,

Они выбираются из старого клуба пыли,

Думают, что их закружат клубы из сахара…

Но вот что их ждет:

 

            Припев:

Полицейский в порту прибытия вещает:

«Ты за сегодня – номер “14 тысяч”…

И если вы, парни, не усвоите три важных правила,

Если не запомните три главных правила,

Лучше, отправляйтесь-ка обратно в свои

прекрасные Техас, Оклахому, Канзас,

            Джорджию, Теннеси…

Калифорния – это Сад Эдема,

Рай для обитания и отрада для глаз.

Но, верите вы мне или не верите,

С вами она не будет столь гостеприимна,

Если не зарубите себе на носу

            три важных правила.

 

Намереваясь купить себе дом или ферму,

Вы никому не причините вреда.

Равно как решив провести каникулы в горах или у моря.

Но не пытайтесь обменять свою старую корову

            на машину…

Вы, лучше, ведите-ка себя смирно –

Примите к сведению мой маленький совет.

                        Припев.

 

Потому что я просматриваю толпы таких, как вы,   каждый день,

А заголовки газет всегда об одном:

«О, если вы не усвоите  три главных правила»…

                       Припев.[18]

 

Изрядно натерпевшись в Калифорнии, Вуди все же вернулся в Пэмпу. Пробыл дома он недолго и уже весной 1937 года решил попытать счастья на Западе еще раз. На этот раз ему удалось обосноваться в Лос-Анджелесе, у родственников. В то время на Западном Побережье были модными ковбойские песни. Вуди сдружился со своим кузеном Джеком Гатри (Jack Guthrie), которого  все называли «Оклахомой». Они вместе играли и пели песни Джимми Роджерса, Джин Отри (Gene Autry) и других популярных исполнителей. Спрос в промышленном Лос-Анджелесе на эти песни был велик, и в июле 1937 года дуэту было предложено вести программу на местном радио – KFVD. Ежедневное получасовое шоу называлось «The Oklahoma and Woody Show». Программа велась по утрам, но успех шоу убедил владельцев увеличить часы вещания, так что выступать приходилось и по вечерам.

В то время Вуди сдружился с молодой ткачихой Мэксин Крисман (Maxine Crissman), которой дал прозвище Лефти Лу (Lefty Lou). Несколько раз они пели вместе, и, судя по всему, удачно, поскольку Вуди стал приглашать Лефти Лу на свое радио-шоу. После ухода из программы Джека Гатри, Мэксин заняла его место, и с августа 1937 года шоу называлось  «The Lefty Lou and Woody Show». Отставив ковбойские песни, они теперь пели старинные горные баллады, гимны и хилбилли, но главное – исполняли песни, которые мигранты пели когда-то в своих домах в Оклахоме, Техасе или Арканзасе. Этим радиопередача снискала особенное уважение у слушателей, и шоу стало пользоваться огромным успехом. Заявки на песни присылались сотнями, даже тысячами, но по сути – это были письма, в которых слушатели делились с Вуди самым сокровенным. Была там и критика. Так, в октябре 1937 года Вуди Гатри получил письмо, в котором его упрекали за использование слова «ниггер», оскорбительного для афро-американцев. Вуди задумался и во время следующей радиопередачи прочитал письмо в эфир, принёс извинения и больше это слово никогда не употреблял. Более того – изъял слово «ниггер» из тех своих песен, где это ненавистное слово присутствовало. Видимо, расовые проблемы не особенно беспокоили Вуди, если «задумался» он о них только в двадцать пять…

«The Lefty Lou and Woody Show» становилось популярным, и владелец радиостанции подписал с Вуди и Мэксин новый контракт, еще более выгодный. Стабильный и неплохой заработок (более 30 долларов в неделю) позволил Вуди забрать в Лос-Анджелес жену и  дочерей. Вторая дочь – Сью (Sue Guthrie) – родилась в июле 1937 года, так что Вуди увидел её уже только в Лос-Анджелесе.

Между тем в конце 1937 года Вуди Гатри последовало предложение организовать и вести новое шоу, на радио XELO, в мексиканском городе Тихуана (Tijuana) неподалеку от границы с Калифорнией. Там обещали платить больше, но главное – тамошние трансляторы позволяли радиоволнам проникать далеко на север, охватывая большую часть Америки. Кроме того, Вуди позволили сделать шоу семейным. В январе 1938 года новая передача стартовала, но успеха не имела. Вуди вернулся в Лос-Анджелес и возобновил радиопередачу с Мэксин, но летом 1938 года радио-шоу было закрыто. Какое-то время Вуди скитался по Калифорнии, выполняя заказы для газеты «The Light», но сочинять и петь не переставал. Его песни и баллады радикализировались, приобрели политический оттенок, он все больше становился выразителем чаяний рабочих-мигрантов, и вскоре Вуди оказался в орбите внимания левых политических организаций, в том числе коммунистов. Он сошелся с корреспондентом, пишущим для коммунистического издания, – Эдом Роббином (Ed Robbin), а потом с известным актером Виллом Гиром. С этого времени Вуди играл и пел на бесчисленных забастовках, митингах, в лагерях мигрантов, организованных левыми, так что и его самого вскоре стали ассоциировать с коммунистами. Он не противился, поскольку только коммунистов, по его утверждению, интересовали проблемы, от которых страдали простые люди. Вуди Гатри никогда членом компартии не был, но, по его словам, всегда оставался «красным» (I ain’t communist necessarily, but I been in the red all my life).

В начале октября 1939 года у Вуди и Мэри родился третий ребенок, на этот раз – сын. Назвали его Виллом Роджерсом (Will Rogers Guthrie), в честь любимого героя Вуди.[19] Спустя месяц Вуди отправил семью обратно в Пэмпу и стал готовиться к поездке на северо-восток Америки, куда его звал Вилл Гир: по его словам, в Нью-Йорке у Вуди найдется много друзей и много работы…

В начале 1940 года Вуди Гатри отправился в Нью-Йорк. Предание гласит, будто в пути, буквально в каждой забегаловке, Вуди  слышал песню Ирвина Берлина (Irving Berlin) «God Bless America». В противовес или даже назло Вуди сочинил собственную песню, в скором будущем ставшую одним из гимнов Америки. Так что ему было с чем явиться в Forrest Theatre на 48 улице, где его ждали Ледбелли, Алан Ломакс, Энт Молли Джексон, Пит Сигер, почитатели Джона Стейнбека (John Steinbeck Committee for Agricultural Workers) и слава великого фолксингера Америки.

 

Эта земля – твоя, эта земля – моя.

От Калифорнии до острова Нью-Йорк;

От красных лесов до вод Гольфстрима –

Эта земля создана для тебя и меня.

 

Когда я шел вдоль ленты автострады,

То над собою видел бесконечное небо.

А подо мною стелилась золотая долина –

Эта земля создана для тебя и меня.

 

Я бродил и скитался, и дорога мня привела

К сверкающим пескам алмазной пустыни.

И отовсюду мне слышался голос:

«Эта земля создана для тебя и меня».

 

Когда явилось солнце в сиянии – я был в пути,

Пшеничные поля колыхались, пыльные тучи клубились.

А когда туман подымался, то голос мне пел:

«Эта земля создана для тебя и меня».

 

Шел дальше – и знак я увидел,

Гласивший: «Проход воспрещен!».

Но его оборотная сторона оставалась безмолвной:

Эта земля создана для тебя и меня.

 

В тени колокольни я увидел своих…

У социальной службы я увидел людей знакомых,

Они стояли голодные – и я остановился и спросил:

«Правда ли, что земля эта создана для тебя и меня?»

 

Никому из ныне живущих не по силам меня остановить,

Меня, идущего дорогою свободы…

Никому не заставить меня разувериться в том, что:

Эта земля создана для тебя и меня.[20]

 

Вуди прибыл в Нью-Йорк 18 февраля, поселился в квартире Вилла Гира и 25 февраля, еще прежде чем оказаться на концерте «Grapes of Wrath Evening», выступил на вечере, организованном в пользу испанских беженцев. А спустя несколько дней состоялся тот самый концерт, с которого мы начали главу о Вуди Гатри, и с которого принято начинать отсчет Фолк-Возрождения в Америке. Тогда же Алан Ломакс пригласил Вуди к себе в Вашингтон, чтобы поближе с ним познакомиться, показать свое «открытие» отцу – Джону Ломаксу, другим важным фигурам, вроде Чарльза Сигера. Он также намеревался записать фолксингера для Архива Народной Музыки.

Вуди Гатри приехал в Вашингтон спустя неделю после памятного концерта, поселился у Алана Ломакса и, кажется, выполнил все, чего от него ждали: всех удивил, восхитил и обнадежил. Вуди настолько соответствовал представлениям Ломакса о народном исполнителе – фолксингере, что Алан, как и в случае, когда они с отцом записывали Ледбелли, решил, кроме песен и баллад, записывать еще и рассказы Вуди Гатри о своей жизни и странствиях. Сессии проходили в течение трех дней – 21, 22 и 27 марта 1940 года и впервые были изданы лишь в 1964 году, тремя лонгплеями под названием «The Library of Congress Recordings» (Elektra, EKL-271/2).[21] Как и аналогичное издание Ледбелли, коробка «Электры» – ценный материал, дающий лучшее представление о фолксингере из Оклахомы, хотя качество записи уступает содержанию. С прослушивания этих дисков лучше всего начинать знакомство с творчеством Вуди Гатри.

Ломакс неподдельно увлечен разговором с фолксингером, восхищен им, его интересует все, о чем повествует Вуди, – а говорит и поет он об одном и том же: о своей еще недолгой, но богатой на события и напасти жизни, о мытарствах таких же американцев, как он сам, об их бедах, страданиях и надеждах. Но в своих песнях Вуди не отстраняется от великой страны, гражданином которой является и которую его предки построили для него и его детей. Идеалы Америки и несоответствие этим идеалам всего того, что повседневно окружает простого американца, – главное содержание песен и баллад Вуди Гатри. И он с горькой иронией, а чаще с сарказмом повествует о гигантской пропасти между идеалом и реальностью, пропасти, куда однажды может провалиться страна. Вот настоящий и долгожданный идеал фолксингера новой Америки!

Вуди не был виртуозом, но к марту 1940 года уже владел гитарой  отменно. Главным же в нем оставался его голос, быть может, самый доверительный из всех голосов Америки. Негромкий, несильный, словно доносящийся издалека, лишенный какого бы то ни было изыска, тем более лоска, он буквально обволакивает вас, как обволакивал он Алана Ломакса, Пита Сигера, Сиско Хьюстона, а позже – Рэмблина Джека Эллиота, Боба Дилана и всех, кто когда-либо слышал Вуди Гатри…

Почему?

Потому что всё, о чем он говорит или поёт, – касается каждого, кто считает себя американцем. «Я испытывал желание проводить рядом с Вуди столько времени, сколько было возможно…» –  пишет Алан Ломакс в примечаниях к изданию. И то же чувство испытывали другие.

Ломакс видел перед собою носителя правды об Америке, певца, рядом с которым легко и свободно дышится. Это совсем не то, что чувствовали он и его отец, находясь рядом с Ледбелли. Мог ли Хьюди Ледбеттер петь об идеалах Америки? Мечтал ли, хотя бы в своих песнях, о торжестве закона и справедливости в великой стране? Мог ли  написать песню, вроде «This Land Is Your Land», и сказать в ней: «Эта земля создана для тебя и меня»? Мог ли прославлять стройку грандиозной плотины – The Grand Coulee Dam? Скорее всего, нет. И не потому, что Хьюди не был способен подняться до патетики гражданина Америки, а потому, что никогда этим гражданином, в сущности, не был, как не были полноценными гражданами Америки и  миллионы его черных соотечественников, как не были гражданами и индейцы, некогда согнанные со своих исконных земель предками Вуди Гатри… Вспомним строки из «Гроздьев гнева»: «Арендаторы негодовали: дед воевал  с индейцами, отец  воевал  со змеями из-за этой земли.  Может,  нам  надо  убить  банки  –  они  хуже индейцев и змей. Может, нам надо воевать за эту землю, как  воевали  за неё отец  и  дед?».  

Вот так! – «хуже индейцев и змей» – кажется, что и будущий нобелевский лауреат не ведал, что писал…

Америка была создана не для Ледбелли и не для таких, как он, и судьба страны волновала его во сто крат меньше, чем судьба какой-нибудь Роберты, Айрин или Альберты, повествуя о которых он выжимал неподдельные слезы у своих чернокожих соплеменников, в то время как заведи он разговор об идеалах отцов-основателей – его бы в лучшем случае высмеяли. У Ледбелли, равно как и у миллионов его черных собратьев, равно как и у индейцев, попросту не было своей страны… «Своей» для афро-американцев Америка станет только в конце шестидесятых, после исторических Походов на Вашингтон и после того, как доктор Мартин Лютер Кинг (Martin Luter King) провозгласит идеалы Америки – своей мечтой. А в тридцатых и сороковых о подобных идеалах черные даже не мечтали… Ледбелли потому и перестал интересовать черную аудиторию, что с переездом в Нью-Йорк целиком отдался левой риторике и «песням протеста», в искренность которых никто из черных (включая самого Хьюди) не верил. Афро-американцев из провинции интересовали блюз, отражающий их обыденность и повседневность, и госпел, дававший выход энергии; а городское черное население предпочитало забыться в стремительных ритмах свинга. В случае с Ледбелли, Ломаксы, особенно младший, Алан, столкнулись с непонятным, необъяснимым, непознанным и недоступным белому человеку миром вчерашнего раба, дьявольски хитрого, изворотливого, расчетливого, смекалистого, жестокого, а если надо – угодливого, послушного и даже покорного. «Своим» для белых этот мир никогда так и не станет, а другим быть  не сможет. И этот трагический мир вскоре попросту исчезнет, оставив после себя наследство, которое предпочтут поскорее забыть как черные, так и белые… Совсем иное дело – Вуди Гатри!

Невысокого роста, худой, даже изможденный, с густыми черными волосами, зачесанными так, что обнажается высокий лоб, слегка улыбающийся, с немного скошенными книзу уголками глаз (как у апачей), со старой потрепанной гитарой за спиной, подвешенной словно ружье, – он впервые появляется перед нью-йоркской публикой…  «Я видывал сотни  людей подобного типа», – отмечает Алан Ломакс, и то же самое отметили все, кто его впервые увидел. Никто о нем ничего не знал, разве что устроитель шоу актер Вилл Гир. Но ведь публика пришла на вечер, посвященный годовщине выхода романа «Гроздя гнева», и, конечно, все помнили строки и страницы о чудовищных клубах пыли, о бедственном положении трудовой американской семьи из Оклахомы, о произволе полицейских и чиновников, о бесстыдстве банкиров… Благодаря роману Стейнбека, разошедшемуся огромным тиражом, вся так называемая «простая» и особенно молодая Америка знала об okies, помнила то, как жили мигранты, каким был их скитальческий быт и как они его скрашивали в минуты досуга. И эта Америка была готова принять посланца из Оклахомы с гитарой наперевес, более того – ждала его.

 

 

«Губную гармонику всегда можно иметь при  себе.  Вынул  из  заднего кармана, постучал  о  ладонь,  чтобы  вытряхнуть  пыль,  сор,  табачные крошки, – вот и готово. Гармоника все может: вот  один  тоненький  звук, вот аккорды, а  вот  мелодия  с  аккомпанементом.  Лепишь  музыку  чуть согнутыми пальцами,  извлекаешь  звуки,  стонущие  и  плачущие,  как  у волынки, или полные и круглые, как у органа, или  резкие  и  печальные, как у тростниковых дудочек, на которых играют горцы.  Поиграл и опять сунул в карман. Она всегда с тобой, всегда у  тебя  в  кармане. А пока играешь, учишься новым приемам, новым способам вылепить звук пальцами, поймать его губами, – и все сам, без указки. Пробуешь везде, где придется – иной раз где-нибудь в тени, жарким полднем, иной раз у палатки, после ужина, когда женщины моют посуду. Нога легко отбивает  такт.  Брови  то лезут кверху, то опять вниз – вместе с мелодией. А если потеряешь  свою гармонику или сломаешь ее – беда невелика. За двадцать пять центов можно купить новую.

Гитара подороже. На ней надо долго учиться. На пальцах левой  руки должны быть мозолистые нашлепки. На большом  пальце  правой  – твердая мозоль. Растягивай пальцы левой руки, растягивай их, как паучьи  лапки, чтобы дотянуться до костяных кнопок на грифе.

Это у меня отцовская. Я еще клопом был, когда он показал мне “до”. Потом научился, стал играть не хуже его, а он уже больше не  брался  за нее. Бывало, сядет в дверях, слушает, отбивает такт ногой. Пробуешь тремоло, а он хмурит брови; пойдет дело на лад, он откинется к косяку и кивает мне: “Играй, говорит, играй, старайся!” Хорошая гитара. Видишь, какая истертая. А сколько на ней было сыграно песен – миллион, вот и истерлась вся. Когда-нибудь треснет, как яичная скорлупа. А  чинить  не полагается, даже тронуть нельзя – потеряет тон. Вечером побренчу, а вон в той палатке один играет на губной гармонике. Вместе хорошо выходит.

Скрипка – вещь редкая, ее трудно одолеть.  Ладов  нет,  и  поучить некому. Послушай вон того старика, а потом переймешь. Не  показывает,  как играть двойными нотами. Говорит, это секрет. А я подглядел. Вот как  он делает.

Скрипка – пронзительная, как ветер, быстрая, нервная, пронзительная. Она у меня не бог весть какая. Заплатил два  доллара. А вот тут один рассказывал: есть скрипки, которым по четыреста лет, звук сочный, как виски. Говорит, таким цена пятьдесят-шестьдесят тысяч долларов. Не врет ли? Кто его знает! Визгливая она у меня. Что вам  сыграть,  танец? Сейчас натру смычок канифолью. Вот запиликает! За милю будет слышно.

Вечером играют все три  –  гармоника,  скрипка  и  гитара.  Играют быстрый танец, притопывают в такт ногами; толстые гулкие струны  гитары пульсируют, как сердце, пронзительные аккорды  гармоники,  завыванье  и визг скрипки. Люди  подходят  поближе. Их тянет сюда. Вот заиграли “Цыпленка”, ноги топочут по земле, поджарый юнец делает три быстрых па, руки свободно висят вдоль тела. Его окружают со всех сторон, начинается танец – глухие шлепки подошв по  жесткой  земле, –  не  жалей  каблуков, пристукивай! Обнимают друг друга за талию, кружатся. Волосы  упали  на лоб, дыхание прерывистое. Теперь поворот налево.

Посмотри-ка на этого техасца – длинноногий, ухитряется  на  каждом шагу четыре  раза  отбить  чечетку.  В  жизни  не  видал,  чтобы  такое выделывали! Смотри, как он крутит ту индианку, а она раскраснелась, ишь выступает – носками врозь! А дышит-то!  Грудь  так  и  ходит.  Думаешь, устала она? Думаешь, у нее дух захватило? Как бы не так. У техасца волосы свесились на глаза, рот приоткрыт – совсем  задохнулся, а сам отбивает чечетку и ни на шаг от своей индианки.

Скрипка взвизгивает,  гитара  гудит. Гармонист  весь  красный  от натуги. Техасец и индианка дышат тяжело, как умаявшиеся собаки,  а  все танцуют. Старики стоят,  хлопают  в  ладоши.  Чуть  заметно  улыбаются, отбивают такт ногами».[22]

 

И вот перед нью-йоркской публикой предстал не литературный, но настоящий okie, с худощавым лицом, невысокий, в широких штанах, с гармоникой и старой гитарой (не той ли, отцовской, о которой писал Стейнбек?), готовый спеть собственные песни,  сочиненные в скитаниях между Оклахомой и Калифорнией.[23] И незнакомого, впервые увиденного сингера тотчас узнали, поняли и полюбили. Он показался почти родным, потому что, когда Вуди запел свои Dust Bowl Ballads, – публика замерла: каждый услышал рассказ о себе и об Америке. О своей Америке! И Вуди не отпускали целых двадцать минут… И все это время Хьюди Ледбеттер, выход которого был следующим, стоял у сцены и ждал.

Но что было нужно от Нью-Йорка и всей его публики самому Вуди Гатри? Чего ему надо было от встреч с Аланом Ломаксом? Какие дела собирался проделывать он в чужом мегаполисе? Полагаю, ему ничего не надо было вообще, разве что заработать немного денег на прокорм семье. Никаких реваншей, сверхзадач, карьер, притязаний. Кажется, Вуди не нуждался ни в чем, подозреваю, даже во внимании собравшихся его послушать. Невозможно представить, чтобы Вуди Гатри (пусть даже в шутку) назвал себя королем чего бы то ни было, подобно тому как Ледбелли именовал себя «королем двенадцатиструнной гитары»…

Почти ничего не знал о Вуди и Алан Ломакс, кроме того, что перед ним неведомое, но долгожданное явление, о котором надо узнать как можно больше. Алан вспоминает:

«…Вуди приехал в Вашингтон и жил со мною около месяца. Он спал завернувшись в свою телогрейку, предпочитая пол кровати, которую мы ему предложили. Во время обеда он располагался за кухонной раковиной, отказываясь от  места за столом. Он объяснял: “Не хочу расслабляться. Я – человек дороги (I’m a road man)”».[24]

 

 

Ломакс обращает внимание на то, что Вуди беспрерывно слушал пластинки, некоторые песни по многу раз. Например, балладу «John Henry» в исполнении Carter Family… Но вот они уже в студии министерства Внутренних Дел (the Department of the Interior), и Алан задает вопросы, а Вуди отвечает словом и песней, и мы слушаем фолксингера и открываем его для себя вместе с Ломаксом, проникаясь тем, что названо Стейнбеком «духом Америки».  

 

У меня нет дома, я – бродяга,

Просто работник-скиталец, дрейфую

            от города к городу…

Где б ни оказался – везде полицейский

            мою жизнь усложняет.

И больше нет у меня в этом мире дома.

 

На этой дороге живут мои братья и сестры –

На раскаленной и пыльной дороге,

            истоптанной миллионами ног.

Богач забрал мой дом, прогнав прочь

            от родных дверей,

И больше нет у меня в этом мире дома…

 

Был я фермером-испольщиком

            и был беден всегда:

Урожай свой сдавал банкиру на склад…

Моя бедная жена умерла прямо в хижине,

            на полу…

И больше нет у меня в этом мире дома.

 

Я был шахтером на ваших рудниках и жал ваш хлеб,

Я работаю, мистер, с того самого дня,

            когда на свет появился…

Теперь я совсем лишен покоя – прежде таким

            я не был еще никогда:

Ведь в мире этом нет у меня больше дома…

 

Вот гляжу вокруг: бескрайняя равнина…

Мир этот – такое огромное и такое странное место

            для жизни…

О, игрок тут богатеет, и беден тот, кто трудится.

И больше нет у меня в этом мире дома.[25]

 

Кроме рассказов и песен, Вуди показал Ломаксу и свои дневники, взглянув на которые фольклорист настоятельно порекомендовал Вуди писать автобиографию. По мнению Алана, такая книга, в сочетании с будущими пластинками, составила бы объемную картину жизни глубинной Америки. Получив рекомендации, Вуди  вернулся в Нью-Йорк, где сразу принял участие в радиопередачах «Columbia School of the Air» и «The Pursuit of Happiness».[26] Его песни тотчас нашли отклик в среде левых, и  25 апреля коммунистическая газета «People’s World» напечатала статью, включающую следующее обращение к Вуди: «Пой об этом,  Вуди, пой об этом! Карл Маркс писал об этом, и Линкольн говорил об этом, и Ленин сделал это…  Пой об этом, Вуди, – и мы посмеемся вместе».

Что имелось в виду под «этим», о чем должен был петь Вуди, –  в Советском Союзе знали лучше, чем в остальном мире: ведь в наших песнях в борьбе за это «это», ко всему прочему, призывали еще и умереть – «…И как один умрем в борьбе за это…»

Так, едва оказавшись в Нью-Йорке, Вуди стал видной фигурой в стане левых. А в то время левые и прокоммунистические организации  Нью-Йорка были и многочисленными, и влиятельными. Им принадлежали не только газеты и журналы, но и клубы, и школы и летние лагеря для школьников. Левые настроения доминировали также и в среде творческой интеллигенции, и среди интеллектуалов. Все они не обязательно были коммунистами, но левым убеждениям сочувствовали, и довольно активно. Именно в этой среде находились основные почитатели фолксингера из Оклахомы.

В то время успех фильма, снятого по роману Джона Стейнбека «Гроздья гнева», достиг своей вершины, и Алан Ломакс предложил Вуди воспользоваться моментом, чтобы сделать коммерческие записи и неплохо заработать. По его рекомендации Вуди Гатри записал 3 мая цикл своих «Dust Bowl Ballads» для респектабельной фирмы RCA Victor. Это были – «Talkin Dust Blues», «I’m Blowing Down», «Do Re Mi», «Dust Cain’t Kill Me», «The Great Dust Storm», «Dusty Old Dust», «Dust Bowl Refugee», «Dust Pneumonia Blues», «I Ain’t Got No Home In This World Anymore», «Vigilante Man», «Dust Bowl Blues», «Pretty Boy Floyd», а также только что сочиненная длинная баллада «Tom Joad», о которой Вуди говорил, что сочинил её для тех, у кого не найдется денег на покупку романа Стейнбека. За однодневную сессию Вуди Гатри получил 300 долларов! Спустя два месяца, в июле, вышли его первые альбомы. Они представляли собой два набора по шесть пластинок на 78 оборотов и, действительно, походили на многостраничные альбомы.[27] Издатели из RCA поместили двенадцать баллад, по каким-то причинам исключив  «Dust Bowl Blues» и «Pretty Boy Floyd», но и это уже можно было считать успехом, тем более что наборы поначалу неплохо продавались.[28] Вуди впервые перестал быть нищим. Он был востребован, за ним охотились, его приглашали, с ним искали дружбы, в него влюблялись, наконец, ему платили. Алан Ломакс вспоминал о том времени:

 

«Он (Вуди) посещал мои шоу на CBS; и радиотрансляция его песен okie выиграла Национальную Премию (National Award) как лучшее музыкальное выступление года. Норман Ковин (Norman Corwin) неоднократно приглашал его на свои знаменитые воскресные представления (Sunday Afternoon Series), которые в то время собирали ярчайших артистов Америки. Каждая из секретарш CBS, которых я только знал, влюблялась в него, и, если только у него было хоть сколько-нибудь свободного времени, они стремились затащить его к себе домой, давая волю своим чувствам. Вскоре компания Target Tobacco отказалась от сотрудничества со своей вокальной группой, имевшей общенациональную известность, с тем чтобы заменить их на Вуди. Он должен был выступать в сопровождении оркестра из пятидесяти музыкантов Union Musicians, облаченных в красные пиджаки. Думаю, Вуди выдержал три или четыре таких выступлений… На вырученные деньги он купил Крайслер и махнул в Оклахому, не сказав ни слова своим спонсорам. Он ни разу потом даже не заикнулся, что отказался от того, что расценивалось бы любым ньюйоркцем как ослепительное будущее на радио. Когда я спросил его об этом, он пробормотал: “Тот чертов Крайслер, я отдал его организатору Союза Фермерского Труда (Farmer’s Labor Union) из Оклахома Сити… Но всю дорогу туда он бежал действительно неплохо. Я отлично помню ту ночку в горах Blue Ridge, когда мы с Питом на нем практически забрались на дерево”». [29]

        

Действительно, в то время Вуди особенно сошелся с Питом Сигером, который обнаружил в фолксингере из Оклахомы своего наставника. Летом 1940 года Питу представился шанс побывать на родине Вуди Гатри и воочию увидеть то, о чем он только слышал. Вместе с Вуди, на автомобиле, они отправились в путешествие по штатам, с заездом в Оклахому.

Во время поездки они навестили отца Вуди, его младшего брата – Джорджа и сестру – Мэри Джо, которые в то время проживали в Конаве (Konawa). Встреча с отцом продолжалась недолго и, по воспоминаниям Пита, не отличалась теплотой. Затем они отправились в Пэмпу. Дом, в котором жила Мэри с тремя детьми, показался Питу убогой лачугой. Мать Мэри с горечью обратилась к нему: «Сделайте хоть что-нибудь, чтобы этот человек (она указала на Вуди) уважал мою дочь!» Единственное, что мог сделать Пит, так это  покинуть Пэмпу раньше Вуди, чтобы в машине хватило места его семье. Но Вуди, потискав детишек и передав Мэри деньги, пообещал забрать их в Нью-Йорк при  первом удобном случае. После этого он сел в автомобиль и был таков…

 

Если соберетесь  вокруг меня, детишки,

То историю одну вам расскажу…

О бравом парне Флойде, что оказался вне закона.

В Оклахоме знали его хорошо.

 

Случилось это в городишке Шоуни

Субботним днем…

Его жена сидела рядом,

Когда в своей повозке в город въехали они.

 

Тут заместитель шерифа приблизился к парню

В манере весьма грубоватой…

Слова вульгарные и выраженья гнева

Без преград достигали ушей молодой жены.

 

Симпатяга Флойд за  цепь ухватился,

А полицейский – за свой пистолет…

Последовала схватка –

И заместитель шерифа наземь был сражен.

 

И юноша бросился прочь, в леса, –

Жить жизнью заклейменного позором.

Всякое преступление в Оклахоме

Отныне на его счёт относили.

 

Но многие фермеры, голод испытавшие,

Рассказывая эту же старинную историю,

Добавляли, как преступник выплачивал их ссуды,

Сохраняя им бедные домишки.

 

Другие расскажут вам о чудаке,

Что явился к ним и просил поесть;

А оставил под салфеткою

В тысячу долларов банкноту...

 

А это было в  Оклахома Сити

В день Святого Рождества –

Нашли машину, битком продуктами нагруженную …

А в них – записка; она гласила:

 

«Что ж, преступником меня называете,

Утверждаете, будто я – вор…

Вот – рождественское угощенье,

В помощь вашим семьям.

 

Да, по миру этому скитаясь,

Мне доводилось видеть много странных типов.

Некоторые обчистят вас, угрожая шестью пистолетами,

А кто-то сделает то же самое

            с помощью авторучки.

 

На дороге вашей жизни,

Да, бредя по жизни своей,

Вы никогда не увидите, как тот, кто объявлен вне закона,

Гонит семью из ее собственного дома![30]

 

В середине августа 1940 года Вуди Гатри вернулся в Нью-Йорк, где его сразу пригласили участвовать в цикле радиопередач «Back Where I Come From». Пятнадцатиминутное шоу проходило три раза в неделю, и за каждое он получал по пятьдесят долларов. Если к ним добавить заработки от участия в других радиопередачах, от концертов в ночных клубах, а также от участия в разовых мероприятиях, то Вуди становился фолксингером с немалым, а главное – стабильным доходом. Осенью 1940 года он, наконец, решил воссоединиться с семьей. В ноябре Мэри с детьми приехала в Нью-Йорк, и семья поселилась на Манхэттене, в доме номер 5 на 101-й Западной улице (West Street), неподалеку от Центрального Парка. Казалось, для двадцатитрехлетней Мэри наступила новая жизнь: она жила в отличной квартире, в центре самого крупного города Америки и даже мира; у неё появились деньги, которые можно было тратить на себя и детей; наконец, рядом был муж и отец её троих детей. А еще были многочисленные друзья, знакомые и просто поклонники Вуди, которые не давали скучать. Есть фотография этого периода их пребывания в Нью-Йорке: Мэри сидит за фортепиано, рядом стоит Вуди, который, кажется, застыл в неге, затянув одну из своих песен, так что глаза его закрыты, шея вытянута… А впереди родителей выстроились их трое светлоголовых детей – один к одному похожих на Мэри. Несведущий сказал бы: «Вот счастливое семейство!»

Но их неугомонный муж и отец не был рожден для семейного, да и иного счастья. К концу 1940 года он все сильнее тосковал по дороге, по новым странствиям и все более тяготился именно тем, что так радовало его жену. Ему становилось невыносимо сочетать успех, особенно финансовый, с балладами и песнями, повествующими о произволе и бедности. Еще немного – и ему бы попросту перестали верить. Чего только стоит переделанная для рекламного ролика компании Target Tobacco его знаменитая баллада «So Long», где есть такие строки: Как поживаешь, друг, как, правда, здорово, что ты есть у меня! / Как дела, друг, это действительно здорово, что мы повстречались однажды! / Забей трубку свою и проще взгляни на жизнь:/  С Model Tobacco, которая будет твой путь освещать, / мы счастливы быть сегодня с тобою вместе!

В начале 1941 года Вуди решил немного развеяться от безумства Нью-Йорка. Он собрал вещи, посадил семью в автомобиль и отправился в поездку по Америке, как ему казалось, непродолжительную. Сначала они побывали в Вашингтоне, затем отправились на Юг, в Луизиану, потом на Запад, добрались до Калифорнии и остановились в небольшом городке Коламбия, неподалеку от Лос-Анджелеса. Казалось, вот место, которое искал Вуди! Однако и здесь он надолго не задержался.

Теперь фолксингер испытывал тоску по бурной жизни, друзьям, которые появились на Востоке, наконец, по интенсивной и прибыльной работе. Он начал активную переписку с Аланом Ломаксом, Питом Сигером, написал притчу о Ледбелли – «The Singing Cricket and Huddie Ledbetter», наконец, начал писать  автобиографическую книгу «Bound For Glory». Эти славные занятия, однако, не приносили дохода. Деньги таяли, их надо было зарабатывать, и, как думалось Вуди, он сможет это делать запросто, стоит только приехать в Лос-Анджелес. Но, прибыв туда, Вуди обнаружил существенные перемены, происшедшие за год. Вчерашние okies – его главные слушатели и почитатели – исчезли,  растворились в огромном числе других мигрантов. Начавшаяся мировая война обусловила резкое повышение военных заказов, что в свою очередь привело к масштабному увеличению рабочих мест. Экономика, подорванная труднейшим десятилетием Депрессии, пошла в гору. Вуди попытался возобновить радиошоу, столь популярное год назад, но ему отказали: в песнях и балладах okies, вообще в песнях протеста, здесь не особенно нуждались. В цене были блюграсс и кантри, а призывать к забастовкам во время войны – потворствовать врагу. Вуди надо было искать применение где-нибудь в другом месте. Но где?

В это время он получил неожиданное предложение написать цикл песен для документального фильма, посвященного строительству  самой большой в Америке гидроэлектростанции – Гранд Кули (the Grand Coulee Dam). Заказчиком фильма была крупная строительная фирма Bonneville Power Authority.

Строительство плотины на реке Колумбия, в центральной части штата Вашингтон, неподалеку от границы с Канадой, было задумано еще в начале века. Поскольку проект мыслился, как и все в Америке, –  «великим», ровно три десятилетия ушло на то, чтобы свести к общему знаменателю тысячи самых разнообразных препятствий – от поиска денег до согласования проекта с правительством соседней Канады. Наконец в 1933 году началось строительство, имевшее для США значение не только прикладное – давать электроэнергию и выполнять ирригационные функции  на огромной территории нескольких  штатов, – но и политическое и даже духовно-патриотическое. Циклопическое гидросооружение Гранд Кули должно было стать символом и свидетельством возрождения Америки после Великой Депрессии. К началу 1941 года строительство главного энергоблока было завершено, и, выражаясь необходимым в таких случаях казенным языком, была намечена дата ввода энергоблока в эксплуатацию. Строительство гидроэлектростанции и последующая эксплуатация давали множество рабочих мест во всем регионе, кроме того, электростанция должна была нести электричество в те уголки штатов Орегон, Вашингтон, Айдахо, где  до тех пор о нём только слышали. Такое знаменательное событие не могло обойтись без соответствующей агитационно-пропагандистской кампании, включавшую документальный фильм, а к нему – цикл песен. Такой певец, как Вуди Гатри, знающий жизнь и нужды «простых американцев», мог по достоинству оценить глобальный проект и отразить его предназначение в своих песнях. Так Вуди впервые оказался в Северо-Западной части страны. [31]

Он прибыл в столицу штата Орегон – Портленд вместе с Мэри и детьми в начале мая 1941 года и пробыл там месяц. Посетив стройку в Гранд Кули и увидев гигантское, необозримое сооружение и тысячи строителей, он пришел в восторженное состояние и написал в течение месяца около тридцати песен и баллад: по одной в день! Это были, в основном, песни, посвященные подвигу строителей, рабочих и инженеров, тех самых «простых» американцев, чаяния которых выражал Гатри и к которым принадлежал сам. В песне «So Roll On Columbia Roll on» (на мотив «Godnight, Irene») есть такие слова:                

                                  …А вверх по реке – плотина Гранд Кули –

                                  Мощнейшее сооружение,

                                           когда-либо человеком сотворенное.

                                   Чтобы фабрики великие включить и

                                             Землю напоить, –

                                   Давай катись, Колумбия, грохочи!

 

                                   Эти люди-великаны трудились и днем и ночью,

                                   Отвечая силищей своею на бурный полет реки.

                                   Преодолев пороги реки и её водопады,

                                             они добыли Твердь…

                                    Так давай катись, Колумбия, грохочи![32]

 

Время, проведенное в штате Орегон, творчески наиболее насыщенное в биографии фолксингера. Цикл песен и баллад, сочиненных в этот период, по аналогии с циклом «Dust Bowl Ballads» получил название «Columbia River Songs». Поскольку документальный фильм создан так и не был, баллады и песни о строительстве Гранд Кули существовали сами по себе и известными оставались только в среде, имеющей отношение к стройке на реке Колумбии, и среди фолксингеров, знающих Вуди.

Весной 1941 года, завершив пребывание в штате Орегон, Вуди Гатри вновь собрался к переезду в Нью-Йорк.

Еще в начале года он получил письмо от Пита Сигера, в котором его молодой друг сообщал, что на Восточном побережье о Вуди помнят, его песни поют, а самого фолксингера – ждут. И вообще, в Гринвич Вилледж наблюдается духовный подъем. Его друзья, вдохновленные успехом баллад Вуди, часто собираются вместе, нередко на квартире у Ледбелли, поют до утра, и они уже образовали фолк-группу под названием Almanac Singers. Туда, кроме Пита, входят Ли Хейс и Миллард Лэмпел (Millard Lampell), но к ним присоединяются Пит Ховс (Pete Hawes), сестра Алана Ломакса – Бесс Ломакс, Джош Уайт, а вообще, их поддерживают Ледбелли, Бурль Айвс, Ричард Дайер-Беннет (Richard Dyer-Bennett), Сонни Терри, Брауни МакГи и еще много достойных ребят не только из числа музыкантов, но также поэты, художники, и они часто вспоминают о Вуди. В конце письма Пит Сигер предложил Вуди присоединиться к ним хотя бы на время тура по Западному Побережью, который запланирован на предстоящее лето.

В ответном письме Вуди дал согласие на участие в Almanac Singers и сообщил, что обязательно приедет в Нью-Йорк к назначенному сроку. Но, когда настало время ехать в Нью-Йорк, вместе с ним отказалась ехать Мэри. Она и дети пресытились кочевой жизнью и полной неопределенностью, в то время как Вуди Гатри об ином и не мечтал. Как бы то ни было, они расстались окончательно. Спустя какое-то время Мэри с детьми переехала в Техас, где под именем Мэри Бойл (Mary Boyle) проживала неподалеку от Эль Пасо. Объявившись в Нью-Йорке, Вуди сразу же окунулся в знакомую среду певцов и музыкантов. Начало тура было назначено на 4 июля 1941 года, а накануне, чтобы заработать на поездку, Almanac Singers записали два альбома с неполитическими песнями для небольшого лэйбла General Records, ориентированного на издание джаза. Один альбом содержал шесть морских песен – «Deep Sea Shanteys and Whalling Ballads», другой, включавший пять баллад, назывался «Sod-buster Ballads». Получив аванс – 250 долларов, Вуди Гатри, Пит Сигер, Ли Хейс и Миллард Лэмпел отправились в тур.

Они начали с Питсбурга, побывали в Кливленде, Чикаго, Миннеаполисе, в других городах, проехали через всю страну и закончили тур на Западном Побережье, в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, после чего группа на время распалась. По разным причинам от нее откололись сначала Ли Хейс, а потом Миллард Лэмпел, и оставшиеся – Вуди и Пит – выступали уже дуэтом. Вдвоем они проехали до Сиэтла и осенью вернулись в Нью-Йорк, где Almanac Singers воссоединились и продолжили выступления.

В конце 1941 года, после целого ряда военных катастроф, США вступили в мировую войну. Содержание песен Almanac Singers и всех фолксингеров с Гринвич Вилледж, включая Вуди Гатри, было скорректировано. Призывать к забастовкам, в то время как воюющей армии было необходимо оружие, значило поддерживать врага! Песни протеста сменились антифашистскими и антигитлеровскими. Тогда даже Ледбелли сочинил песню против Гитлера. Именно с этого времени на гитаре Вуди появилась надпись: «This Machine Kills Fascists!», а репертуар пополнился песнями, вроде «Round and Round», «Hitler’s Grave», «Reuben James»… Вуди также переделал на военный лад универсальную песню «So Long». Теперь припев песни звучал так:

 

Как долго и счастливо мы знаем друг друга!

Сколько воды утекло, с той поры как мы

            повстречались…

Как здорово, что так давно мы знакомы!

Нынче в мире большая война –

            и в ней мы должны победить;

И домой возвратимся мы снова – вместе![33]

 

В другой песне – «All You Fascists» – есть такие слова:

 

Эй вы, фашисты!

Я вступаю в эту битву

И беру свое союзное оружие!

Мы положим конец миру рабства,

Пусть битва еще не окончена –

Вы обречены на поражение,

Вы, фашисты, будете повержены![34]

 

Almanac Singers, куда теперь входили еще два участника –  Артур Штерн (Arthur Stern) и аккордеонистка Агнеш “Сис” Кённингхэм (Agnes “Sis” Cunningham), завоевали общенациональную известность, благодаря участию в радиопередачах, и, быть может, добились бы большего, если бы не их связи с коммунистическим движением. Последнее стало препятствием для продвижения фолк-группы на рынке звукозаписи. Зато для музыкантов из Almanac Singers не было проблемы с выступлениями перед рабочими и левыми организациями. Они могли играть где угодно и, возможно, лучшие свои концерты дали в нью-йоркской подземке, где, как они считали, отличная акустика. Группа просуществовала до конца 1942 года, и Вуди до последнего оставался в ее составе, являясь наиболее известным, опытным и авторитетным участником, автором большинства песен.  

В начале 1942 года, во время осуществления одного из их творческих проектов, Вуди познакомился с Мэрджори Мэйзия-Гринблат (Marjorie Mazia-Greenblatt), балериной из знаменитой труппы Марты Грэм (Martha Graham).[35] В тот год он работал над автобиографией, на которую его вдохновил Алан Ломакс, добившийся для Вуди выгодного контракта на издание. Время от времени Вуди выступал перед аудиторией или на радио. Он также выполнял обещание, данное Питу Сигеру, и появлялся в составе Almanac Singers вплоть до их распада в конце 1942 года, когда Пита призвали в армию.

В это время отношения Вуди с Мэрджори становились все более близкими, они поняли, что любят друг друга и хотят быть вместе. Более того – Мэрджори забеременела. Оба были счастливы и мечтали о совместной жизни, но обстоятельства усложнялись как замужеством балерины, так и несвободой самого Вуди, который имел трёх детей и был всё еще был женат. В этой ситуации Мэрджори решила, что ради будущего ребенка ей лучше оставаться с мужем, родить, а когда пройдет немного времени, она и ребенок воссоединятся с Вуди, чтобы уже навсегда быть вместе. Оба ждали мальчика, но 6 февраля 1943 года родилась дочь – Кэти Энн (Cathy Ann Guthrie). В середине апреля Вуди, который с трудом выдерживал подобные испытания, забрал Мэрджори и дочь к себе.

Хотя все закончилось счастливо, за год Вуди пережил сильное нервное напряжение, известное только тем мужчинам, которые, в силу обстоятельств, вынуждены мириться с тем, что их любимая уходит на ночь… в свою семью, к другому мужчине и чужим предметам. Для  Вуди ситуация отягощалась тем, что там же, среди всего чужого, жил еще и его ребенок. Иные выходят из подобной ситуации с  укрепленной нервной системой, но чувствительные Вуди и Мэрджори переживали всё очень болезненно.

Рождение Кэти стало для Вуди едва ли не самым важным событием в жизни, хотя он уже был отцом трех детей. Весна 1943 года была знаменательной еще и тем, что у Вуди Гатри вышла автобиографическая книга «Bound for Glory» – в будущем настольная книга нескольких поколений фолксингеров.

Вуди был неплохо образован. Всюду, где только ни был, не расставался с книгой, знал Священное Писание, всерьез изучал историю, политэкономию, мировую литературу, философию и восточные религии. Еще в Пэмпе залпом прочел множество книг из местной библиотеки. Знал и русскую литературу, и в его записках встречается имя Пушкина и Толстого. Читал Вуди и нашего пролетарского писателя Максима Горького и особенно выделял роман «Мать». Каждый, кто знал Вуди или хотя бы раз с ним встречался, отмечал его просвещенность, а уж о его восприимчивости и говорить нечего. И хотя над структурой произведения ему всякий раз приходилось изрядно потрудиться, знание литературы позволяло владеть словом и пером. Вот почему Вуди Гатри удалась «Bound for Glory», вызвавшая  высокие оценки у читателей и критиков. В мае он получил премию – 1.700 долларов! – за написание книги, сочинение песен и баллад, воодушевляющих «простых людей Америки».

Вуди становился известным, за ним охотились фоторепортеры и книгоиздатели, предлагая контракты на издание новых книг. И это несмотря на то, что он числился близким к коммунистам. В то время Вуди даже адаптировал на свой манер тексты нескольких советских военных песен, считая, что таким образом борется с фашизмом. Он намеревался создать группу с участием своих друзей – Ледбелли, Сонни Терри и Брауни МакГи – и даже придумал название – «Headline Singers». Он уже разослал им контракты, но дальше собраний на квартире, выпивок и нескольких совместных выступлений дело не пошло.[36] Всё было для него счастливо весной 1943 года, а главное – рядом с ним были Мэрджори и Кэти.

Между тем шла война, и над Вуди Гатри висела угроза призыва. Он патологически ненавидел фашизм и Гитлера, считал, что призван бороться с ними, но предпочитал это делать при помощи гитары и песен, понимая, что солдат из него получился бы никудышный. Тем не менее в мае пришла повестка, обязующая Вуди явиться на призывной пункт. Дело пахло отправкой на фронт, и он внял уговорам  ближайшего друга Сиско Хьюстона поступить на службу в торговый флот, тем самым избежать призыва. Так в июне 1943 года Вуди Гатри подался в ряды морских торговых пехотинцев (the Merchant Marines) и несколько месяцев с перерывами служил совместно с Сиско Хьюстоном и его приятелем – Джимми Лонги (Jimmy Longhi). Они служили на кораблях, конвоирующих грузы в Европу. Это не было безопасным занятием: во время конвоирования их корабль несколько раз подвергался торпедной атаке и лишь чудом избежал гибели. В одной из антифашистских песен Вуди есть такие строки: We were seamen there, Cisco, Jimmy and Me / Shipped out to beat the fascists / Across the land and sea… (Мы были моряками – Сиско, Джимми и я, –  выплывали бить фашистов по всей земле и на море.) Спустя много лет Джимми Лонги, успешный адвокат, написал воспоминания об этой опасной миссии времен войны.[37] У самого Вуди тоже осталась песня – «Talking Merchant Marine».

 

Судно, нагруженое TNT, –

Пересекает грохочущее море.

Постоял на палубе, поглядел, как плавают рыбы,

Бывало, молился, чтоб рыбка эта не оловянной была…

Акулы, морские свинки, медузы, форели,

Угрехвостые  да jugars – повсюду в воде.

Это самый большой конвой,

            который я когда-либо видел, –

Тянется вдоль всего морского пути.

А корабли гудут и бьют в колокола,

Сметем всех этих фашистов ко всем чертям!

Добьемся больше свободы,

            независимости и всего такого...

Прошелся в хвост, постоял на корме,

Глядел, как вращается большой желтый винт.

Послушал, как стучит двигатель –

Отбивая шестнадцать футов за один поворот!

Подбираемся все ближе и ближе…

Только покажитесь, вы, фашисты!

Я  – только один из команды торгового корабля,

Я – член профсоюза под названием

Профсоюз Морских Служащих –

Я за профсоюз – с макушки до кончиков пальцев ног!

Я – США и Конгресс Индустриальных Организаций.

Я сражаюсь здесь, на этой воде,

Чтоб больше стало свободы на земле![38]

 

Несмотря на службу в морском конвое, Вуди все-таки был призван в армию, правда, случилось это 7 мая 1945 года, в то время, когда Америка и её союзники праздновали Победу. Прослужил Вуди недолго – он был уволен в запас в декабре – и неподалеку от дома, так что во время краткосрочного отпуска в ноябре он успел оформить официальный брак с Мэрджори. Еще спустя месяц они и их дочь Кэти поселились на Mermaid Avenue, в живописном районе Нью-Йорка – Куни Айленд (Coney Island), расположенном на берегу океана. Вуди не мог нарадоваться на дочь. Он играл с нею, боготворил, посвящал ей песни и, во многом благодаря Кэти, написал цикл детских песен, которые в 1946 году были записаны, впоследствии изданы и имели успех, причем, гораздо больший, чем политизированные пластинки Вуди с призывами к борьбе. Было время, когда детские песни Вуди Гатри крутились буквально по всей стране… Конечно, немалую роль в  записи этих песен сыграл Мозес Эш.

Встреча Вуди Гатри с владельцем небольшого лэйбла Disc Records Мо Эшем состоялась еще в апреле 1944 года, во время отпуска со службы на море. Тогда Эш предложил фолксингеру записать всё, что только тот пожелает. Вуди не противился, и в течение нескольких вечеров они записали более сотни песен и баллад. Во время сессий к ним иногда подключались друзья Вуди – Сиско Хьюстон, Сонни Терри, Брауни МакГи, Ледбелли, Бесс Ломакс… В марте 1945 года, перед тем как Вуди призвали в армию, Мо Эш издал его первый альбом, представлявший собой три пластинки на 78 оборотов с шестью песнями – по одной на каждой стороне. С того времени Вуди Гатри и Мозес Эш будут сотрудничать вплоть до тех пор, пока фолксингер будет способен держать в руках гитару, и в распоряжении Эша окажутся более двухсот песен и баллад, которые теперь хранятся в коллекции Asch/Folkways и принадлежат Институту Смитсониан  (the Smithsonian Institution). Творческий союз Вуди Гатри и Мозеса Эша – одна из наиболее значительных страниц послевоенного Фолк-Возрождения. Вот как  создатель Folkways Records вспоминает об их самой  первой встрече:  

 

«Я впервые встретился с Вуди Гатри, когда этот невысокий парень, с шершавой шеей и жесткими  волосами, вошел в студию. Не знаю, понимает ли хоть кто-нибудь сейчас, что подразумевалось под словом "студия" в 1940 году. Это было место, где все мы были только "любителями", я полагаю. Я оперировал собственной техникой. У нас были стеклянные диски в то время и самодельное звукозаписывающее оборудование. Обычно я так проводил сессии звукозаписи: заводил певца в студию и оставлял в одиночестве. Он должен был говорить о том, что знает, или петь песни, которые знает; тогда никем не руководили и не управляли.

Так вот, этот парень вошел в офис, присел на корточки прямо на полу, произнес: “Я Вуди Гатри”. А я сказал: “Что ж, кто это такой, Вуди Гатри?” Он добавил: “Я okie. Меня прислал Пит Сигер”. Я сказал: “Я слышал  Dust Bowl на ваших записях, но  ничего толком не знаю лично о вас. К тому же это весьма странный способ знакомиться: вы вдруг возникаете здесь, садитесь на полу и говорите: “Я Вуди Гатри!”

Так мы перешли к разговору, по мере развития которого передо мной предстала личность, обладавшая большим, чем только внешность: без сомнения, ему было что сказать.[39] Тогда я вспомнил некоторые ранние картины Уолта Уитмена (Walt Whitman) и заметил, в широком смысле, сходство, синонимичность выражений американского английского языка в лексиконе двух людей, которые боролись. Вуди пережил тяжелые времена. Он был скуп на слова, но многое накопилось в его душе. Я сказал ему: “Что ж, Вуди, я вижу, что вы спонтанный человек и, может быть, не успеваете обдумывать все, что говорите. Изложите свой рассказ на бумаге, а затем откорректируйте. Почему бы нам просто не попробовать записать то, что вы хотите?” Потом добавил: “Знаете, по субботам, воскресеньям и в ночные часы мы не очень заняты. Почему бы вам просто не прийти, когда вы этого захотите?” Вуди согласился прийти и петь. “О чем я должен петь?” – спросил он. Я сказал: “Почему бы вам просто не петь о том, что вам близко?”

Итак, он пел о своем доме, он пел о Западе, он пел о своем путешествии; и для каждой песни он сочинил слова, положив их на народные мелодии. Слушая его, вы могли чувствовать, что он пел не только слова и выражения, но значения. В каждой песне была глубокая философия – о правах человека, о братстве, о внутренних переживаниях, которые мы все хотим выразить, но только поэту под силу за нас это сделать. Передо мной был некто, кого я называю “характером”, кто был способен выразить за нас эти чувства на языке песни. Позже я выяснил, что он был очень хорошим художником. Он также оказался великолепным прозаиком (я полагаю, некоторые из нас знакомы с его книгой “Bound for Glory”). Он был человеком, сочетавшим в себе несколько разных образов: когда я впервые повстречал Вуди, он бродяжничал, перебиваясь без работы».[40]

 

В послевоенной Америке конкуренции за право записывать и издавать Вуди Гатри не было. Ярлык коммуниста и борца за гражданские права отворачивал от фолксингера издателей и продюсеров, не желавших иметь дело с властями и спецслужбами. Но небольшой и некоммерческий лэйбл Мозеса Эша будто специально был создан, чтобы издавать песни и баллады Вуди. Как и альбомы Ледбелли, виниловые диски Вуди Гатри, облаченные в грубоватые конверты и снабженные предельно простыми, почти кустарными и оттого особенно ценными буклетами, – золотой фонд Folkways Records и гордость Мо Эша. Как и книга «Bound for Glory», они являются настольными для каждого фолксингера.

          

Но вернемся к Вуди, Мэрджори и Кэти. К концу 1946 года они  уже больше трех лет жили вместе и, как казалось, счастливо. В декабре Мэрджори объявила Вуди, что ждет ребенка. Они вновь были убеждены, что это будет сын, и заранее придумали ему имя – Арло. Вроде бы мальчик с таким именем приснился Мэрджори… Увы, счастливо семья жила недолго...

Мэрджори преподавала танцы, работала помногу, и Вуди часто оставался вдвоем с Кэти. Он безумно любил дочь, вел дневник ее жизни, записывал высказывания, специально для неё сочинял песни, такие как «Take Me For a Ride In the Car-Car». В то время Вуди  ожидал выхода альбома с циклом детских песен «Songs to Crow On», и большинство этих песен им были сочинены для дочери. 6 февраля  1947 года семья Гатри отпраздновала четвертый день рождения Кэти, а спустя несколько дней в их доме случился пожар. Очередной, в жизни Вуди Гатри…

В то воскресение Вуди отправился по делам. Мэрджори осталась дома с Кэти, и ничто не предвещало беды. Во второй половине дня Мэрджори показалось, что ей не хватает витаминов, и она выбежала из дома, чтобы в соседней лавке купить апельсины. Она отсутствовала буквально пять минут. Когда же возвратилась, то застала свое жилище в дыму, а дочь – сильно обгоревшую. Вроде бы пожар случился из-за замыкания в электропроводке или от некачественного шнура в радиоприемнике… Но как могло случиться, что трагедия произошла именно в те несколько минут, пока Мэрджори отсутствовала, оставив четырехлетнего ребенка, чтобы дать недостающие витамины ребенку будущему? И почему за какие-то секунды ребенок так сильно обгорел? Вопросы риторические и, скорее всего, лишние…  

Кэти отправили в больницу, пытались спасти. К вечеру туда прибыл Вуди. Они с Мэрджори просидели в палате до утра, до того момента, пока их дочь не умерла…

Смерть Кэти разбередила у Вуди раны, полученные еще в детстве, после смерти старшей сестры – Клары. С того времени Вуди на полном серьезе считал, что все, кого он любит, непременно сгорят в очередном пожаре. И его аргументы были убедительны. Невозможно было скрыть страшные параллели в гибели двух близких и любимых людей. А к ним добавлялся еще один пожар, в котором едва не погиб отец, да еще пожар, случившийся до рождения Вуди, в котором сгорел только что отстроенный дом…

Мэрджори старалась держаться сама и как могла поддерживала мужа. В течение ближайших трех лет она подарила ему троих детей – Арло (Arlo Davy Guthrie), Джоди (Joady Ben Guthrie) и Нору (Nora Lee Guthrie).[41] Мэрджори и Вуди даже мечтали создать в будущем семейный ансамбль. Однако внутри Вуди происходили необратимые перемены. Кэти будто унесла с собой часть его самого, и он уже не оставался прежним. Именно в этот период у него  обнаруживаются симптомы страшной болезни Хантингтона, той самой, которая свела в могилу его мать, перед тем изрядно помучив её саму и всю семью…

 

В феврале 1947 года, вскоре после гибели дочери, Вуди получил телеграмму из Бонневильского энергоуправления Министерства Внутренних дел США с предложением приехать в город Спокен (Spokane), штат Вашингтон, и спеть цикл песен о строительстве плотины. Мозес Эш вспоминает: «Он пришел ко мне с этой телеграммой за деньгами для поездки и авансом от продажи будущего альбома с песнями, которые могли стать результатом той поездки».

Вуди в то время было не до творчества, но они с Мэрджори решили, что поездка благотворительно повлияет на его состояние.      И действительно, во время поездки в Спокен Вуди написал несколько песен, которые Эш записал вскоре после его возвращения. Наряду с другими балладами и песнями из цикла  «Columbia River Songs», они вошли в мемориальный альбом «This Land Is Your Land», изданный на Folkways в 1967 году (FTS 31001).[42] На оборотной стороне конверта, кроме комментария Мозеса Эша, приводится письмо Министерства Внутренних дел США от 6 апреля 1966 года, посланное из Вашингтона в Бруклинский госпиталь смертельно больному Вуди Гатри. В документе, подписанном секретарем министерства, кроме прочего, есть такие строки:

 

«С величайшим удовольствием передаю Вам Награду Охранной службы Министерства Внутренних дел. Одновременно с присуждением этой награды, мы сообщаем Вам, что называем Бонневильскую Подстанцию Энергетического Управления в Вашу честь. С этого момента она будет носить название “Подстанция имени Вуди Гатри” (the Woody Guthrie Substation) – в знак признания Ваших прекрасных работ, несущих нашему народу знания об их наследии и стране.

Вы спели – “эта земля принадлежит тебе и мне”, и спели это от сердца всей Америки, которая питает те же чувства по отношению к своей земле. Вы выразили в своих песнях суть чувства национальной идентификации, которое испытывает к этой земле каждый гражданин нашего государства, рассказали о чудесах нашей земли…»

 

Но эти добрые слова будут еще не скоро, а пока, в 1947 году, Вуди Гатри пытался пережить потрясение.

В то время он работал над своей новой книгой, заказ на которую  получил после успеха «Bound for Glory». Будущая книга должна была повествовать о поиске серебряного рудника, который когда-то открыл дед Вуди Гатри. События относятся ко времени, когда Вуди впервые прибыл в Пэмпу и воссоединился с отцом и семьей. Написав более восьмисот страниц, он был уверен в успехе. Но в издательстве сочли, что книга не может быть издана в такой пуританской стране, как США, так как полна откровенных сцен. Отказ в издании книги, над которой Вуди работал все последнее время, нанес удар по его честолюбию. После этого творческая энергия стала покидать Вуди. Он писал странные письма своим поклонницам и просто знакомым женщинам, в которых давал волю фантазиям. В итоге одна из адресатов обратилась в полицию. Было заведено дело, которое длилось почти два года и закончилось судом, признавшим Вуди виновным в ведении непристойной корреспонденции. Его приговорили к полугодичному заключению, и Вуди, который отрицал свою вину, был рад приговору, надеясь провести полгода в тишине и спокойствии, в окружении несчастных сидельцев, знакомство с которыми даст сюжеты для новых песен. Когда, благодаря вмешательству адвокатов, его срок был сокращен до нескольких недель, и он был отпущен на свободу, Вуди негодовал: он готовил рождественский концерт для заключенных…

С началом 1950 года поведение Вуди становилось все более странным и труднопереносимым для окружающих, в первую очередь для Мэрджори и детей. Он запил, и алкоголь только усугублял его душевное и физическое расстройство. Начались бесконечные ссоры с Мэрджори, в которых он дошел до откровенных угроз. Вуди возобновил скитальческий образ жизни, уходя из дому на недели или даже месяцы, не объявляя куда и зачем. Он в одиночку ездил по стране на автобусах и поездах, в основном в товарняках, посещал родственников и друзей, сваливаясь к ним как снег на голову. Так в апреле 1952 года он посетил Окиму, и можно представить, как одинокий Вуди бродил по этому городу, вспоминая детство… Он не просто стал походить на бомжа, он, по сути, им был, отрастив волосы и бороду, так что стал похожим на хиппи из будущих времен. Его походка стала развязной, речь нестройной, почерк корявым, мысли шли вразброс, он забывал тексты песен, плохо играл… Когда возвращался на Куни Айленд – Мэрджори делала всё, чтобы оградить его от детей, да и от себя, потому что Вуди становился непредсказуемым и опасным.

Несмотря ни на что, 7 января 1952 года Вуди Гатри записывался для Decca Records. Как оказалось, это была его последняя сессия. Записанное в тот день так и не было издано, так как у Вуди проявилось расстройство психики…  

Почему же никто не догадался о том, что он страдает страшной и неизлечимой болезнью, которая разъедает мозг? Почему его мучения казались всем, в том числе близким и друзьям, последствием заурядного алкоголизма? Отчего разного рода странности они относили к особенностям и привычкам творческой натуры, а не на счет болезни Хантингтона? Ведь все его друзья знали биографию Вуди, читали «Bound For Glory»… Или, может, сам Вуди внушил им, что здоров и болезнь не передалась ему от матери, а всему виной его страсть к алкоголю?

Только после очередной семейной драмы, случившейся в мае 1952 года, Вуди Гатри поместили в госпиталь. Но и там врачи не спешили с диагнозом: они попросту не знали, чем страдает их пациент. Наконец, после долгих обследований, ему сообщили то, чего Вуди Гатри опасался более всего: он болен наследственной Huntington's Chorea. Это означало, что он обречен на медленное умирание, и сколько лет продлится болезнь, прежде чем окончательно его убъет, никто сказать не может…

Вуди в страшный диагноз верить отказывался и попросту сбежал из госпиталя. Он обретался где придется, пока не оказался в Лос-Анджелесе, у своих друзей. Здесь, на Восточном Побережье, он повстречал двадцатилетнюю Аннеки Ван Кирк (Anneke Van Kirk). Возник страстный роман сорокалетнего фолксингера с молодой поклонницей, которая к тому же была замужем за неким начинающим актером. Роман перерос в длительные и непростые отношения, после чего Вуди и Аннеки уехали сначала в Нью-Йорк, а затем во Флориду, где поселились близ какой-то деревни, в автобусе, устроенном под жилище. Аннеки помогала Вуди преодолевать болезнь, о которой даже не подозревала. В это время Вуди снова стал писать книгу, сочинять песни, рисовать и даже всерьез задумывался о европейском туре. Его лондонские почитатели, среди которых был Алексис Корнер (Alexis Korner),[43] готовы были принять фолксингера и организовать его выступления…

Увы, этому не суждено было случиться. Причем, не из-за болезни Вуди, а из-за другой напасти, преследовавшей семью Гатри – очередного пожара, который случился в их жилище. Пытаясь развести огонь для приготовления пищи, Вуди разлил масло, возник пожар, в котором он сильно опалил правую руку и, если бы не своевременная помощь, непременно бы сгорел. Очередной пожар окончательно убедил Вуди, что он обречен, а обгоревшая  рука нуждалась в долгом и серьезном лечении, которое было невозможно во флоридской деревне. Он и Аннеки вернулись в Калифорнию, по дороге заехав в  Мексику, где тамошний ЗАГС их сначала развел, а потом  поженил. К этому времени Аннеки была беременной... Поразительно то, что все это время шла интенсивная переписка между Мэрджори и Аннеки, между Вуди и Мэрджори, и страсти, отраженные в этой переписке, достойны не биографического очерка, а романа…

В феврале 1954 года у Аннеки и Вуди родилась девочка – Лорина (Lorina Lynn). Произошло это уже в Нью-Йорке, куда Вуди перебрался вместе со своей новой женой. Поскольку болезнь его была связана с расстройством психики, у брака не было будущего. К тому же Мэрджори по-настоящему никогда не оставляла Вуди и делала всё, чтобы он оставался привязанным к ней. Летом 1954 года Аннеки и Вуди расстались.

Одинокий и беспомощный, Вуди метался между больницами, друзьями и родственниками. Иногда ему казалось, что он здоров, крепок, может петь, плясать, ездить на автомобиле, в поезде, может все… 17 марта 1956 года друзья Вуди, во главе с Гарольдом Левенталем (Harold Leventhal), организовали концерт, посвященный  великому фолксингеру Америки. Вуди сидел в ложе, в то время как друзья со сцены пели его песни. С того дня он стал не только знаменитым, но и легендарным. Он пытался бороться с болезнью, крепился, пока в мае 1956 года не был помещен в больницу «Грейстоун» (Greystone Hospital), в Нью Джерси, где провел последующие пять лет, не в состоянии удерживать даже ложку…

В это время в его жизни появилась семейная пара Глисонов – Боб и Сид (Bob and Sid Gleason). Они были давними и страстными поклонниками Вуди Гатри и, прознав, что их кумир находится в «Грейстоун», неподалёку от которого проживали, взяли на себя заботу о нём.[44] На выходные они забирали Вуди к себе, мыли его, приводили в порядок, но главное – создали своеобразную среду, в которой какое-то время мог существовать Вуди: они приглашали к себе самых разных почитателей его таланта, в основном фолксингеров, которые приезжали в их дом, садились у ног Вуди и пели ему его песни. Это нравилось Вуди, успокаивало его, он мог даже делать какие-то замечания. В те дни среди визитеров были Ральф Ринзлер (Ralph Rinzler), Петер ЛаФарж (Peter LaFarge), Джон Коэн (John Cohen), Боб Дилан… Глисоны иногда вывозили Вуди в один из клубов в Гринвич Вилледж, где он мог побыть с друзъями – Гарольдом Левенталем, Питом Сигером, Джеком Эллиотом, Сиско Хьюстоном и другими.[45] Привозили Вуди Гатри и на площадь Вашингтона (Washington Square), где собирались молодые фолксингеры, кумиром которых был Вуди, и он мог наблюдать за тем, какие перемены происходили в среде американской молодежи, он мог наблюдать зарю Фолк-Возрождения… Но болезнь прогрессировала, и летом 1961 года Мэрджори, чтобы Вуди находился поближе к детям и к ней самой, перевезла его в Brooklyn State Hospital. Здесь, в июле 1962 года, он встретил свое пятидесятилетие. А с 1965 года Вуди мог только реагировать на таблички со словами «да» и «нет». К этому времени жуткая болезнь деформировала Вуди настолько, что его было трудно узнать… 3 октября 1967 года, после пятнадцати лет страданий и мучений, Вуди Гатри умер.[46]

Спустя несколько дней его тело было кремировано, после чего  Мэрджори, Арло, Джоди и Нора развеяли прах Вуди над океаном, у побережья Куни Айленд. Поистине Вуди был прав, однажды сказав:

«Я сделан из этой пыли и из этого быстрого ветра…»

 

Дети Вуди и Мэрджори, слава Богу, живы, и, кажется, страшная болезнь их не коснулась… Сама Мэрджори Мэйзия Гатри оставила карьеру педагога танцев и посвятила оставшиеся годы борьбе с болезнью Хантингтона, основав в 1967 году Committee to Combat Huntington’s Disease. Она умерла в 1983 году.

Иная участь постигла других детей Вуди Гатри.

Гвендолина, старшая дочь Вуди и Мэри Дженнингс, стала вести себя странно после 1964 года. Она покинула мужа и троих детей, долго скиталась и умерла в мучениях в 1976 году.

Вторая дочь Вуди и Мэри – Сью – повторила судьбу сестры. Её диагноз был выявлен в 1974 году.    

Их третий ребенок – Вилл Роджерс Гатри – не успел дожить до возраста, когда проявляется болезнь Хантингтона: он погиб в автомобильной катастрофе в Калифорнии в двадцать лет.

В 1973 году, примерно в том же возрасте и тоже в автомобильной катастрофе, погибла дочь Вуди и Аннеки – Лорина.

Младшая сестра Вуди – Мэри Джозефина – проживает с мужем в Семиноуле, в сорока минутах езды от Окимы. Жив и младший брат Вуди – Джордж, ему восемьдесят семь, он живет в Калифорнии.

Но что же Чарли Гатри, которому отведено немало места в нашей книге? Он прожил долгую и нелегкую жизнь, вёл переписку с Вуди, был в курсе всех несчастий в семье сына, знал о его смертельном заболевании, о котором Вуди сообщил Чарли незадолго до его смерти в 1956 году. Чарли Гатри умер в гостиничном номере в Оклахома Сити, прижимая к сердцу конверт с предсмертным письмом своей любимой дочери Клары…

 

Семейные драмы и неурядицы, страшные болезни, взаимоотношения с родными, друзьями, детьми, родственниками, страстная переписка, личные пороки, иногда шокирующие, – все это, равно как и муки творчества, остаётся достоянием узкого круга лиц, которые не спешат делиться тайной. И только спустя какое-то время, когда на арену выходит биограф, тайное становится явным, да и то если биограф следует строгим законам истины и правды. Для остальных жизнь той или иной «замечательной личности» находится за семью печатями… В этом смысле биографам Вуди повезло. Им не просто выпало счастье посвятить часть жизни изучению столь необыкновенной и драматической судьбы, им были предоставлены для этого все доступные материалы и, кроме того, благословление ближайших родственников, в частности Мэрджори Гатри. Повезло и самому Вуди Гатри, потому что книги Джо Клейна и Эда Крэя (Ed Cray)[47] явно удались, и я отсылаю к ним своего читателя.  

Но параллельно с так называемой «личной» или «частной» жизнью, с её прозаичностью и повседневностью, была жизнь творческая, не менее захватывающая, о которой знали миллионы почитателей таланта Вуди Гатри – его слушатели и читатели во всем ангоязычном мире. Это та самая жизнь, без которой все частности немногого стоят, и, если бы не великие песни Вуди, едва ли нам (да и его биографам!) было бы хоть какое-то дело до его трагической или даже несчастной судьбы… Вуди Гатри был, прежде всего, фолксингером, автором и исполнителем песен и баллад, а это значит, что именно в этом образе и в этом качестве он был и остается более всего ценным и интересным для тех, кого интересует послевоенное Фолк-Возрождение и англо-американская культура вообще.        

После того как Мо Эш и его ассистентка Мэриан Дистлер  образовали в 1948 году Folkways Records, были подготовлены и изданы первые лонгплеи Вуди Гатри, в формате 10”, – «Dust Bowl Ballads» (FP-11) и «Songs to Grow On» (FC-7005). Спустя три года эти пластинки в том же формате переиздали, только альбом детских песен теперь назывался «Songs to Grow On For Mother and Child» (FP-715). В начале пятидесятых Эшем были также изданы «десятиинчевые» (10”) альбомы Вуди и Сиско Хьюстона – «Cowboy Songs» (SLP-32), «Folk Songs, Vol.1» (SLP-44) и «More Songs» (SLP-53): эти пластинки изданы на лэйбле Disc Stinson. Теперь они большая редкость, и их стоимость немалая.

Намного доступнее последующие переиздания, выполненные уже на традиционных LP. Первый такой лонгплей – альбом «Bound for Glory: Songs and Stories of Woody Guthrie» (FA-2481), вышедший в 1958 году. В начале шестидесятых, когда интерес к Вуди Гатри проявился у слушателей и фолксингеров нового поколения, на Folkways были переизданы ранее вышедшие «Dust Bowl Ballads» (FH-5212) и «Sings Folk Songs» в двух частях (FA-2483, 2484), а также альбомы политических баллад и песен – «Struggle» (FA-8485) и «Ballads of Sacco & Vanzetti» (FH-5485).

Переиздание альбома «Struggle», в 1976 году, Мо Эш приурочил к двухсотлетию образования США. В примечаниях к  изданию он написал:

«Первоначальное название альбома было “Struggle: Documentary#1”. Я выпустил его в 1946 году на  Asch Records. Я записал шесть песен – “Pretty Boy Floyd”, “Buffalo Skinners”, “Union Burying Ground”, “Lost John”, “Ludlow Massacre” и “The 1913 Massacre” – по настоянию Вуди, который считал, что надо непременно издать серию записей, отображающих борьбу рабочих, освещающих их битву за место в Америке, соответствующее их представлениям о нем. Вуди высвечивает государство, которое пыталось подавить эту идею… Остальные песни  – “Struggle Blues”, “A Dollar Down and a Dollar a Week”, “Get Along Little Doggies”, “Hang Knot”, “Waiting at the Gate”, “The Dying Miner” – заимствованы из записей Вуди, произведенных за многие годы наших отношений на лэйблах  Asch, Disc и  Folkways Records…»  

Написание баллад о судебной расправе над итальянскими рабочими Сакко и Ванцетти было инициировано в 1945 году Мо Эшем. Он считал, что пришло время рассказать правду о позорном процессе и лучше Вуди Гатри этого никто не сделает. Эш командировал фолксингера в Бостон и Плимут, чтобы тот ознакомился с материалами знаменитого дела и написал документальные песни, с последующим их изданием. Так появился альбом «Ballads of Sacco & Vanzetti», с особенными балладами, в которых Вуди, основываясь на документах судебного процесса, рассказывает о позорном судилище, длившемся почти семь лет и завершившемся казнью Сакко и Ванцетти в 1927 году, несмотря на протест мирового коммунистического сообщества. В балладе «Two Good Men» Вуди Гатри поет:

                           

                                   …У жены Сакко было трое детей,

                                   он был семьянином;

                                   Ванцетти был мечтателем,

                                   Всегда держал в руке книгу.

 

                                   Сакко зарабатывал на хлеб и масло,

                                   Будучи лучшим обувным закройщиком на фабрике;

                                   Ванцетти говорил днем и ночью,

                                   Учил рабочих, как надо бороться…

 

                                   …Sacco’s wife three children had,

                                   Sacco was a family man;

                                   Vanzetti was a dreaming man,

                                   His book was always in his hand.

 

                                   Sacco earned his bread and butter

                                   Being the factory’s best shoe cutter;

                                   Vanzetti spoke both day and night,

                                   Told the workers how to fight…  

 

С изданием этого альбома возникли трудности, так как Вуди никак не мог написать достаточное количество треков, поэтому  одну песню исполняет Пит Сигер. Слова этой драматической песни –  письмо Никколы Сакко своему сыну, написанное накануне казни. В январе 1948 года Вуди Гатри услышал в радионовостях об авиакатастрофе в Калифорнии. Он был потрясен официальным сообщением, в котором утверждалось, что беда не так уж страшна, поскольку погибшие – нелегальные мигранты из Мексики. Это означало, что даже имен их никто не узнает! Вспомнив о своей горькой участи мигранта в собственной стране, фолксингер отозвался песней «Deportees (Plane Wreck at Los Gatos Canyon)».

 

Урожай собрали… Персики гниют…

Апельсины свалены в креозотовые кучи…

По небу, их везут обратно к мексиканской границе –

Отнять деньги, чтоб им уж никогда не возвратиться…

 

Прощай, мой Хуан! Прощай, Розалита!

Адьос, мои друзья Иисус и Мария!

У вас не будет имен в том большом самолете,

Всех вас назовут  лишь «deportees»…    

 

Отец моего отца – ту реку он вброд одолел.

А они забрали его деньги – все,

            что  за свою жизнь он заработал…

Братья мои и сестры здесь деревья фруктовые выхаживали,

Они водили грузовики огромные, а потом

            ложились и… умирали…

 

Самолет загорелся над каньоном  Los Gatos –

Молнии вспышка – и холмы задрожали…

Кто эти товарищи? Они умирают, словно опавшие листья…

Радио мне отвечает: «Да это всего лишь “deportees”»… 

 

Умирали мы на ваших холмах, умирали в ваших пустынях,

Умирали в ваших долинах, умирали на ваших равнинах…

Умирали мы под деревьями, вашими, под кустами, вашими…

И на обоих берегах этой реки – все одно: умирали мы…

 

Прощай, мой Хуан! Прощай, Розалита!

Адьос, мои друзья Иисус и Мария!

У вас не будет  имен в том большом самолете,

Вас всех назовут лишь «deportees»…

 

И это лучший способ выращивать наши сады бескрайние?

Это – лучшее, как мы умеем производить

            наши чудные фрукты, –

Умирать, как опавшие листья, и гнить на земле моей,

И не иметь имени, кроме одного на всех – «deportees»?

 

Прощай, мой Хуан! Прощай, Розалита!

Адьос, мои друзья Иисус и Мария!

У вас не будет имен в том большом самолете…

Вас всех назовут лишь «deportees»…[48]

 

В год смерти Вуди Гатри на Folkways почтили его память изданием альбома «This Land Is Your Land» (FTS-31001), а спустя год на том же лэйбле издали пластинку «Poor Boy» (FT-1010). Редким  считался набор детских песен «Songs to Grow On For Mother and Child», не переизданный с 1953 года, но в восьмидесятые переиздали и его. Предваряя детские песни, Гатри написал в примечаниях:

 

«Я не хочу видеть, как вы используете мои песни для разделения, полного разобщения вашей семьи. Я имею в виду, не нужно просто покупать эти записи и приносить их домой, чтобы ваши дети смогли играться под них, пока вы отлучаетесь или заняты чем-то другим. Я хочу видеть, как вы присоединяетесь к ним, делаете то же, что делают ваши дети. Пусть ваши дети научат вас, как надо играть и что следует делать под эти песни. (Под эти и тысячи других песен.) Веселитесь всей семьей. Возьмите к себе папу. Возьмите маму. Пригласите брата. Затащите сестру. Заберите тетю. Привлеките дядю. Закружите бабушку. Деда. Друзей. Соседей. Всех. Но главное – увлекитесь этим сами.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не читайте и не пойте мои песни, как учебное пособие, как параграф на сегодня. Но пусть они станут крошечным ключиком, освобождающим вас, преодолевающим все ваши внутренние преграды.

Наблюдайте за детьми. Делайте всё так, как делают они. Повторяйте их движения. Кричите, как кричат они. Танцуйте так же, как танцуют они. Пойте, как поют они. Работайте и отдыхайте точно так же, как это делают дети.

         Вы станете здоровее. Вы почувствуете себя богаче. Вы будете мудрее в словах. Вы подымитесь выше, у вас все будет получаться лучше, вы будете жить дольше среди нас – если вы всего лишь нырнете и поплывете в этих песнях и будете все делать, как дети.

Я не хочу, чтобы дети взрослели. Я хочу видеть, как взрослые люди остаются детьми».  

 

Завершая обзор изданий Вуди Гатри на Folkways,  упомяну об альбоме Ледбелли «Sings Folk Songs» (1962, FA 2488), где сразу в нескольких вещах – «Stewball», «Outskirts of Town», «We Shall Be Free», «Alabama Bound», «Fiddler’s Dream» – Хьюди подыгрывают или подпевают Сонни Терри, Сиско Хьюстон и Вуди Гатри.          

Что касается других лэйблов, то в 1964 году на Elektra была издана «коробка» «The Library of Congress Recordings», с песнями, балладами и ответами Вуди Гатри на вопросы Алана Ломакса. Мы уже отмечали это издание как особо важное, поскольку оно содержит самые ранние записи Вуди, кроме того, передает теплоту первой встречи с великим фолксингером. Не случайно эта «коробка» переиздана в 1989 году на лэйбле Rounder (1041/2/3). В 1964 году в серии «Vintage Series» (LPV-502) были переизданы и самые первые пластинки Вуди Гатри, записанные для RCA в 1940 году, причем, в это переиздание вошли ранее не опубликованные «Dust Bowl Blues» и «Pretty Boy Floyd». Отметим и издания Вуди Гатри на Verve/Folkways в 1965 году. В тот год вышли вразу два альбома – «Bed on the Floor» (FV-9007) и «Bonneville Dam & Other Columbia River Songs» (FV-9036). В 1977 году на Warner Brothers вышла замечательная пластинка «Original Recordings Made by Woody Guthrie, 1940-1946», с десятью песнями и балладами Вуди, которые в свое время записывал Мо Эш. Продюсером издания был Гарольд Левенталь, друг Вуди, создатель и многолетний патрон Фонда Вуди Гатри.

Вышесказанное касается виниловых изданий, а что до CD, то за последние десять-пятнадцать лет подготовлены и изданы не менее тридцати компакт-дисков Вуди Гатри, так что затруднений в том, чтобы иметь самое полное представление о творчестве великого американского фолксингера, нет никаких.

 

…В октябре 2005 года, во время нашего пребывания в Окиме, миссис Лойз Таннер подарила нам несколько пластинок своего знаменитого дальнего родственника, а также магнитофонную кассету под названием «Long Ways to Travel. 1944-1949» (1994, SF 40046), в которую вошли семнадцать ранее не публиковавшихся песен и баллад Вуди, записанных для Folkways Records. Материал так и назван – «Unreleased Folkways Masters»…

Дело в том, что огромная часть наследия Вуди Гатри, записанная или собранная Мо Эшем, наряду с прочим материалом знаменитого издателя, хранилась в его знаменитой коллекции – the Moses Asch/Folkways Records Collection – и в 1987 году была передана Институту Смитсониан. Туда входили изданные и не изданные стихи и поэмы Вуди, рисунки, письма и, конечно, записи песен, хранящиеся на самых разных носителях, в том числе на уже полуразрушенных и не подлежащих восстановлению… Тем не менее в начале девяностых два страстных поклонника Вуди Гатри – архивист Джефф Плейс (Jeff Place) и исследователь из Талсы (Tulsa), штат Оклахома, Гай Логздан (о нём упоминала Мэри Джо) – проделали огромную работу с архивом Мо Эша, выискивая в нем песни и баллады в исполнении Вуди Гатри, которые не были ранее опубликованы по самым разным причинам. На основе обнаруженного материала и была подготовлена к изданию магнитофонная кассета «Long Ways to Travel. 1944-1949». Качество материала таково, что я бы назвал эту кассету едва ли не лучшей подборкой песен и баллад Вуди Гатри… Как проницательный Мо Эш мог не издать этот материал?!         

Это такая черствая земля – та,

            что мои бедные руки мотыжили;

Мои несчастные ноги стерлись о

            раскаленную пыльную дорогу.

Выбираясь из вихрей вашей пыли,

            на Запад мы катили…

Ваши пустыни нас опалили,

            а ваши горы холодными были.

 

Я работал в ваших садах, сливовых и персиковых;

Засыпал на земле, в свете луны.

На задворках городских вы нас увидите:

Мы приходим с пылью и уходим с ветром.

 

Калифорния, Аризона, я пожинаю ваш урожай,

Я повсюду на севере – до Орегоны,

            чтобы собрать ваш хмель,

Чтобы выкапывать свеклу из вашей земли,

            срезать гроздья с вашей виноградной лозы –

Чтобы на вашем столе красовалось ваше

            легкое шипучее вино…

 

Зеленые пастбища изобилия –

            из сухой почвы пустыни,

Из Великой Кули Плотины,

            где валится в бездну водная пучина.

В каждом штате Союза мы, бродяги, побывали…

Мы будем трудиться в этой борьбе,

            а бороться будем – до победы!

 

Всегда так было: мы скитались – эта река и я, –

И все по вашей зеленой долине…

            Я буду трудиться до смерти,

Землю, свою, если надо, ценою своей жизни отстою:

Мои пастбища изобилия всегда

            должны быть свободны![49]        

 

Фолксингер жил, мучился, страдал, бродяжничал, попадал в полицейские участки, ночевал где придется, а в это время его песни крутились по радио, слушались на пластинках, все читали его автобиографическую книгу и восхищались ею… Было время, когда буквально во всех школах Америки дети пели «This Land is Your Land», «So Long It's Been Good to Know You», «Pastures of Plenty», «Union Maid», – зачастую не зная, кто их написал.

Большую роль во всем Фолк-Возрождении сыграл концерт,  организованный Гарольдом Левенталем и друзьями сингера. Он состоялся 17 марта 1956 года в нью-йоркском Pythian Hall в присутствии Вуди Гатри, который еще мог подняться со своего места в ложе, чтобы показаться друзьям и поклонникам, пришедшим чествовать его. С этого дня началась слава Вуди, но главное, к нему пробудился интерес у нового поколения фолксингеров. В продолжение ближайших десяти лет Вуди станет творцом особой и неповторимой эстетики молодых фолксингеров не только в Гринвич Вилледж, но во всей Америке и отчасти в Англии.

Боб Дилан в своих «хрониках» со свойственной ему точностью и скрупулезностью воспроизводит картины своего первого обращения к творчеству Вуди Гатри, когда он слушал его самые ранние пластинки, записанные Мо Эшем.

   

«…Я поставил одну из пластинок на проигрыватель и, лишь игла опустилась, испытал потрясение – я не понял: окаменел я или вытянулся струною. Я услышал Вуди Гатри, исполнявшего огромное количество  собственных песен, – только его самого… такие, как “Ludlow Massacre”, “1913 Massacre”, “Jesus Christ”, “Pretty Boy Floyd”, “Hard Travelin’”, “Jack-hammer John”, “Grand Coulee Dam”, “Pastures of Plenty”, “Talkin’ Dust Bowl Blues”, “This Land is Your Land”.

Все эти песни, одна за другой, вскружили мою голову. Я задыхался. Словно земля уходила из-под моих ног. Я слышал Вуди Гатри и прежде –  песню здесь – песню там – главным образом вещи, которые он пел вместе с другими артистами. По сути, я его и не слышал вовсе – только не в этой сотрясающей землю манере! Я не мог поверить собственным ушам. Какое видение вещей! Он был столь поэтичным, жестким, ритмичным. Столько чувств! Его голос укалывал, словно стилет. Ни он, ни его песни не были подобны никому и ничему из слышанного мною прежде. Его манерность – то, как все просто скатывалось с его языка, – все это сразило меня. Казалось, что сам проигрыватель подхватил меня и мотал по комнате. Я также слушал его дикцию. У него был совершенный вокальный стиль, до которого, казалось, никто прежде не дотягивался. Он вбрасывал звук последней буквы слова, только когда чувствовал, что наступил нужный момент, – это действовало, как  удар. Сами песни, его репертуар, – были вне каких-либо категорий. В них была безграничная человечность. Ни одной посредственной песни. Вуди Гатри рвал на куски все, что попадалось ему на пути. Для меня это стало прозрением, словно якорь погрузился в тихие воды гавани.

На протяжении всего дня я слушал Гатри, находясь как будто в  трансе, и  чувствовал, что открыл сущность самообладания, что я попал во внутренний карман системы, осознавая себя отчетливее, чем когда-либо прежде. Голос мой говорил: “Так вот какова игра!” Я мог петь эти песни, каждую из них, и они стали единственным, что я желал петь. Я чувствовал, что находился в темноте, а кто-то включил рубильник освещения.

Меня охватывало сильнейшее любопытство относительно его личности: я должен был выяснить, кто такой Вуди Гатри. Это не заняло много времени. У Дэйва Виттакера (Dave Whittaker), одного из битников типа Svengali, оказалась автобиография Вуди Гарти “Bound for Glory”, и он одолжил книгу мне. Я пронесся по ней “от корки до корки”, словно ураган, всецело сосредоточившись на каждом слове; и книга пела для меня, словно радио. Гатри пишет, как вихревой поток, и ты будто пробегаешься по звучанию его слов. Добудьте где-нибудь его книгу, откройте на любой странице – и он заставит землю вращаться. Кто он? Рекламный художник из Оклахомы, антиматериалист, повзрослевший в эпоху Депрессии и в дни Dust Bowl мигрировавший на Запад, с трагическим детством, с большим количеством огня в своей жизни – в фигуральном и буквальном смысле. Он – поющий ковбой, и больше, чем поющий ковбой. У Вуди неистовая поэтичная душа – поэта жесткой дерновой корки и липкой грязи. Гатри делит мир на тех, кто работает, и тех, кто не работает; он за либерализацию человечества и мечтает создать мир, достойный, чтобы в нем жить. Bound for Glory – это книга-бездна. Она колоссальна. Почти что грандиозна.

Его песни – это нечто, так что, даже если вы никогда не читали книгу, вы можете узнать, кто он такой, – через его песни. Под воздействием его песен все другие процессы во мне с визгом тормозили и полностью останавливались в своем развитии. Там и тогда я решил не петь ничего, кроме песен Гатри. Да мне просто ничего другого не оставалось. Мне нравился мой репертуар – такие вещи, как “Cornbread, Meat and Molasses”, “Betty and Dupree”, “Pick a Bale of Cotton”, – но я должен был переставить всё это на дальнюю конфорку на какое-то время и не знал, доберусь ли снова до них когда-нибудь. Благодаря его сочинениям, мое видение мира сфокусировалось абсолютно точно. Я сказал себе: “Я стану величайшим последователем Вуди”. Я чувствовал, что это достойное занятие. Мне даже казалось, что между нами есть связь. Даже на расстоянии, никогда не видев этого человека, я мог отчетливо представлять его лицо…

…Точно одно: Вуди Гатри никогда меня не видел и ничего не слышал обо мне, но я ощущал, будто он мне говорит: “Я скоро уйду, но я оставляю эту работу в твоих руках. Я знаю, что могу на тебя рассчитывать”».[50]

 

Дилан, который с детства жил с плохо скрываемым ощущением избранности, вел дневник, куда записывал не только факты из собственной жизни, но, что особенно ценно, – свои ощущения, которые долго хранить в памяти куда труднее. Дилановские «хроники» тем и ценны, что этот чувствительный и проницательный художник отразил в них то, что испытывали по отношению к Вуди многие его сверстники, не только в Америке, но и на Британских Островах, где Вуди Гатри также был известен в среде фолксингеров, в том числе молодых. Так, Энди Ирвайн (Andy Irvine), будущий участник великолепной ирландской фолк-группы «Sweeneys Men», писал Вуди Гатри в больницу по нескольку писем в неделю.[51] Больше повезло Бобу Дилану. Ему удавалось навещать больного кумира и даже петь ему. В одном из интервью, Дилан, рассказывая о своем открытии Вуди Гатри, признавался:     

 

«…Тогда я понял, что должен многое наверстать. Надо было выяснить, кто этот парень, и собрать о нём всё, что только можно. Я начал разучивать его песни. Это было время, когда я не делал больше ничего. Я прочел его книгу “Bound For Glory”, которую мне одолжил профессор фолк-музыки Университета Миннесоты – ведь такие книги не продавались в книжных магазинах. Думаю, “Bound For Glory” – первый этап моего пути музыканта. Эта книга изменила мою жизнь, как и чью-то еще.

В то время я был полностью поглощен Гатри, его душой и всем прочим. Я слушал его песни и учился, как надо жить и чувствовать. Он был моим проводником по жизни. Я поражался: как я мог раньше ничего о нем не слышать! Я даже не знал, был ли он жив, и если да, то где он, что с ним?  Когда я все-таки встретился с ним, он чувствовал себя неважно. Но я стал для него больше, чем прислугой, – я пришел  петь ему его песни. Это было всё, для чего я пришел, и всё, что я мог для него сделать. Мы так с ним и не поговорили как следует, да он и не мог разговаривать. Он был очень взволнован. Он всегда любил слушать песни и мог попросить меня спеть что-то конкретное. А я знал их все! Я был точно радиоприемник, настроенный на волну Вуди Гатри…»[52]

                           

Несмотря на столь трагический конец, физическую смерть Вуди, как и в случае с Ледбелли, нельзя считать финалом. Но, в отличие от Хьюди, Вуди Гатри больше повезло с Продолжением в самом высоком смысле этого слова. Мэрджори бережно хранила все, что связанно с фолксингером: рукописи песен и баллад, письма и фотографии, бесчисленные рисунки, рукописи нескольких книг. Еще при жизни Вуди, в 1961 году, она передала все материалы в офис Гарольда Левенталя – друга Вуди Гатри, знаменитого покровителя музыкантов и музыкального продюсера, с именем которого связаны творческие карьеры многих музыкантов Фолк-Возрождения: от Пита Сигера и Боба Дилана до британских Донована (Donovan Leatch) и the Pentangle.            

В начале девяностых эстафету Мэрджори приняла дочь – Нора, которая – на основе имеющегося архива отца и при помощи Левенталя – создала Фонд и Архив Вуди Гатри (the Woody Guthrie Foundation and Archives). С 1996 года, после кропотливой трехлетней работы,  материалы Фонда стали доступны специалистам, исследователям и биографам…

 

…В октябре 2005 года мы со Светланой Брезицкой побывали в нью-йоркском офисе Гарольда Левенталя, в Фонде и Архиве Вуди Гатри. Фонд расположен на двенадцатом этаже дома номер 250 на 57 West Street, в самом центре Манхэттена. Занимает Фонд четыре небольшие комнаты, по 14-15 метров каждая, коридор и несколько подсобных отсеков. В двух отдельных комнатах расположены кабинеты Левенталя и Норы Гатри, в третьей находится издательство Фонда, но главное содержание офиса, то есть сам архив, находится в четвертой комнате, не имеющей окон. Здесь, в специальных коробках, которые в свою очередь помещены в особенные «двигающиеся» шкафы, хранятся рукописи, рисунки, фотографии и звукозаписи фолксингера. Здесь же, за компьютером, работают профессиональные архивисты – Хорхе Аревало (Jorge Arevalo) – он главный – и Хиллел Арнольд (Hillel Arnold). Во всем нет и йоты дилетантства: в таких же типовых подвижных шкафах хранятся важнейшие государственные документы. Хорхе говорит, что наиболее ценные бумаги помещены отдельно в несгораемый сейф, так что им ничто не угрожает. Оба архивиста ко всему прочему еще и страстные поклонники Вуди Гатри, а значит, их работа не просто служение за плату, а призвание. Сбережением архива их деятельность не ограничивается. Фонд организует конференции, фестивали, встречи, подготовку изданий, – говоря казенным языком, ведет большую просветительскую и пропагандистскую работу… Более двух часов я  продискутировал с главным архивистом о роли и месте Вуди Гатри в истории американской культуры, задавал вопросы, вроде того, что бы он первым делом вынес, случись в офисе пожар… Такой разговор позабавил бы героя нашего очерка… Увы, как ни торопился я попасть в Нью-Йорк, все равно опоздал: Гарольд Левенталь умер меньше чем за две недели до моего приезда в Америку. Как теперь будет строиться жизнь Фонда и Архива – не известно?

        

О Вуди Гатри написано несколько книг, из которых, как уже отмечалось, выделяются биографии Джо Клейна и Эда Крэя. Клейн отказался от идеализации Вуди, показал читателям «простого смертного», подверженного страстям, слабостям и порокам, а уже и этого очерка достаточно, чтобы понять, сколь заманчива фигура Гатри для биографа.[53] И все же, биографии, воспоминания друзей и товарищей Вуди Гатри, многочисленные рисунки, письма и даже собственные книги – не дают ответы на вопросы: кем был, кем остаётся и, главное, кем останется Вуди Гатри для Америки?    

На это смогут дать ответ только его песни и баллады – главное, что оставил после себя этот необыкновенный человек.

В 1944 году, во время одной из авторских радиопередач в Нью-Йорке, Вуди произнес слова, которые и по сей день воспринимаются как завещание фолксингерам:

 

«Я ненавижу песню, которая навязывает тебе мысли о собственном ничтожестве. Ненавижу песню, которая убеждает, что ты рожден быть лишь неудачником, обречен на проигрыш, никому не нужен, ни на что не годен, – поскольку слишком стар или слишком юн, излишне толстый или чрезмерно худой, чересчур некрасивый, слишком такой или слишком этакий. Ненавижу песни, критикующие тебя или надсмехающиеся над тобой из-за твоей неудачи или тягот твоего путешествия.

Я живу, чтобы бороться с такими песнями до последнего вздоха, до последней капли своей крови. Я выхожу петь песни, которые докажут, что этот мир – твой, и если он оглушил тебя довольно сильно и поколотил дюжину раз – не важно, какого ты цвета, какой комплекции, как ты сложен, – я выхожу, чтобы петь песни, которые наполнят тебя гордостью за себя и за свой труд. Песни, которые я пою, большей частью написаны самыми разными людьми – такими же, как и ты.

Я мог бы продать себя другому лагерю, лагерю больших денег, и каждую неделю получать доллары лишь за то, что перестану петь свои песни, а запою такие, которые забьют тебя еще сильнее и посмеются над тобой еще злее, такие песни, которые внушат, что в тебе вообще нет никакого смысла. Но когда-то, уже очень давно, я решил, что скорее умру от голода, чем спою какую-нибудь из этих песен. Радиоволны, и твои фильмы, и твои музыкальные автоматы, и твои песенники – уже переполнены  и любыми возможными способами продолжают наполняться такими недостойными  песнями».

 

Так кем же считать человека, произнесшего такие слова, более того – имевшего право их сказать?

Джо Клейн называет Вуди Гатри покровителем молодежного бунтарства. «Всегда находился некто, кого тошнило от того, что творится в городе. Тогда он запрыгивал в поезд и двигался на Запад. Это очень классический американский образ. Он и Хьюди Ледбеттер – отцы рок-н-ролла и группового рэпа».

Нора Гатри выразилась об отце глубже и образнее: «В свое время он был настоящим перекатным камнем (rolling stone). Но этот камень остановился и превратился в фундамент, на котором себя воздвигли другие».

Еще ближе к истине Джон Стейнбек: «Он (Вуди) – это только голос и гитара. Он поёт песни народа, и, я считаю, он, в известном смысле, и есть этот народ».

В 1971 году имя Вуди Гатри было занесено в Зал Славы Фолксингеров (The Songwriters' Hall of Fame); в 1977 его имя появилось в Зале Славы в Нэшвиле (The Nashville Songwriters' Hall of Fame); а в 1988 году – в Зале Славы Рок-н-ролла (The Rock and Roll Hall of Fame and Museum). Кроме этого, Вуди Гатри  был удостоен других самых престижных наград и званий, включая и премии Грэмми в 1999 году (Grammy from the National Academy of Recording Arts and Sciences). Как и в случае с Ледбелли, все эти высокие награды и звания были присуждены тогда, когда самого певца уже не было…

Песни и баллады Вуди Гатри пели (и продолжают петь!) многие, в том числе известные, даже знаменитые фолксингеры; его копировали «один к одному» или с некоторыми аранжировками; пели отдельные баллады и перепевали циклы песен; ему подражали манерой исполнения и копировали внешний вид, включая походку и одежду, а Боб Дилан даже выступал в одном из костюмов Вуди, который ему вроде бы подарили Глисоны…

Все тщетно. Никто ни на йоту не приблизился к Вуди Гатри. Необыкновенность состоит в том, что баллады и песни Вуди, исполненные не им, перестают быть тем, чем они являются на самом деле, так что не в его исполнении их категорически нельзя слушать! Ни досконально изучивший репертуар Вуди его более молодой приятель Рэмблин Джек Эллиот, ни близкий друг и напарник Сиско Хьюстон, ни группа Weavers с Питом Сигером, ни Боб Дилан, ни нынешний фолк-музыкант и поклонник Вуди – Билли Брэгг (William “Billie” Bragg), ни кто бы то ни было иной – не знают, как петь баллады Вуди. И не надо особенной подготовки, чтобы убедиться, что это так: достаточно услышать и сравнить. Почему не могут? Да потому что никто из них не пережил того, что успел пережить Вуди, и ни у кого из них не было такой отчаянной судьбы, в то время как песни фолксингера – продолжение его судьбы.

В голосе Вуди Гатри заключена некая тайна, известная только ему. Эта тайна – в необыкновенном обаянии, притягательности и магическом воздействии негромкого, словно покрытого пылью, голоса – на ваши душу и сердце. Тайна – не в содержании песен, в коих призыв к борьбе и состраданию довольно откровенен, категоричен и вторит бурному веку, в котором жил Вуди, но именно в доверительном голосе, в котором так явно слышны его легкие шаги по таким же пыльным дорогам бесконечной Америки. И этот голос, в котором угадывается ваш добрый старый друг, так искренне зовет идти рядом, что невозможно устоять…   

 

 

Я качу вниз по этой старой пыльной дороге,

Меня несет вниз по этой старой пыльной дороге,

Меня уносит по этой старой пыльной дороге,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Я еду туда, где вода со вкусом вина,

Я иду туда, где вода со вкусом вина,

Я иду туда, где вода со вкусом вина, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Я иду туда, где пыльные бури не дуют никогда,

Я иду туда, где пыльные бури не дуют никогда,

Я иду туда, где пыльные бури

            никогда не дуют, дуют, дуют,

И я не намерен больше это терпеть.

 

Они говорят, что я – беженец пыльного вихря…

Да, я бегу от вихрей пыли,

Они говорят, что я – беженец пыльной бури,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Я ищу работу со справедливой оплатой,

Я ищу работу со справедливой оплатой,

Я ищу работу, где б мне честно платили,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Моим детям нужно сытно есть три раза в день…

К тому ж моим детям нужно сытно есть три раза в день,

Моим детям нужно хорошо есть три раза в день,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Мне по ноге пришлись за десять долларов ботинки,

Мне по ноге – десятидолларовые ботинки,

Мне по ноге придутся за десять долларов ботинки,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Ваши двухдолларовые башмаки натирают мне ноги,

Ваши двухдолларовые башмаки натирают мне ноги,

Да, ваши двухдолларовые башмаки трут мне ноги,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.

 

Я еду вниз по этой старой пыльной дороге,

Я качу вниз по этой старой пыльной дороге,

Меня уносит по этой старой пыльной дороге,

            Господи, Господи!

И я не намерен больше это терпеть.[54]

 

 


Примечания

[1] Из предисловия Стейнбека к книге-песеннику «Hard-Hitting Songs for Hard Hit People», над которой в начале сороковых работали Вуди Гатри, Алан Ломакс и Пит Сигер. Издана в 1962 г.

 

[2] См.:Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С. 261.

 

[3] Cockle-burrs – куколь посевной или плевел опьяняющий – сорные растения, семена которых бывают ядовитыми.

     Tumbleweed – сорное растение.

 

[4] Воспоминания А.Ломакса относится к 1964 году, когда им были написаны примечания к коробке «Woody Guthrie. Library of Congress Recordings» (Rounder, 1041). В коробку вошли три лонгплея, изданные в 1988 году на основе архивных записей, произведенных А.Ломаксом в течение трех дней в марте 1940 г., вскоре после его первой встречи с Вуди Гатри. Ломакс только запамятовал, что описываемый им вечер-концерт не был посвящен  испанским лоялистам (the Spanish Loyalists), боровшимся с фашистским режимом Франко: тот вечер состоялся несколькими днями ранее, и Алана на нем не было. Мероприятие, о котором он рассказывает в примечаниях, на самом деле было посвящено годовщине выхода романа «Гроздья гнева».  

 

[5] Определиться с правильным ударением в слове Окима – непросто. Сами жители этого небольшого городка произносят название по-разному, делая ударения то на «о», то на «и». Миссис Лойз Таннер (Lois Tanner),  родственница семейства Гатри, много лет прожившая в Окиме, считает правильным делать ударение на первый слог, как это делали индейцы, основавшие город и давшие ему название. Другие обитатели Окимы говорили, что индейцы им не указ, и называли город с ударением на «и».    В Архиве Вуди Гатри в Нью-Йорке ставят ударение на «и» и убеждены, что так верно… Сам Вуди говорил чаще с ударением на «и»… Но я склонен верить миссис Таннер и логике: слово okie всегда произносят с ударением на первый слог.

 

[6] Joe Klein. Woody Guthrie A Life. New York: Delta Book. 1980, p.10.

 

[7] Двадцать восьмой Президент США Томас Вудроу Вильсон (1856-1924) был избран от Демократической партии в 1912 году, в должность вступил в 1913 и был переизбран на второй срок в 1916 г.

 

[8] Woody Guthrie. Bound for Glory. New York: A Plume Book. First Plume Printing. September. 1983, p. 41.

 

[9]   Huntington’s Chorea – Болезнь Хантингтона, или малая хорея, известна уже более ста тридцати лет, но ученые приблизились к пониманию её природы лишь после появления современной генетики и молекулярной биологии. 15 февраля 1872 года молодой американский терапевт Джордж Хантингтон (George Huntington), из штата Огайо, сделал на собрании местного медицинского общества доклад, который вошел в историю медицины. В коротком сообщении Хантингтон исключительно точно описал симптомы болезни, которую он назвал наследственной хореей. В те времена хореями называли самые различные патологии, объединенные единым признаком – больные совершали непроизвольные движения головой, конечностями. Отсюда и название – греческое слово хорея означает танец. Хантингтон писал, что заинтересовавшая его хорея чревата дегенеративными изменениями психики и к тому же с высокой долей вероятности передается от родителей к детям. Через два месяца работа Хантингтона была опубликована в Филадельфии в журнале «Medical and Surgical Reporter». После этого болезнью заинтересовалось медицинское сообщество, и хорее было присвоено имя её первооткрывателя.

В современных медицинских справочниках сказано, что малая хорея Хантингтона – это наследственное заболевание, которое приводит к нарушению координации движений, потере памяти и преждевременной смерти. Болезнь поражает примерно одного из каждых десяти тысяч человек, а ее симптомы проявляются обычно в возрасте от 25 до 55 лет. Болезнь сопровождается выраженными психическими расстройствами, депрессией с нередкими суицидальными попытками, нарушениями эмоционального контроля с частыми вспышками раздражения и агрессии. Иногда проявляется в юношеском возрасте нарастающим акинетико-ригидным синдромом. Если один из родителей страдает болезнью Хантингтона, то шансы новорожденного ребенка оказаться ее жертвой составляют 50 процентов.

    

[10] Во всех источниках утверждается, что в тот злополучный день Нора не пустила дочь в школу, заставляя её работать по дому, из-за чего и возникла ссора с роковой развязкой. Это выглядит странным даже с учетом болезни Норы, которая тогда была лишь в начальной стадии развития. Она знала, что у дочери был выпускной экзамен, без которого Клара не смогла бы закончить учебный год. Я допускаю, что мать не пустила дочь в школу по какой-то другой причине, более существенной. Не по той ли, что школьный экзамен приходился на 25 мая – день, в который восемь лет назад были повешены мать и сын Нельсоны? Возможно, болезненное воображение Норы предчувствовало в тот день беду, которую она пыталась предотвратить по-своему.

 

[11] Woody Guthrie. Bound for Glory, pp.134-135.

 

[12]  Семейный ансамбль Картеров (the Carter Family) состоял из Мэйбел Картер (Mother Maybelle Addington Carter, 1909-1979), гитара и вокал; Сары Догерти (Sara Dougherty, 1898-1979), автоарфа и вокал, и её мужа – Элвина Картера (Alvin Pleasant Carter, умер в 1960), скрипка и вокал-бас. Первые записи семейства сделаны Ральфом Пиром (Ralph Peer) для лэйбла Victor в 1927 году. Душой ансамбля была Мэйбел. Она же изобрела особенный стиль игры, который впоследствии заимствовали многие гитаристы  блюграсс и кантри, а также будущие фолксингеры. Именно этот стиль унаследовал и Вуди Гатри.

 

[13] Гай Логздан (Guy Logsdon), историк, исследователь жизни Вуди Гатри, автор «Woody Guthrie and His Oklahoma Hills». Mid-America Folklore. 1991.

 

[14] Если опустить, что пылевая буря пришла не в конце июня, а в середине апреля и не с юга, а с севера, то писатель во многом точен.

Джон Стейнбек (1902-1968) задумал роман о переселенцах в Калифорнию еще в начале 1937 года. Однако, проехав по шоссе номер 66, по которому двигались okies, он был настолько потрясен увиденным, что уничтожил наброски и в марте 1938 года приступил к написанию новых глав, над которыми работал год. Название «Гроздья гнева» заимствовал из строф боевого марша республики, написанного в 1862 году поэтессой Джульет Хорд Хоуэ, придавая будущему сочинению социально-политическую подоплеку. Роман вышел в марте 1939 года, и уже в первые два месяца были распроданы 80 тыс. его экземпляров. В том году роман «Гроздья гнева» стал самой популярной книгой в США. В 1940 году писатель был удостоен Пулитцеровской премии – высшей литературной награды США. С тех пор «Гроздья Гнева» выдержали множество переизданий как в самих США, так и в других странах. Роман широко изучается в средних школах и университетах Америки. В 1940 году Джон Форд (John Ford) снял художественный фильм, который также имел успех. В 1962 году Стейнбек был удостоен Нобелевской премии в области литературы. В СССР, где Джон Стейнбек бывал неоднократно, он стал одним из наиболее издаваемых и почитаемых американских писателей.

 

[15] «So Long (It’s Been Good To Know Yuh)», by Woody Guthrie.

 

I've sung this song, but I'll sing it again,

Of the place that I lived on the wild windy plains,

In the month called April, county called Gray,

And here's what all of the people there say:

 

  Chorus: So long, it's been good to know yuh;

  So long, it's been good to know yuh;

  So long, it's been good to know yuh.

  This dusty old dust is a-gettin' my home,

  And I got to be driftin' along.

 

A dust storm hit, an' it hit like thunder;

It dusted us over, an' it covered us under;

Blocked out the traffic an' blocked out the sun,

Straight for home all the people did run,

Singin': Chorus.

 

We talked of the end of the world, and then

We'd sing a song an' then sing it again.

We'd sit for an hour an' not say a word,

And then these words would be heard: Chorus.

 

Sweethearts sat in the dark and sparked,

They hugged and kissed in that dusty old dark.

They sighed and cried, hugged and kissed,

Instead of marriage, they talked like this: Chorus.

 

Now, the telephone rang, an' it jumped off the wall,

That was the preacher, a-makin' his call.

He said, "Kind friend, this may the end;

An' you got your last chance of salvation of sin!"

 

The churches was jammed, and the churches was packed,

An' that dusty old dust storm blowed so black.

Preacher could not read a word of his text,

An' he folded his specs, an' he took up collection,

Said: Chorus.

 

[16] Рональд Вилсон Рейган (Ronald Wilson Reagan, 1911-2004), в тридцатые годы – актер в Голливуде. В 1967 – 1975 гг – губернатор штата Калифорния. В восьмидесятые дважды избирался Президентом США от Республиканской партии.

 

[17] Уильям Фолкнер (William Faulkner, 1897-1962), американский писатель, публицист, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1950 год.

 

[18] «Do Re Mi», by Woody Guthrie.

 

Lots of folks back east, they say;

Leaving home ev’ry day,

Beating  a hot and dusty trail

To the California line.

Cross the desert sands they roll,

getting out of that old dust-bowl

Think they're goin' to a sugar bowl,

but – here is what they find.

 

                       Chorus:

For the police at the port of entrance say,

"You're number fourteen thousand for today."

Oh, if you ain't got the Do Re Mi, boys,

If you ain't got the Do Re Mi,

Better go back to beautiful Texas,

Oklahoma, Kansas, Georgia, Tennessee.

California’s a Garden of Eden,

A paradise to live in or see.

But believe it or not,

You won't find it so hot,

If you ain't got the Do Re Mi.

 

If you want to buy you a home or farm,

That can't deal nobody harm,

Or take your vacation by the mountains or sea.

Don’t swap your old cow for a car,

You’d better stay right where you are;

Better take this little tip from me.

 

                       Chorus:

            'Cause I look through the want ads every day,

            But the headlines on the papers always say, Oh –

            If you ain't got the Do Re Mi, etc.

 

[19]  В 1939 году Эд Роббин спросил Вуди, кто его любимый герой. Вуди назвал Иисуса Христа и Вилла Роджерса, американского памфлетиста.

 

[20] «This Land Is Your Land». Вуди заимствовал мелодию из песни Carter Family «Little Darlin’, Pal of Mine», которая, в свою очередь, была переработкой старого баптистского гимна «Oh My Lovin’ Brother». Правленая рукопись песни датирована 23 февраля 1940 года. Это значит, что песня была закончена уже в Нью-Йорке.   

 

This land is your land, this land is my land

From California to the New York island;

From the red wood forest to the Gulf Stream waters

This land was made for you and me.

 

As I was walking that ribbon of highway,

I saw above me that endless skyway,

I saw below me that golden valley:

This land was made for you and me.

 

I've roamed and rambled and I followed my footsteps

To the sparkling sands of her diamond deserts;

And all around me a voice was sounding:

This land was made for you and me.

 

When the sun came shining, and I was strolling,

And the wheat fields waving, and the dust clouds rolling;

As the fog was lifting a voice was chanting:

This land was made for you and me.

 

As I went walking I saw a sign there,

And on the sign it said "No Trespassing".

But on the other side it didn't say nothing,

That side was made for you and me.

 

In the shadow of the steeple I saw my people,

By the relief office I seen my people;

As they stood there hungry, I stood there asking:

Is this land made for you and me?

 

Nobody living can ever stop me,

As I go walking that freedom highway;

Nobody living can ever make me turn back:

This land was made for you and me.

 

[21] Коробка «Электры» с тремя LP «The Library of Congress Recordings» переиздана в 1988 г. на лэйбле Rounder Records (1041, 1042, 1043).

 

[22] Джон Стейнбек. «Гроздья гнева».

 

[23] Джо Клейн поясняет, что у Вуди Гатри в тот вечер был Martin, принадлежавший Герте Гир (Herta Geer), жене Вилла Гира. (Joe Klein. Указ.соч. С. 142-144.)

 

[24] Из примечаний Алана Ломакса к коробке «Woody Guthrie. Library of Congress Recordings».

 

[25] «I Ain't Got No Home»,  by Woody Guthrie.

 

I ain't got no home, I'm just a-roamin' 'round,

Just a wandrin' worker, I go from town to town.

And the police make it hard wherever I may go,

And I ain't got no home in this world anymore.

 

My brothers and my sisters are stranded on this road,

A hot and dusty road that a million feet have trod;

Rich man took my home and drove me from my door,

And I ain't got no home in this world anymore.

 

Was a-farmin' on the shares, and always I was poor;

My crops I lay into the banker's store.

My wife took down and died upon the cabin floor,

And I ain't got no home in this world anymore.

 

I mined in your mines and I gathered in your corn,

I been working, mister, since the day I was born.

Now I worry all the time like I never did before,

'Cause I ain't got no home in this world anymore.

 

Now as I look around, it's mighty plain to see,

This world is such a great and a funny place to be;

Oh, the gamblin' man is rich an' the workin' man is poor,

And I ain't got no home in this world anymore.

 

[26] За участие в получасовой радиопередаче 2 апреля 1940 года Алан Ломакс заплатил Вуди астрономическую по тем временам сумму – 200 долларов.  За исполнение одной только песни «Do Re Mi» в радиопередаче «The Pursuit of Happiness», 21 апреля, Вуди заплатили 50 долларов. (См.: Joe Klein, p.161.) Какая пропасть между ним и заработками Ледбелли!

 

[27]  В те времена наборы из нескольких пластинок на 78 оборотов, были подобны альбомам для фотографий, отсюда название, которое перешло затем в иную эпоху, когда издавались виниловые  пластинки. Дефиниция столь прижилась, что «альбомами» стали именовать вообще все издания, причем, самых разнообразных музыкантов, независимо от того, на каких звуковых носителях и в каких форматах они выпущены. В данном случае налицо любопытная трансформация некогда реального предмета – сначала в термин, а затем в целое понятие.

 

[28] Переиздание «Dust Bowl Ballads» на RCA Victor было осуществлено в 1964 году, в серии «Vintage Series» (LPV-502), и в него уже вошли баллады «Dust Bowl Blues» и «Pretty Boy Floyd».

 

[29]  Во время встречи с Питом Сигером, в октябре 2005 года, я спрашивал, что имел в виду Вуди, когда писал: «…Я отлично помню ту ночку в горах Blue Ridge, когда мы с Питом на нем [на автомобиле] практически забрались на дерево»?  Пит Сигер каких-либо аварий не припомнит, но сказал, что ехали они в Оклахому, чтобы забрать семью Вуди в Нью-Йорк.  

 

[30] «Pretty Boy Floyd» (Симпатяга Флойд), by Woody Guthrie.

 

If you'll gather 'round me, children,

A story I will tell

'Bout Pretty Boy Floyd, an outlaw,

Oklahoma knew him well.

 

It was in the town of Shawnee,

A Saturday afternoon,

His wife beside him in his wagon

As into town they rode.

 

There a deputy sheriff approached him

In a manner rather rude,

Vulgar words of anger,

An' his wife she overheard.

 

Pretty Boy grabbed a log chain,

And the deputy grabbed his gun;

In the fight that followed

He laid that deputy down.

 

Then he took to the trees and timber

To live a life of shame;

Every crime in Oklahoma

Was added to his name.

 

But many starving farmers

The same old story told –

How the outlaw paid their mortgage

And saved their little homes.

 

Others tell you 'bout a stranger

That come to beg a meal,

Underneath his napkin

Left a thousand dollar bill.

 

It was in Oklahoma City,

It was on a Christmas Day,

There was a whole car load of groceries

Come with a note to say:

 

Well, you say that I'm an outlaw,

You say that I'm a thief.

Here's a Christmas dinner

For the families on relief.

 

Yes, as through this world I've wandered

I've seen lots of funny men;

Some will rob you with a six-gun,

And some with a fountain pen.

 

And as through your life you travel,

Yes, as through your life you roam,

You won't never see an outlaw

Drive a family from their home.

 

[31] Вуди был одним из кандидатов на творческий заказ. Прознав о проекте, он, не дожидаясь приглашения, собрал вещи, посадил в машину семью и погнал на Север. По прибытии в Портленд, оказалось, что съемки фильма под большим вопросом. Тем не менее вид измученного дорогой семейства, с маленькими детьми, заставил руководство строительства сжалиться и заключить с фолксингером месячный контракт.

 

[32] «So Roll On Columbia Roll on», by Woody Guthrie.

 

…And on up the river is Grand Coulee Dam –

The mightiest thing ever built by a man.

To run the great factories and water the land

So roll on, Columbia, roll on.

 

These mighty men labored by day and by night

Matching their strength 'gainst the river's wild flight.

Through rapids and falls they won the hard, 

So roll on, Columbia, roll on.

 

[33] По-английски припев теперь выглядел так:

    

                                 So long, it's been good to know you!

So long, it's been good to know you.

So long, it's been good to know you.

There's a mighty big war that's got to be won –

And we'll get back together again.

 

[34] «All You Fascists», by Woody Guthrie.

 

…All You Fascists,

I'm going into this battle

And take my union gun.

We'll end this world of slavery,

Before this battle's won

You're bound to lose.

You, fascists, bound to lose!..

 

[35] Марта Грэм (Martha Graham, 1894-1991), балерина и хореограф, в 1926 году основала балетную труппу в Гринвич Вилледж, которая впоследствии прославилась как одна из лучших в США. Время, когда Мэрджори  танцевала у Марты Грэм, – период расцвета труппы.       

 

[36] После одного из таких выступлений в Балтиморе была устроена вечеринка с угощениями, но, когда музыканты подошли к накрытому столу, им сообщили, что Вуди не должен сидеть рядом с черными – Сонни и Брауни. «Но я только что с ними пел! Почему я не могу с ними есть?» Ему ответили, что это не Нью-Йорк и здесь, в Балтиморе, особые правила. Вуди попросил Брауни МакГи, чтобы тот вывел из зала слепого Сонни Терри, затем вернулся, опрокинул стол вместе со всем, что на нем находилось, и демонстративно покинул вечеринку.

 

[37] Jimmy Longhi. Woody, Cisco and Me: Seamen Three in the Merchant Marine. University of Illinois Press. 1999.

 

[38] «Talking Merchant Marine», by Woody Guthrie.

 

Ship loaded down with TNT

All out across the rollin' sea;

Stood on the deck, watched the fishes swim,

I'se a-prayin' them fish wasn't made out of tin.

Sharks, porpoises, jellybeans, rainbow trouts,

mudcats, jugars, all over that water.

This convoy's the biggest I ever did see,

Stretches all the way out across the sea;

And the ships blow the whistles and a-rang her bells,

Gonna blow them fascists all to hell!

Win some freedom, liberty, stuff like that.

Walked to the tail, stood on the stern,

Lookin' at the big brass screw blade turn;

Listened to the sound of the engine pound,

Gained sixteen feet every time it went around.

Gettin' closer and closer, look out, you fascists.

I'm just one of the merchant crew,

I belong to the union called the N. M. U.

I'm a union man from head to toe,

I'm U. S. A. and C. I. O.

Fightin' out here on the waters to win some

freedom on the land.

 

[39] Эта замечательная характеристика – «ему было что сказать» – перекликается с тем, что в будущем о Вуди скажет Боб Дилан: «У Гатри всегда было что сказать, и эти его слова нуждались в том, чтобы быть услышанными. Это было крайне непривычно для моих ушей. Обычно у тебя есть пара мыслей – и все, понимаете, а ему всегда было что сказать». См. комментарий Дилана к альбому «A Tribute to Woody Guthrie and Leadbelly», (1988. CBS Rec. 460905).

 

[40]  Я привожу комментарий Мозеса Эша к изданию: «Original Recordings by Woody Guthrie» (1977. Warner Bros. Rec. BS 2999).

 

[41] Арло родился 10 июля 1947 года; Джоди – в декабре 1948 года; Нора – в январе 1950 года.

 

[42] В 1987 году, к полувековому юбилею Bonneville Power Administration и при ее содействии, на Rounder Records был издан лонгплей «Columbia River Collection» (Rounder, 1036), в который вошли оригинальные записи семнадцати песен и баллад Вуди Гатри, посвященных строительству плотины Гранд Кули и записанных в 1941 году. Мне было особенно приятно получить эту пластинку в Окиме, из рук миссис Таннер.

 

[43] Алексис Корнер (Alexis Korner, 1928-1984), британский гитарист и вокалист, основатель группы Blues Incorporated. В пятидесятых годах Корнер основал клуб London Blues and Barrelhouse, куда приглашал черных блюзменов из Америки.   

 

[44] Клейн сообщает, что первым делом Глисоны подрезали длинные ногти на пальцах Вуди, так как хаотичными движениями он мог поранить себе лицо… Еще больше сведений о госпитале «Грейстоун» и о положении, в котором находился самый великий балладир Америки в последние годы своей жизни, дает Боб Дилан в своих «Хрониках».

«…Больница эта была скорее приютом безо всякой духовной надежды. По коридорам разносился вой. Большинство пациентов носили плохо подогнанную полосатую форму, они бесцельно входили и выходили один за другим, пока я пел для Вуди. У одного дядьки голова постоянно падала на колени. Он встряхивался, а потом она снова падала. Другой парень уверовал, что за ним гоняются пауки, и потому кружил на одном месте, хлопая себя по ляжкам и рукам. Кто-то еще воображал себя президентом и расхаживал в цилиндре Дяди Сэма. Пациенты вращали глазами, высовывали языки, к чему-то принюхивались. Один постоянно облизывался. Санитар в халате сказал мне, что этот парень ест на завтрак коммунистов. Все это пугало, но Вуди Гатри не обращал внимания…»  Дилан Б. Хроники. Т.1 / Пер. с англ. М.Немцова. – М.: Эксмо, 2005. С.115.  

(Когда я заканчивал работу над томом, подоспело русское издание дилановских «Хроник», переведенных Максимом Немцовым, так что мы успели воспользоваться еще и этим изданием.)

 

[45] Ближайший и многолетний друг Вуди – Сиско Хьюстон, пришедший на одну из таких встреч, умер в апреле 1961 года. То есть приходил прощаться с Вуди, поскольку знал, что сам умрет раньше.

 

[46] Впоследствии Мэрджори создала фонд борьбы с болезнью Хантингтона (Committee to Combat Huntington’s Disease). Она умерла в 1983 г.

 

[47]  Ed Cray. Ramblin’ Man: The Life and Times of Woody Guthrie. Foreword Studs Terkel. New York. Norton. 2004.

 

[48] «Deportees» (Plane Wreck at Los Gatos Canyon), by Woody Guthrie.

 

The crops are all in and the peaches are rotting,

The oranges are packed in their creosote dumps,

They're flying 'em back to the Mexico border

To take all their money to wade back again.

 

Goodbye to my Juan, goodbye Rosalita,

Adios mis amigos, Jesus y Maria.

You won't have a name when you ride the big airplane,

All they will call you will be "deportees".

 

My father's own father, he waded that river.

They took all the money he made in his life.

My brothers and sisters came workin' the fruit trees,

They rode the big trucks 'till they laid down and died.

 

Goodbye to my Juan, goodbye Rosalita,

Adios mis amigos, Jesus y Maria.

You won't have a name when you ride the big airplane,

All they will call you will be "deportees".

 

The skyplane caught fire over Los Gatos Canyon,

A fireball of lightnin' an' it shook all the hills.

Who are these comrades, they're dying like the dry leaves?

The radio tells me, "They're just deportees".

 

We died in your hills and we died in your deserts,

We died in your valleys, we died in your plains.

We died 'neath your trees and we died 'neath your bushes,

Both sides of the river we died just the same.

 

Goodbye to my Juan, goodbye Rosalita,

Adios mis amigos, Jesus y Maria.

You won't have a name when you ride the big airplane,

All they will call you will be "deportees".

 

Is this the best way we can grow our big orchards?

Is this the best way we can grow our good fruit?

To die like the dry leaves and rot on my topsoil

And be known by no name except "deportee".

 

Goodbye to my Juan, goodbye Rosalita,

Adios mis amigos, Jesus y Maria.

You won't have a name when you ride the big airplane,

All they will call you will be "deportees".

 

[49] «Pastures Of Plenty» (Пастбища изобилия), by Woody Guthrie.

 

It's a mighty hard row that my poor hands have hoed,

My poor feet have traveled a hot dusty road.

Out of your Dust Bowl and Westward we rolled,

And your deserts were hot and your mountains were cold.

 

I worked in your orchards of peaches and prunes,

I slept on the ground in the light of the moon.

On the edge of the city you'll see us and then

We come with the dust and we go with the wind.

 

California, Arizona, I harvest your crops

Well its North up to Oregon to gather your hops.

Dig the beets from your ground, cut the grapes

            from your vine

To set on your table your light sparkling wine.

 

Green pastures of plenty from dry desert ground,

From the Grand Coulee Dam where the waters run down.

Every state in the Union us migrants have been –

We'll work in this fight and we'll fight till we win.

 

It's always we rambled, that river and I

All along your green valley, I will work till I die.

My land I'll defend with my life if it be –

                         Cause my pastures of plenty must always be free.

 

[50] Bob Dylan. Chronicles. Volume One. New-York: Simon & Schuster. 2004, pp.243-246. 

 

[51] См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. C. 111-112. На Британских островах  Вуди Гатри был известен, во многом благодаря Питу Сигеру, Сиско Хьюстону, а больше всего – Рэмблин Джеку Эллиоту, который в пятидесятых часто  бывал в Англии, выступая с песнями и балладами Вуди. Что касается пластинок, то в середине пятидесятых на лэйбле Melodisc издали три «эпишки» (EP) и один лонгплей – «More Songs By Guthrie» (1955. MLP 12-106). Затем, в 1958 году, главный британский фолк-лэйбл Topic издал альбом «Bound For Glory» (12T 31), а спустя шесть лет, в 1964 году, в Британии был издан альбом «Dust Bowl Ballads» (RCA Victor. RD 7642). C 1965 года несколько альбомов Вуди Гатри издали на Transatlantic.  

 

[52] Часть этого интервью помещена на внутренней стороне конверта к мемориальному альбому «A Tribute to Woody Guthrie and Leadbelly» (1988. CBS Rec. 460905).

 

[53] Кроме того, библиография, посвященная Вуди Гатри, включает: Woody Gurthrie, Seeds of Man: An Experience Lived and Dreamed (New York: E. P. Dutton & Co. 1976). Woody Guthrie, Pastures of Plenty: A Self-Portrait, ed. David Marsh and Harold Leventhal (New York: Harper Collins Publishers.1990). Woody Guthrie Songs. Eds. Judy Bell and Nora Guthrie. (New York: TRO Ludlow Music. 1999). Hard Travelin': The Life and Legacy of Woody Guthrie. Robert Santelli and Emily Davidson. (Hanover, N.H.: University Press of New England. 1999).

 

[54] «Goin' Down The Road Feeling Bad» (Еду по дороге, грусть-тоска меня съедает…), trad., arr. by Woody Guthrie. Эту популярную песню исполняли и рок-музыканты, в частности группа Grateful Dead (1971), и их версия – замечательна. Но, когда слышишь Вуди, понимаешь: он идет пешком, в то время как Grateful Dead, наверняка, едут в лимузине…

 

I'm blowin' down this old dusty road,

I'm a-blowin' down this old dusty road,

I'm a-blowin' down this old dusty road, Lord, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this a-way.

 

I'm a-goin' where the water taste like wine,

I'm a-goin' where the water taste like wine,

I'm a-goin' where the water taste like wine, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

I'm a-goin' where the dust storms never blow,

I'm a-goin' where them dust storms never blow,

I'm a-goin' where them dust storms never blow, blow, blow,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

They say I'm a dust bowl refugee,

Yes, they say I'm a dust bowl refugee,

They say I'm a dust bowl refugee, Lord, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

I'm a-lookin' for a job at honest pay,

I'm a-lookin' for a job at honest pay,

I'm a-lookin' for a job at honest pay, Lord, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

My children need three square meals a day,

Now, my children need three square meals a day,

My children need three square meals a day, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

It takes a ten-dollar shoe to fit my feet,

It takes a ten-dollar shoe to fit my feet,

It takes a ten-dollar shoe to fit my feet, Lord, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

Your a-two-dollar shoe hurts my feet,

Your two-dollar shoe hurts my feet,

Yes, your two-dollar shoe hurts my feet, Lord, Lord,

An' I ain't a-gonna be treated this way.

 

I'm a-goin' down this old dusty road,

I'm blowin' down this old dusty road,

I'm a-blowin' down this old dusty road, Lord, Lord,

                         An' I ain't a-gonna be treated this way.