Очерки об англо-американской музыке. Том 4

Очерки об англо-американской музыке. Том 4

 

Глава третья. Встреча с Питом Сигером    

 

Я увидел

испуганного ребенка,

подглядывающего сквозь щель

во внутренний дворик  мира.

Ему было чрезмерно интересно!

Настойчиво пытался он

 умом постичь тайное,

запретное, прекрасное –

            что только его взору открывалось.

Но голоса опекунов,

таинственных, безмолвных охранителей,

раздались из передней –

 и он сбежал…

                                                                                                                                    

                                                                                «Forbidden», Пит Сигер, 1934

 

 

 

На фоне трагических судеб Ледбелли и Вуди Гатри жизнь и судьба Пита Сигера представляется счастливой и безоблачной. Кажется, нет такого, чего бы Пит не успел совершить, нет того, кого бы он на своем пути не встретил, и уже не существует в мире нечто такое, чего бы он не видел. Да и самого Пита кто только не видел, не слышал, а песни его кто только не пел! Он объездил с ними весь мир и повсюду встречал друзей. Он дружил с Ледбелли, Вуди Гатри, Биг Биллом Брунзи, Сонни Терри, Брауни МакГи, Аланом Ломаксом и пережил своих друзей на… Мы даже не можем сказать насколько, потому что «старый Пит» – жив, здоров, он активен, словно юноша, участвует в фестивалях и по-прежнему поет.[1] Кажется, ему повезло во всем. Вот счастливая судьба и наполненная смыслом жизнь! Уже шестьдесят пять лет рядом с ним – любимая Тоши, жена, неизменная спутница, охранительница очага и создательница нерушимого быта Пита Сигера. Его окружают дети, внуки, друзья, поклонники, журналисты и исследователи американской культуры со всего мира, он востребован, он нужен и желаем повсюду, о нем пишут книги, очерки и статьи, снимают фильмы, – он, быть может, последний великий фолксингер Америки. И поскольку он последний, или правильнее сказать – Замыкающий, к нему торопятся все, кто пытается уловить мгновения уходящей, и уже ушедшей эпохи…

В мае 2006 года Питу Сигеру исполнится восемьдесят семь! Возраст почтенный, но не предельный. Его отец – знаменитый музыковед и культуролог Чарльз Сигер – покинул этот свет в девяносто два! Ныне живет и здравствует многолетний друг Пита –  девяносточетырехлетний исследователь фольклора Стадс Теркел (Studs Terkel), для которого Пит по-прежнему всего лишь «молодой человек», которому надо вовремя дать острастку! Поразительно, даже в этом Питу Сигеру повезло: для кого-то он всё еще молод!..

Но, так или иначе, жизнь наша измеряется не прожитым, а пережитым. В этом смысле то, что смог уместить Пит Сигер в свои годы, – воображению поддается с трудом. Давным давно уже нет Хьюди Ледбеттера, и само имя его стало чем-то далеким, недоступным, похожим на гранитный памятник, а голос – столь же далек от нас по времени, как тот тропический мир вокруг озера Каддо, у которого Хьюди родился и вырос… Давно рассеялся и прах Вуди Гатри, вместе с водной стихией не единожды обогнув планету, а «пыльный» голос его уносится от нас дальше и дальше, все больше претворяясь в добрую весточку из прошлого отцов и дедов… Уже редко вспоминают на Washington Square юных фолксингеров, некогда призывавших к борьбе за всемирное счастье, а в кое-где сохранившихся полуподвалах Гринвич Вилледж уже давно иные хозяева и от прежних времен остались лишь стены, тротуары да кое-где ступеньки… И Ньюпортские фестивали, с тревожными и надрывными голосами талантливых юнцов, – тоже в прошлом, как напоминание о нашем детстве, и будут ли эти воспоминания тревожить наших детей?.. И только Пит Сигер по-прежнему на своем посту: он такой же неугомонный, непоседливый, кажется, он и сейчас в тех же джинсах, в той же клетчатой рубахе, всё в тех же светло-коричневых замшевых ботинках… В руках у него все тот же банджо, кажущийся длинношеее, чем сам высокорослый Пит, и он по-прежнему поёт и рассказывает о своем (и нашем!) прошлом. Рассказывает много, без устали, словно  торопится высказаться, и, когда говорит, немного приподымает голову и слегка закатывает глаза, обращаясь куда-то вдаль, будто уходит в прошлое. В это время оторвать взгляд от Пита Сигера невозможно…

 

Моя встреча с великим фолксингером готовилась долго и тщательно. Сначала мои американские друзья – Стивен Коэн (Stephen Cohen) и его жена Кэтрин ванден Хювел (Kathrin vanden Huvel)[2] посоветовали написать ему письмо и рассказать, что я пишу книгу об англо-американском фольклоре, уже написал том и собираюсь писать продолжение, увлечен темой и буду счастлив, если такой великий музыкант, как Пит Сигер, которого помнят в России, ответит на некоторые мои вопросы… Кэтрин ванден Хювел – главный редактор старейшего американского левого журнала «The Nation», с которым уже много лет поддерживают отношения Стадс Теркел и Пит Сигер, обещала передать письмо по назначению. Она хорошо знает Пита и уверена, что он не оставит письмо без ответа.

Письмо написать не сложно, даже к Питу Сигеру. Не было проблем и с тем, чтобы передать его адресату. Гораздо сложнее сформулировать вопросы. Для этого необходимы, во-первых, время; во-вторых, новая книга, которая смогла бы вывести меня на вопросы, достойные адресата. Словом, мне надо было иметь черновой вариант Второго тома Очерков. Когда таковой был готов, я написал письмо Питу Сигеру и переслал его в Америку. Кэтрин передала мое послание по адресу, причем, Стивен Коэн сделал важную приписку, объясняющую, кто я такой и над чем работаю.

23 апреля 2004 года Пит Сигер надиктовал на плёнку ответы на мои вопросы, а на следующий день написал ещё полторы страницы «от руки». Он передал кассету и письмо Кэт, и через какое-то время  послание было в Москве. Ответы Пита Сигера вошли во Второй том Очерков и потому доступны читателю.[3] Из всего послания Пита Сигера приведу только последнюю фразу: «Валерий, если у вас есть еще вопросы, мой почтовый адрес (…) Я очень рад вам помочь, но настоятельно советую остерегаться слова “The”. Как вы знаете, в русском языке ему нет эквивалента. Думаю, это правильно. Давайте оставаться на связи».[4]

Далее следовала подпись и схематичный рисунок банджо, будто удостоверяющий, что подпись оставил именно Пит Сигер.

Разумеется, такое послание да еще с завершающей фразой – «Давайте оставаться на связи», которая никак не может быть «дежурной», вдохновило меня искать продолжения контактов.

Сначала я ему позвонил. Оказалось, Пит Сигер ждал звонка. Он был к нему совершенно готов, так как с ходу, по-деловому, стал объяснять, что хочет переслать деньги в Россию за песню «Where Have All the Flowers Gone», поскольку эта песня отчасти заимствована у «русского народа»… Пит организовал кампанию «The Campaign For Public Domain Reform» (Кампания за реформу Общественного владения), которая пытается внести изменения  в международные  соглашения и законы в сфере интеллектуальной собственности. Теперь Пит Сигер должен своим примером показать, что деньгами, полученными за исполнение «не своих» песен,  надо делиться с настоящими авторами. Так, он уже переслал часть денег за некоторые песни, которые в свое время исполнял, осталась только южная Африка, где у одного из племен Пит услышал мелодию, показавшуюся хорошей находкой для написания песни «Abi-yo-yo, Abi-yo-yo…», да Россия… Там, в Африке, идет борьба между племенами, и если заплатить деньги одному племени, то обидется народ соседнего племени, где тоже поют эту песню… Пит и его помощники не знают, что делать… Не проще и  с Россией, потому что Пит Сигер никак не поймет – кому в России передать деньги за песню «Where Have All the Flowers Gone?»

…Помню, мы со Светланой Брезицкой пытались объяснить, что передавать в Россию деньги – все равно что пустить их на ветер, развеять над океаном, раскидать в пустыне… да  разве же объяснишь Питу Сигеру (или кому-нибудь другому!), что у нас тут происходит?! Руководствуясь добрыми чувствами и совестью, он непременно хочет перечислить в нашу страну часть гонорара за одну из песен… После этого Светлана занималась тем, что звонила в библиотеку им.Ленина, искала каких-то людей, с кем-то о чем-то договаривалась… Затем мы еще несколько раз звонили Питу, и история повторялась. Замечу, что Пит Сигер не только говорит, он часто поет «в трубку», так что разговор с ним – это еще и своеобразный концерт… 

30 июня 2004 года я написал письмо Питу Сигеру и отослал его вместе со своей книгой о Чукотке.[5] Текст письма – не секрет, и я помещаю его в эту главу, чтобы читателю было понятнее, каким образом затевалась одна из самых важных встреч в моей жизни.

 

Москва, 30 июня 2004 года.

 

            Здравствуйте, дорогой Пит!

 

Привет Вам, Вашей семье и всем Вашим друзьям из Москвы.

Прежде всего примите благодарность за Вашу многолетнюю творческую деятельность, за Ваши прекрасные песни, за то, что в такой ужасный век Вы несли людям правду и тепло. Уже то, что я могу Вам это сказать, – великое чудо и огромная радость для меня! Вас хорошо знают в России, помнят Ваши песни и даже Ваши концерты в Москве.

Спасибо за то, что Вы нашли время ответить на мои вопросы и написали мне письмо. Благодаря этому, книга обретет особенную ценность.

Дорогой Пит, ушедший век принес человечеству много горя и несчастий. Можно назвать этот век самым ужасным и кровавым. Гораздо меньше было в нем радости. Но если бы меня спросили: какое самое большое доброе дело случилось в ушедшем веке? – я бы тотчас назвал обращение миллионов людей во всем мире к народной песне, к своим корням, которое произошло после второй мировой войны. Именно поэтому я и взялся за книгу о Фолк-Возрождении.

Я проживаю в Москве и занимаюсь тем, что пишу книги. Мои книги – о судьбах людей в России. Я стараюсь запечатлеть Россию на крутом изломе, который совпал с концом XX века и с началом века нового. Мои книги о людях из провинции, об учителях, врачах, библиотекарях, которые испытывают невероятные трудности, и конца этому не видно… Одна из моих книг – о Чукотке. В канун XXI века и нового тысячелетия я поехал на край света (найдите на карте Чукотку), чтобы там найти ребенка, который первым появится на свет в новом веке и новом тысячелетии. Я пробыл там два месяца, попал в пургу и едва выбрался, но главное – стал свидетелем рождения самого первого человека в мире. Это представитель маленького, самого бедного, умирающего северного народа – чукчи. Он родился в самом бедном районе России, самом труднодоступном и самом холодном крае, рядом с Беринговым проливом, соединяющим Азию и Америку… И я прошу Вас, дорогой Пит: посмотрите на него. Это посланец будущего. А вся книга – о жизни людей, которые, подобно индейцам в Америке, обречены на вымирание… Я горжусь, что написал эту книгу.

Потом я решил написать книгу о музыке, которой был поглощен с юности: о роке. Но когда стал собирать материал, то открыл для себя эпоху, о которой у нас никто не знает, – Folk-Revival. И я открыл неизвестные мне имена, неизвестную культуру и узнал, что в XX веке было явление, которое по своей грандиозности не имеет равного. И это явление стоит того, чтобы отдать ему часть жизни…

Я написал первый том о фолк-музыкантах шестидесятых. Через них  старался показать, что корни всякой музыки – в народной культуре, и постарался рассказать о связях музыкальных культур Шотландии, Англии, Ирландии с англоязычной Америкой. Через этих музыкантов я смог рассказать об Элизабет Коттен, Ледбелли, Букке Уайте, Джин Ритчи… Также написал об исследователях и собирателях народных песен – Френсисе Чайлде, Сесиле Шарпе, Алане Ломаксе…

Второй том, который я только что закончил, посвящен фолк-группам – английским, ирландским, шотландским и американским. Среди них те, которых Вы хорошо знаете: the Ian Campbell Folk Group – из Англии; the McPeake Family и Clancy Brothers and Tommy Makem – из Ирландии;  the Corrie Folk Trio and Paddy Bell – из Шотландии; the New Lost City Ramblers, Rooftop Singers – из Америки… Это только часть. Много страниц уделено the Weavers и Вам. Кроме того, я рассказываю о Мозесе Эше и Folkways Records, о Вуди Гатри, о музыкантах из Гринвич Вилледж, о черных блюзменах и собирателях фольклора, вроде Алана Ломакса.

Я был в Шотландии, искал корни музыкальной культуры. Встречался с музыкантами. С племянником великой шотландской певицы Джинни Робертсон. В книге много истории и географии, потому что без них фольклор немыслим. В книге есть также мой разговор с выдающейся английской певицей – Ширли Коллинз. Мы с ней встречались в Англии и подружились. Она рассказывает, как в 1959 году была в Америке вместе с Аланом Ломаксом и там познакомилась с Вами. Помните ли Вы её?        

Теперь в моей книге есть и Ваши ответы. Как только она выйдет из печати – тотчас Вам её вышлю. Но мои планы простираются дальше двух томов: в третьем томе хочу написать о соединении фолка и рока… Затем буду писать о зарождении блюзов. Мечтаю оказаться на бывших плантациях, где когда-то жили рабы. Надо побывать на Миссисипи, на родине блюза. Вы посоветовали обязательно поехать на родину Ледбелли, в Луизиану. Согласен. Надо ехать и туда… Я хочу показать, что Америка – великая страна, и вовсе не только из-за того, что в ней есть доллары и Голливуд. Но что там есть Биг Билл Брунзи, Фред МакДауэл, Ледбелли, Биг Джо Вильямс, Букка Уайт, Сонни Терри, Брауни МакГи… Надо показать, что там есть Вуди Гатри, Джин Ритчи, что там есть великая музыкальная культура Аппалачей… Так что я планирую побывать в Америке и написать все так, как может это сделать только русский.

Мы не способны написать энциклопедию. Но изложить свои впечатления – мы, русские, можем лучше других.

В данном случае – передо мной мир, который всегда оставался  недоступным, закрытым. Более того – считался враждебным. У нас и сейчас общество – антиамериканское. И я иногда получаю упреки: почему пишу не о русской музыке, а об американской и английской? 

Таковы мои планы, дорогой Пит. И я их исполню.

Ваша кампания – the Campaign For Public Domain Reform – достойна восхищения и поддержки. Поразительно, но Вы даже внешне похожи на Донкихота. Только вместо копья – у Вас банджо. Мне понятно Ваше стремление пересылать в Россию часть гонорара за песню, но я Вас прошу этого не делать… Деньги, которые Вы перешлете, попросту пропадут, как исчезает у нас все. Мы переживаем очень сложные страницы своей истории, когда моральные устои, мягко говоря, деформированы. Так что пусть эти деньги послужат где-нибудь в другом месте… Ведь и происхождение романа «Тихий Дон» покрыто тайной. Есть серьезные аргументы в пользу того, что и автор романа – не Шолохов… Когда-нибудь мы разберемся и с этим...  Кстати, песня «Where Have All the Flowers Gone» – колыбельная. Её в романе поёт мать своему ребенку. (А не солдаты, пришедшие с войны.) Так что именно Ваше исполнение – тихое и медленное – самое верное.

Дорогой Пит. Самое главное, о чем я Вам хотел сказать.

Я был потрясен Вашим пением. Вам обязательно нужно продолжать записываться, потому что голос Ваш достиг той страдальческой высоты, с которой только и можно нести людям правду о прошлом. Вы же знаете, что настоящие фолк-певцы – это люди в возрасте, и чем старше – тем глубже и правдивее их повествование, тем больше им верят. Это же не опера, тем более – не эстрада. Норфолкский рыбак Джордж Мэйнард пел до девяноста лет, и не было в Британии лучшего певца. Гэрри Кокс и Сэм Ларнер[6] – были старше Вас и записывали альбомы, и это самые лучшие их баллады. У меня есть пластинка, на которой запечатлены великие старики из Шотландии – семья Стюартов. Там тоже были певцы постарше Вас, и они пели, и это было потрясающе. Если бы была моя воля – я бы просто обязал Вас записать диск со старинными балладами. Это была бы замечательная пластинка, поверьте. Когда я слушал то, что Вы напевали на кассете, – то был потрясен. В молодости у Вас не было такой страдальческой глубины! Не было такого живого участия в судьбе каждого из нас… Вам непременно надо продолжать петь… Без аккомпанемента! Потому что в Вашем голосе есть мудрость, отвага, знание, краски, правда и, что самое удивительное – мощь и сила… (Особенно в той песне, где Вы рубите дрова!)

Дорогой Пит!

Еще раз спасибо Вам за Ваше письмо, за ответы. Конечно, меня многое интересует: каким были Ваш отец Чарльз Сигер и Ваша мама? Какой Вы запомнили Элизабет Коттен? Какими были черные блюзмены Дельты: ведь со многими Вы дружили. Каких музыкантов, кроме Вуди Гатри и Ледбелли, Вы считаете наиболее выдающимися? Как Ваша жена Тоши? Часто ли встречаетесь с братом Майком и сестрой Пегги? Как бы  хотелось Вас увидеть и спросить обо всем…

До свидания, дорогой Пит.

Желаю Вам здоровья, бодрости духа и обязательного вдохновения, чтобы спеть песни и баллады…

          

После этого письма понадобился год и еще несколько месяцев, прежде чем состоялась моя поездка в США и встреча с Питом Сигером. К тому и другому я был готов, только когда начал подготовку к Четвертому тому, героями которого должны были стать Ледбелли, Вуди Гатри и сам Пит Сигер. За год с небольшим у меня состоялись не меньше десятка телефонных разговоров с Питом, во время которых большая часть времени уходила на выяснение ситуации с песней «Where Have All the Flowers Gone» и чуть меньшая на запись Питом моего адреса: ему было невероятно сложно записать, а потом еще и не потерять адрес с труднопроизносимой для американца улицей – «Садовая-Кудринская». На пятый или шестой раз такая попытка удалась, потому что от Пита Сигера стали приходить письма с материалами важных для него акций и поздравительные открытки. Ещё отмечу, что Пит всякий раз ссылался на свою плохую память, при этом пел песни шестидесятилетней давности, называл имена и даты и всякий раз говорил, что, если я хочу с ним повидаться, надо торопиться, потому что он стар…

Наконец дата моего приезда в Америку стала известной, о чем я сообщил Питу Сигеру.

Вечером 16 октября 2005 года мы со Светланой прилетели в Нью-Йорк и на следующее утро позвонили Питу, как он того и требовал. Пит Сигер назначил встречу на 18 октября, объяснил, как добраться до городка, где он проживает, и добавил, чтобы мы позвонили ему, перед тем как сядем в электричку: он нас встретит на перроне. У него, конечно, существует четкий и многократно опробованный план встречи гостей…

Мы сделали все, как сказал Пит Сигер, и, находясь в поезде, предвкушали долгожданную встречу.

От Гранд Централ (Grand Central Station) до станции Колд Спринг (Cold Spring) поезд идет полтора часа, из них добрая четверть – в тоннеле, так что умопомрачительный, высокоэтажный и острошпильный Манхэттен возникает уже далеко позади, в то время как за окнами вагона проплывают ничем не привлекательные коричневые жилые кварталы… Постепенно поезд вырывается из мегаполиса и, следуя строго по краю реки Хадсон, устремляется на север. Архаичные пригородные пейзажи сменяются живой природой, о наличии которой  забываешь уже на вторые сутки пребывания в Нью-Йорке. Центральный Парк – не в счет. Он хоть и не мал, но, окруженный небоскребами, в одиночку не справляется с деформацией воображения, которая наступает у всякого, кто прибывает в Нью-Йорк и поселяется на Манхэттене… Между тем поезд, набрав скорость, несется вдоль восточного берега полноводной реки Хадсон. Глядя на крутой западный берег, являющий сплошные утесы, вспоминаешь фильмы про индейцев с характерной ковбойской музыкой. Пассажиров в вагоне совсем немного, да и те почти все вышли на нескольких остановках… Но вот поезд замедляет ход, чтобы на минуту остановиться на перроне Колд Спринг – обычной платформе для электричек. Где-то там нас уже ждёт Пит Сигер… И вот в окне промелькнула знакомая фигура. Доля секунды! Но её достаточно, чтобы уловить силуэт седовласого высокого старика… На перроне он был один. Из поезда, кроме нас, никто не вышел, так что для идентификации друг друга у нас была идеальная обстановка. Впрочем, «старого Пита» не проведешь. Даже была бы здесь толпа – он тотчас бы выделил из нее двоих русских и сразу же начал бы им что-нибудь рассказывать… Было тепло, солнечно, празднично… Пит нас обнял, и мы, не теряя ни минуты, двинулись по перрону… Еще и состав не отошел, и стоящий на подножке кондуктор в фуражке с кокардой приветствовал знаменитого фолксингера, а уж Пит Сигер вовсю рассказывал нам про… этот самый поезд и железную дорогу.

– Теперь  поезда ходят часто и строго по расписанию.   А когда-то… Здесь ничего не было… – информировал нас Пит, а я наблюдал его знакомое лицо и все еще не верил, что идущий рядом высокий худой старик и есть Пит Сигер.

Он был в старых, но настоящих традиционных джинсах Levis,  в таких же старых рыжих ботинках, которых не менял, кажется, с Ньюпортских фестивалей начала шестидесятых, в короткой зелёной куртке, из-под воротника которой выглядывал тонкий синий трикотажный свитер, а уже из-под этого свитера виднелась еще и красная футболка. На голову Пита была надета спортивная шапочка, некогда зеленая. Он был в очках, но в их оправе почему-то не было левого стекла… Шёл фолксингер довольно быстро, по-деловому, и в процессе ходьбы  продолжал просвещать:

– Здесь добывали породу для производства строительного материала. Из этих кирпичей потом выстроили Манхэттен… Обитали здесь бедные рабочие люди. Потом карьеры опустели, производство передвинулось дальше от города. Но люди не торопились заселять эти места, так как практически не было транспортного сообщения с городом. Воротилы из торговли недвижимостью догадались, что дешевые поезда, соединяющие без перебоев этот маленький городок с Большим Нью-Йорком, – и есть решение проблемы! Они убедили правительство вложить деньги в строительство железнодорожной ветки. Так эти места обрели привлекательность для преуспевающих людей из среднего класса, у которых есть потребность ездить на работу ежедневно, быстро и с комфортом. А по вечерам они могут наслаждаться этим великолепным видом и другими прелестями… ну просто курортного города. Дорогая недвижимость в городке стала хорошо раскупаться. И вскоре все вложения вернулись с лихвой. Но эти улучшения были обоснованы не заботой о людях, а интересами большого бизнеса…

Все это Пит Сигер говорил, пока мы двигались к машинам, припаркованным на небольшой привокзальной стоянке… «Какая же из них – Пита?» – пытался я угадать автомобиль, на котором он повезет нас к себе домой, и, пока гадал, Пит Сигер подвел нас к Subaru восьмидесятых годов, довольно вместительному, но внутри которого, кажется, не убирались с того дня, как он был приобретен. Зато автомобиль был в полной гармонии с его владельцем… Усадив нас, Пит взялся за руль…

 

…В Америке я не боюсь быть пассажиром автомобиля. Мой страх пропал после того, как в первый свой приезд, в 1992 году, я проехался поздним вечерним часом по Риверсайду. Тогда я возвращался от друзей. Провожая меня, они столкнулись в коридоре (у нас бы сказали на лестничной площадке) со знакомой бабушкой, как и я, засидевшейся в гостях. Последовали приветствия, характерные для соседей, которые видятся не больше двух раз в год, и краткий рассказ о том, что я прибыл из самой Москвы. После этого мне предложили, чтобы я довел бабушку до автомобиля, а уж заодно меня довезут до гостиницы… Было за полночь, и я с радостью согласился. Бабушка подхватила меня под руку, и мы тихонько, чтобы она не упала, вышли из подъезда. Спустились с лесенки, тихо прошли метров тридцать и подошли к огромному новому темно-зеленому BMW, который особенно впечатляюще смотрелся в лучах уличных фонарей. На таких машинах у нас, в России, обычно ездят бандиты да особо важные чиновники… По мере продвижения к автомобилю, я понял, что шофера у бабушки нет и машину, скорее всего, поведет она сама… Смотрю, открывает дверь и расправляет на своем водительском сидении белую кружевную салфетку, которые особо любят бабушки всех времен и народов… Проворно сев за руль, из-за которого её практически не было видно, старушка любезно предложила мне занять сидение рядом. Я замахал руками, мол, мне недалеко, и я как-нибудь дойду. Но бабуля упрямо хотела воздать мне за то, что я проводил её к машине… «Как же она поведет этот огромный и дорогущий автомобиль, если она едва ходит?» – думал я, пока бабушка напрочь пристегивала меня ремнем безопасности, чтобы я уже никуда не делся. Я почувствовал себя приговоренным… Между тем бабуля дала по газам и мы вихрем помчались по прямой, при этом старушка преобразилась, стала легкой и подвижной, о чем-то напевала и едва успевала раздавать по сторонам, так называемые, «факи» – оттопыренный средний палец при сжатом кулаке, – такими обычно американцы «награждают» нарушителей дорожных правил, да уже и наши автолюбители знают, что это такое… До гостиницы мы долетели за пять или даже за три минуты, и с тех пор, кто бы ни сел в Америке за руль, я уже не боюсь. Всё последующее – ничто в сравнении с тем страхом, когда меня подвезла на BMW девяностолетняя бабушка. А Питу Сигеру – всего-то восемьдесят шесть!..

 

Итак, Пит завел свой авто и не спеша двинулся по городу. Сидя на заднем сидении, я достал фотоаппарат и стал его снимать. Проехав сотню метров, до первого перекрестка, машина заглохла… Движение в городке приостановилось, но… Пит Сигер лихо завел машину, что-то буркнул под нос и повез нас дальше… Движение возобновилось…

– А сколько же стоят здесь дома? – поинтересовался я, заглядываясь на аккуратные, обвитые зеленью домики.

– У-у! Дома здесь стоят сегодня целое состояние! Этот город заселен богатыми, – тотчас ответил Пит.

Проехав несколько сот метров мимо аккуратных, удобных, но не роскошных частных домов, мы выехали из городка и, спустя минуту, резко свернули вправо, на узкую грунтовую дорогу, ведущую вверх, сквозь заросли…

 – Вот эта дорога идет к нашему дому… Я все время её латаю, киркой и граблями, иначе дожди размоют, тогда не проедешь… Надо постоянно следить, чтобы водосточные канавы функционировали…

Петляя по узкой дороге, устремленной круто вверх, мы взъехали на гору, и нам открылась площадка, на которой расположен знаменитый дом Пита Сигера.

– В 1949 мы с Тоши нашли несколько акров, выставленных на продажу, на лесистой стороне горы с видом на Хадсон. В шестидесяти милях к северу от Большого Города. Всего по сто долларов за акр! Начали строить избу и на третье лето въехали… Когда-то этих деревьев не было и горизонт открывался очень далеко, но сейчас всё заросло, – говорит Пит, указывая на большие деревья вокруг дома.

Времени на детальный внешний осмотр дома не было, потому что Пит Сигер пригласил нас войти.

Мы сразу увидели Тоши. Она стояла спиной ко входу, что-то готовила и не сразу поняла, что мы приехали. Через мгновенье Тоши повернулась… и мы увидели пожилую женщину, годы которой так и не скрыли её былую стать и красоту. Японская внешность была нивелирована средой, в которой она прожила всю жизнь, так что Тоши стала типичной американкой, только с сильно раскосыми глазами. Её неспешная походка, тихий, едва слышный голос, мягкий, но выразительный взгляд и абсолютная свобода в выражении чувств, притом что чувства эти можно прочесть во взгляде, – выдавали в ней очень сильную и целостную личность. Она поздоровалась с едва выраженным интересом к нам и без малейшего эмоционального всплеска: мы для неё – еще одни мимолетные гости в бесконечной череде знакомых, приятелей, журналистов, досаждающих её беспокойному мужу, который, вместо того чтобы заниматься своими делами или просто отдыхать, – отдается им без устали… Вместе с тем, Тоши уже давно смирилась с таким ходом вещей, понимая, что иного Пита быть не может и другой образ жизни, более спокойный и умеренный, тотчас бы убил его… Присмотревшись к Тоши, я подумал, что, если бы она прихрамывала, можно было бы представить, что ожила моя бабушка! Её движения, манеры, пластика – были характерны и для моей бабушки. Так же безэмоционально, даже суховато, она относилась к соседям, к случайным гостям, ко всем вообще, признавая своими только свою семью… Словом, Тоши не очень-то присматривалась к нам, которых привела дорога к её неугомонному Питу. И все же любопытство прочитывалось в её глазах: все-таки мы – из России!

Я с ходу начал осматривать дом, точнее – огромный зал, который включал кухню, столовую и гостиную, где происходило и продолжает происходить самое важное – встречи Пита Сигера с его гостями… Тем временем Пит и Тоши занялись подготовкой к обеду и сервировкой стола… Одну из стен огромной комнаты почти сплошь занимают окна,  обращенные на запад, и из них открывается чудный вид на реку Хадсон и её окрестности. Этот вид, которым Пит и Тоши любуются вот уже более полувека, – главное, из-за чего был куплен здесь земельный участок. Заметив мое восхищение, Пит пояснил:

– Сейчас в реке можно купаться… Но это стоило многих лет борьбы… Только в 1972 году, при Никсоне (Richard Nixon),[7] в Конгрессе прошли поправки к закону о загрязнении воды. Создалась довольно интересная политическая ситуация. Тогда было много проблем, но главная – война во Вьетнаме. Люди вопили: «На войну деньги есть, на отправку экспедиции на Луну – есть, а на то, чтобы очистить реки, – нет?» Тогда решили, что надо пойти навстречу гражданам, – выделили миллионы долларов на водоочистные сооружения, так что большинство американских рек теперь чище, чем тридцать лет назад. Однако, они могли быть ещё чище… – на всякий случай добавил Пит Сигер.

– Наверное, во время сильных ветров здесь не очень-то уютно? – предположил я, глядя на сплошные окна, открытые стихии… В это время на плите что-то пригорело, и Пит бросился спасать продукт, но было уже поздно, и я слышал, как ему попало от Тоши…

Я продолжал осматривать дом. Во время штормов здесь, должно быть, страшно: дом, стоящий на горе, не защищен, но Пит и Тоши привыкли и свою жизнь в ином месте не представляют… На стене, в дальнем правом углу комнаты, развешаны старые инструменты –  гитара, два банджо, мандолина, на которых, как мне показалось, давно никто не играл. Кухня, с большой плитой и кухонным столом, за которыми сейчас хлопочут Пит и Тоши, занимает всю левую часть зала. Северо-восточная стена граничит с комнатой, и над этой комнатой, на втором этаже, – кабинет Пита, куда прямо из зала ведет крутая деревянная лестница, так что Пит Сигер, работая наверху, может наблюдать за тем, что происходит в зале… На север выходит всего одно окно, и в этой же стене – дверь во двор.  В тёплое время она часто открывается, чтобы в дом проникал свежий воздух. Южная стена зала соединена со спальней, в центре которой – большущая кровать. Примыкает к спальне и туалетная комната. Еще одна дверь из зала ведет в небольшую комнатку, где хранятся пластинки и часть архива Пита: за этим хозяйством следит Тоши, и об этой комнате я еще расскажу, после того как там побываю… А теперь – время обеда!

На первое был необычный для нас зеленый суп-пюре, вкусом чем-то похожий на гороховый. Я спросил у Тоши – не японский ли. Они рассмеялись: к Японии Тоши имеет небольшое отношение – не знает даже языка, не то что кухню… Это обычный американский суп, а то, что пригорело на плите, – гренки, которые к этому супу полагаются.[8] На второе тоже была какая-то необычная еда, спрашивать о которой мне уже было неудобно. Из «своего» я признал только овощной салат да хлеб с маслом… Впрочем, хлеб Тоши уже давно печет сама, для чего у нее имеется специальная электропечь. И посуда, из которой мы ели, тоже самодельная: Пит с гордостью показал из окна мастерскую дочери. Она занимается гончарным ремеслом и мастерит внешне грубоватую, но удобную посуду… Было на обед что-то еще, да мне было не до того – я поскорее хотел задавать вопросы фолксингеру… Пит ел, как едят здоровые молодые люди, и никто не бил его по рукам, когда он намазывал хлеб маслом… Потом был чай, с московскими конфетами и клубничным вареньем, которые мы привезли Питу и Тоши… После всего мы, наконец, устроились за столом, чтобы поговорить…

Первым делом я попросил Пита рассказать о его детстве, о родителях, о его знаменитом отце, но, прежде чем Пит Сигер начнет говорить, нам необходимо знать следующее.

Пит Сигер родился 3 мая 1919 года, в городе Патерсон (Paterson), штат Нью-Йорк, и был третьим, самым младшим,  ребенком в семье Чарльза Луиса Сигера (Charles Lois Seeger) и Констанции Ди Клайве Эдсон (Constance DeClyvver Edson, 1986-1975).

Предки Пита по отцовской линии были выходцами из Германии, из Штутгарта, где некогда проживал некий господин Карл Людвиг Зейгер (Karl Ludwig Zaiger) – прапрадед Пита, учившийся в гимназии вместе с великим Фридрихом Шиллером (Friedrich Schiller); предки Пита со стороны матери были выходцами сразу из четырех стран: из Франции, Дании, Ирландии и Англии. Среди них были и первые гражданские поселенцы, прибывшие в Новый Свет еще в 1620 году на паруснике «Mayflower». Участвовали предки Пита и в войнах – за Независимость и в Гражданской, служили докторами, адвокатами и даже священниками, а один из них – Mayor Edson – был даже мэром Нью-Йорка во времена строительства Бруклинского моста. Так что Пита можно считать полноправным американцем.[9]

Имя отца Пита заслонено его выдающимися детьми, между тем он заслуживает особого внимания, так как вклад Чарльза Сигера в развитие музыкальной культуры США – огромен. Он родился в 1886 году в Мексико Сити (Mexico City), но вскоре после рождения Чарли семейство Сигеров переехало на северо-восток, в Бостон, где прошла его юность. Затем родители определили Чарли в Гарвард, где он изучал классическую музыку. По окончании Гарварда, Чарльз, который обнаружил глубокие познания в теории музыки, был командирован в Кельн, изучать европейскую оперу. По возвращении в США он получил должность профессора Калифорнийского Университета в Беркли (University of California in Berkeley), а с 1916 года стал руководителем музыкального отделения Университета. В 1911 году Чарльз Сигер женился на скрипачке Констанции Эдсон, которая родила ему трех сыновей – Чарльза (Charles Seeger Jr.), Джона (John Seeger) и Пита.

В начале 1919 года Чарльза Сигера уволили из Университета. Семейство отправилось на северо-восток страны, в штат Нью-Йорк, где родители Чарли когда-то приобрели старую ферму. Там-то и родился Пит. В будущем Чарльз Сигер преподавал музыкальную культуру в Институте Музыкального искусства в Чикаго (Chicago's Institute of Musical Art); в Новой Школе Социальных Исследований (the New School for Social Research; в лос-анджелесском Университете в Калифорнии и, наконец, в Гарварде. В 1935-38 годах он служил советником в администрации Президента Франклина Рузвельта;[10] с 1938 по 1941 год был представителем директора Федерального Музыкального Проекта (the Federal Music Project of the WPA). Чарльз Сигер – основатель многих музыкальных сообществ Америки, ратовал за включение в школьные учебные программы изучения музыки народов США; он ездил вместе с Джоном Ломаксом в экспедиции и записывал музыкантов для Архива Народной Музыки; был теоретиком и пропагандистом всего многообразного фольклора Америки.

В тридцатых годах Чарльз Сигер развелся с Констанцией и женился второй раз, на композиторше Рут Кроуфорд (Ruth Crawford), и имел от второго брака четырех детей, из которых прославились Майк (Mike Seeger) и Пегги (Peggy Seeger). Чарльз умер в 1979 году в возрасте девяноста двух… И вот уже Питу – восемьдесят шесть! И он отвечает на вопрос об отце:

– Мой отец был полностью погружен в музыку и считал, что ничто другое в мире не стоит, чтобы о нем думать. В очень молодом возрасте его назначили на должность главы музыкального отдела Университета Калифорнии в Беркли. Приятели-проферссора повезли его в San Joaquin Valley. Это было где-то в 1911 году. Отец был в ужасе от того, что там увидел. По возвращении он выступил где-то в Сан-Франциско: «Это позорище, что подобные вещи происходят в Америке!» В своих речах он призывал против империалистической войны. Сначала его отправили в академический отпуск, а потом сказали, чтобы он не возвращался на службу. Он был профессором, заведовавшим музыкальным отделом с 1911 по 1918 годы, во время первой мировой войны. Моя мать сказала тогда: «Ты не мог бы держать свой рот закрытым? Тебя не примут обратно на работу, тебя, с двумя детьми, носящего очки и все остальное, плюс твоя глухота». Но отец ответил: «Нет, когда что-то не так – надо об этом говорить!» Он отправился на восток, где его родители приобрели старую ферму на севере Нью-Йорка.

– Там-то вы и родились! – догадался я.

– Да, очень скоро…

– Но расскажите о своей матери, о Констанции Эдсон, так как о вашем отце написано довольно много.

– Но я должен дорассказать одну историю… Хорошо. Сначала о маме… Некоторые её предки прибыли в Новую Англию (New England) триста – триста пятьдесят лет назад. Так что они уже издавна жили в Америке… Дед моей матери прибыл из Франции. У него не было много денег, но он получил стипендию в хорошей школе в Швейцарии. Он сделал открытие: оказывается, богатые с охотой платят огромные деньги за образование своих детей в хороших школах. Он сказал себе: «А почему я не могу открыть такую школу? Куда мне поехать? Только не в Париж – слишком много конкуренции. Нет, я поеду в Нью-Йорк – развивающийся город!» Он собрал деньги, чтобы добраться до Нью-Йорка. Поначалу он обучал нескольких преуспевающих молодых людей разговаривать по-французски – на языке большой политики. Довольно скоро он уже возглавлял очень успешную подготовительную школу, ученики которой готовились к поступлению в колледж. Самые богатые люди Нью-Йорка определяли своих детей в его школу. Его звали Эли Шалье (Professor Elie Charlier). У школы было большое здание… Президент Теодор Рузвельт, будучи в подростковом возрасте, ходил в школу моего прадеда. А дочь Эли Шалье была моей бабушкой. Она знала всех богатых людей Нью-Йорка, потому что они учились в школе её отца. Бабушка была очень разочарована, когда моя мать вышла замуж за небогатого человека. Бабушка была интересной персоной… Помню, она пришла послушать, как поет её внук. Ей было за восемьдесят, и подъем по лестнице на второй этаж, где я пел в маленькой аудитории вместе с другими, занял у нее пятнадцать минут…   

– А как они познакомились, ваши родители?

– Мама была очень талантливой скрипачкой. Она повстречалась с отцом, когда тот вернулся после учебы в Германии, возможно, в 1910 году… Мать моей мамы, моя бабушка, была очень амбициозным человеком. Она мечтала, чтобы мама стала знаменитой концертной скрипачкой. На это мать отвечала: «Нет, и не жди, что я буду пытаться прославиться… Я должна подымать семью…» Так, они поехали со мною и двумя моими старшими братьями в одну поездку, которая обернулась для них настоящим бедствием…

– Что это за поездка?

– Потом расскажу… Итак, они начали ссориться. Мама считала, что на отца нельзя положиться по части заработка денег для семьи. Так, они расстались, когда мне было семь или восемь лет. Стали жить отдельно. В конце концов, в 1932 году, когда отец повстречался с моей мачехой (Рут Кроуфорд – В.П.), они вдвоем приехали в Рено, штат Невада (Reno, Nevada), где отец официально развелся с моей матерью. Помню, один жил на  East Side, а другой – на West Side. Я завтракал с мамой, а потом шел через Центральный парк и обедал с отцом. Затем снова пересекал парк и ложился спать в доме матери…[11] Это происходило во времена Депрессии. Помню, мать сказала мне: «Питер, а ты никогда не задумывался над тем, чтобы стать слесарем-водопроводчиком? Люди могут обходиться без музыкантов, но они не могут обходиться без слесарей…» Я часто смеялся над этими словами…

Пит засмеялся и на этот раз, после чего перешел к рассказу о самом первом своем путешествии с родителями.

– Однажды отца посетила великая идея. Он сказал матери – а она была превосходной скрипачкой: «Почему мы должны исполнять нашу хорошую музыку только для богатых горожан? Почему бы нам не повезти её людям, живущим в маленьких городках и в сельской местности?» Мать возражала: «Но кто же нас станет слушать?» Но отец считал, что народу нужна хорошая классическая музыка… Он провел весь год, конструируя один из первых автотрейлеров Америки. Работа выполнялась со всем тщанием. Трейлер походил немного на крытую повозку. Вместо лошадей, конструкция приводилась в движение мощью Форда, специальной модели, в котором имелась даже особенная, пониженная, скорость, чтобы трейлер мог взбираться на холмы… Итак, отправились в путь… У двоих моих братьев была пара малюсеньких кроваток в одном конце трейлера. Моя колыбель была подвешена за обруч, служивший каркасом  брезентового верха. Отец и мать спали на большой кровати в другом конце. Это был замечательный маленький трейлер. Из-под трейлера выдвигалась небольшая  платформа… Моя мать стояла на ней, исполняя на скрипке произведения Шопена, Баха, Бетховена и Брамса. Отец приобрел портативный орган, с диапазоном порядка пяти октав, и аккомпанировал матери. Через Виржинию путь лежал в Северную Калифорнию…

– Тогда и дорог нормальных, наверное, не было, – предположил я, мысленно сравнивая путешествие Сигеров со странствующим семейством Стюартов по старым дорогам Шотландии.

– Когда я был ребенком, отец часто рассказывал, как вдруг зарядили дожди… Дороги не имели покрытия в те времена, все они были грунтовыми. Колея становилась все глубже и глубже… В какой-то из дней дождь лил с утра до вечера, пока, наконец, вся дорога не ушла под воду. У матери начиналась истерика. Она была готова все бросить. Но отец продолжал с огромными усилиями продвигаться вперед, не желая ничего слышать. Мать сказала тогда: «Чарли, так не может больше продолжаться. Мы возвращаемся в Нью-Йорк. Я могу устроиться преподавателем, ты тоже можешь преподавать». Отец ответил: «Мы не можем вернуться: дороги слишком размыты». На следующее утро мы были разбужены местными фермерами – все при оружии, – которые заявили, что не потерпят рядом никаких цыган. Отец, с «ньюаглицким» акцентом, объяснил, что они никакие не цыгане, а только музыканты. В доказательство родители продемонстрировали музыкальные инструменты. Тогда только фермеры поверили. Отец сказал им: «На самом деле мы ищем место, где бы могли провести зиму, так как дороги слишком плохи и мы не можем сейчас отправляться на север». Один из фермеров сказал: «У меня есть пустующий деревянный сруб… Если вы не  против провести в нём зиму – то пожалуйста». Так они и поступили. Мать стирала мои пеленки в железной кастрюле над открытым огнем, раня нежные  пальцы скрипачки о стиральную доску… Однажды вечером они взяли всю «хорошую» музыку – Баха и Бетховена – и отправились на соседнюю ферму семейства МакКензи (McKenzie), чтобы показать, какую музыку они играют. МакКензи были невероятно вежливы. Они сказали: «О, это очень красивая музыка! Мы тоже немного играем…» Они поснимали со стен свои банджо и фидлы и подняли ими настоящий вихрь! Уже спустя много лет отец говорил: «Тогда я впервые осознал, что у людей имеется много хорошей музыки. И они не нуждаются в моей «хорошей» музыке в той степени, в какой я это себе представлял…»

Пит засмеялся, замолчал, а затем вспомнил, как однажды встретил потомков МакКензи:

– Около десяти лет назад я пел в Чепел Хилл (Chapel Hill.) И две дамы среднего возраста подошли ко мне и спросили: «Вы случайно не имеете отношения к семейству Сигеров, проведшему зиму рядом с МакКензи в  Pinehurst?» Я ответил: «О Боже! Вы из этой семьи?» Одна дама ответила: «Я их правнучка. Моя мать никогда не переставала рассказывать о том семействе из Нью-Йорка…» Вот так: родители там были  в двадцатом… А встреча в Чепел Хилл –  в 1995 году или около того…                          

 

 

…Влияние отца на Пита было решающим и во многом определило судьбу будущего фолксингера, о чем Пит Сигер никогда не забывает. Конечно, он переживал, что у родителей не складывались отношения. В автобиографической книге «Where Have All the Flowers Gone» Пит Сигер пишет:

«В начале двадцатых жизнь моего отца не складывалась. Его уволили с профессорской должности за речи против империалистической войны. Попытка нести «хорошую музыку» людям в небольшие города, передвигаясь со своей семьей в самодельном трейлере, приводимом в движение Фордом, – провалилась. Брак распадался. Он подумал тогда, что может насладиться своими детьми, пока они еще оставались маленькими. Все лето каждый год, в течение десяти лет, мы жили в амбаре, в двухстах футах от комфортабельного дома его родителей. В нашем сарае не было ни телефона, ни электричества, ни водопровода с канализацией. Одним летом  мы все мастерили игрушечные лодочки, другим летом – моделировали самолеты. По дороге к пляжу и обратно мой брат Джон и я были увлечены музыкальными репетициями. А перед сном отец придумывал для меня истории. Все они казались мне ужасно смешными. Двадцатью пятью годами позже я пытался вспомнить некоторые из них для собственных детей…»[12] 

   

Другой важный эпизод, повлиявший на будущий выбор Пита, также связан с отцом. К 1936 году Чарльз Сигер жил в другой семье, но связь с детьми оставалась, и однажды он взял Пита на фестиваль народной музыки и танца в Эшвиле (Asheville), в Северной Каролине (the Asheville Mountain Song and Dance Festival). Пит к этому времени входил в состав школьного джазового бэнда, где играл простоватый ритм на четырехструнном тенор-банджо. Он не пошел по стопам матери, предпочитая народную музыку её классическому репертуару.

В Эшвиле Пит Сигер увидел многих выдающихся банджоистов своего времени – тогда они назывались «банджо-пикерами» (banjo-picker), – после чего понял, что и как надо играть, а главное – о чем надо петь. Наибольшее впечатление на него произвела Энт Самэнта Бамгарне (Aunt Samantha Bumgarner).[13] Её вывезли на сцену в кресле-каталке, но ритму её банджо позавидовали бы многие из молодых…

 

…Тётушка Самэнта была одной из первых белых женщин, если вообще не первая, которая играла на пятиструнном банджо и была записана для Columbia Records в 1924 году. Она родилась в 1878 году в Дилсборо (Dillsboro) и обнаружила страсть к игре на банджо еще в детстве. Поначалу это была высушенная тыква, на которую натянули струны. Её отец, известный в свое время скрипач, признал в дочери способность и купил ей настоящий банджо, так что вскоре Самэнта уже неплохо играла на настоящем банджо. Кроме того, тайком от отца она выучилась играть на его скрипке. Так что к совершеннолетию она освоила два инструмента и большой репертуар  олд-таймов, которые Самэнта любила петь больше всего в жизни. В двадцатых годах она часто выступала на радио, передатчики которого были такими мощными, что ее слушала большая часть Америки.  В 1928 году Баском Ламар Ландсфорд (Bascom Lamar Lundsford) пригласил ее выступить на самом первом Фолк-Фестивале в Эшвиле, где она произвела фурор. С тех пор Энт Самэнта Бамгарне – неизменная участница Фестиваля вплоть до 1959 года. Она играла во многих городах Америки и даже записывалась в английском Ливерпуле. Ее игрой восхищался Франклин Делано Рузвельт… Умерла Энт Самэнта в 1960 году. Её влияние было огромным, и Пит Сигер – не единственный, кто взял в руки банджо, благодаря Тетушке Самэнте… 

 

Также в Эшвиле молодой Пит впервые услышал песни, наполненные глубоким смыслом. Это были старинные песни и баллады, перенесенные еще из Британских островов, и совсем новые, только что сочиненные, повествующие о вчерашних событиях. Баллады рассказывали о судьбах неведомых ему людей, об их радости и печали, о катастрофах и бедах, случившихся давно и совсем недавно, все они были прямыми и откровенными, наполненными чистыми и благородными помыслами. Совсем не те популярные песни, которые Пит слушал и разучивал до сих пор.  

В Эшвиле Чарльз Сигер представил своего сына устроителю Фестиваля, знаменитому банджоисту Баскому Ландсфорду, который, посмотрев на долговязого юнца, сказал: «О! Тебе следует играть на пятиструнном. Сделай вот что: ущипни вот эту среднюю струну, а теперь эту, первую, а сейчас положи большой палец на тонкую пятую струну – и ты получишь следующее: бум пик-э, бум пик-э, бум пик-э, бум». Таким образом мэтр за пять минут преподал азы будущему фолксингеру.

Поездка с отцом на Фестиваль в Эшвил словно раздвинула занавес перед Питом, и он увидел мир, который так стремился постичь. В те годы он сочинил стихотворение, которое назвал «Запретное».

 

Я увидел испуганного ребенка,

     подглядывавшего сквозь щель

            во внутренний дворик мира.

Ему было чрезмерно интересно!

Настойчиво пытался он умом постичь

     тайное, запретное, прекрасное –

            что только его взору открывалось.

Но голоса опекунов,

     таинственных, безмолвных охранителей,

Раздались из передней – и он сбежал…

 

Я видел снова его –

С долотом, чтобы расширить щель,

Пытаясь, стараясь видеть все яснее.

Но вновь опекуны,

Крадущиеся, призрачные охранители,

Явились, скользя по коридору, –

И опять он сбежал.

 

«Это воспрещается!»

«Это неверно!»

«Беги! Спасай себя,

Пока не оказался ты в аду!»

А потом, весьма довольные,

Они медленно возвращались

С заржавевшими,

      ни разу не использованными ключами,

Вложенными в их рты.

 

Я более его не видел,

Так как он оставался

Там, где подобает пребывать послушным детям.

Но он обронил свое долото…

Давайте подберем его![14]

 

…В предыдущих главах мы сравнивали, как пришли к народным песням Ледбелли и Вуди Гатри, и находили у них существенные различия, даже пропасть. Но какими отличается от них обоих – счастливые детство и юность Пита Сигера!

Ледбелли связывало с Вуди то, что оба они пришли в мир музыки и песен, пробираясь через тернии жизни. Свой первый музыкальный инструмент – губную гармонику – Вуди нашел в куче хлама, на свалке… А Пита с раннего детства окружали самые разнообразные музыкальные инструменты, на которых мастерски играли родители, в свою очередь мечтавшие, чтобы их дети стали  музыкантами и всячески к этому их поощрявшие. Пит Сигер  «спустился» к фольклору с небес благополучия и достатка. Его протесты и требования справедливости были обусловлены не элементарной нуждой, не расовой ненавистью, а наоборот – относительным благополучием на фоне всеобщей нищеты, которого юный Пит устыдился. Он искал выхода своему существу, но выход этот подсказывала не логика невыносимой жизни, не поиск куска хлеба, а жизнь и опыт встречавшихся людей. Так на него повлияла фолк-исполнительница Энт Молли Джексон, которую поддерживал и записывал его отец. На Пита произвело огромное впечатление, что эта жесткая и суровая жена шахтера, профессиональная акушерка, принявшая роды у сотен рожениц, могла оставаться свободной и независимой, могла петь: «I am a union woman, just  as brave as I can be. I  do not like the bosses and the bosses don’t like me!», (Я – женщина из профсоюза, настолько храбрая, насколько могу ею быть. Я не люблю начальство, и начальство не любит меня!), в то время как он, выходец из благополучной семьи, принадлежал скорее к классу тех самых боссов, о которых пела Энт Молли.[15] Как разрешить эту дилемму? Как быть честным и справедливым, петь и сочинять песни о народе, его бедах и оставаться выходцем из иного, аристократического сословия? Вот вопрос, который всегда пытался разрешить Пит Сигер и который  мучил его. Кажется, он был рядом с Вуди, рядом с Ледбелли, с Энт Молли Джексон, пел с ними, но не принадлежал к их сословию.

Говоря о Ледбелли, Пит обращает внимание на то, что тот всегда носил идеальный костюм с галстуком-бабочкой, дорогие начищенные туфли, подчеркивая свою респектабельность, в то время как он, Пит, всегда старался приодеться в старые потрепанные джинсы, простую рубаху и изношенные ботинки, подчеркивая причастность к тому миру, о котором и для которого старался петь всю жизнь. Конечно же, столь глубокомысленный человек, как Пит Сигер, не мог не понимать, что речь идет всего лишь о форме… Но и форма значила многое. Понимая, что ему, сыну известного деятеля культуры, ученого и советника Администрации Рузвельта, уготован Гарвард и карьера журналиста, Пит даже пытался уйти из дома и пуститься в скитания. Но этому шагу вновь помешала встреча с теми самыми людьми, которым хоть как-то пытался служить Пит.

Однажды он повстречался с еврейской семьей и признался им, что хочет стать отшельником. Умудренные люди ответили: «Ты полагаешь, что это и есть твоя мораль: хочешь стать хорошим, очиститься, а остальной мир пусть катится ко всем чертям?» Этот ответ послужил поводом к долгим размышлениям о своей будущей судьбе… Возможно, именно тогда Пит Сигер решил, что не оставит этот мир таким, какой он есть, будет бороться за торжество справедливости, за достижение идеалов, которые провозглашаются в его стране на каждом углу, в то время как жизнь преподносит совершенно обратное. Пит становится все более вовлеченным в политические процессы, происходящие в стране и мире… Кто из нас не грезил всеобщей справедливостью в «осьмнадцать лет»!

Проучившись в Гарварде год с небольшим, в 1938 году Пит Сигер покинул это престижное учебное заведение, поставив под сомнение успешную карьеру. Он пытался устроиться репортером в одну из газет, но безуспешно. В то время его тетя, услыхав, как поёт племянник, предложила ему спеть несколько песен в её классе, обещая за «концерт» пять долларов. Пит согласился. И довольно скоро он уже пел в других классах и в других школах… То было хотя и трудное, но замечательное время поиска, о котором Пит с нежностью вспоминает:

– Непродолжительное время я пытался стать художником. Тогда я провел целое лето на велосипеде. Я садился в поле и рисовал какой-нибудь фермерский дом и сарай. Потом стучался в дверь: «Я нарисовал ваш дом». Обычно человек кричал, обращаясь к жене: «Эй, мамочка! Пойди сюда! Тут какой-то парнишка нарисовал наш дом…» – «Хотите приобрести эту картину?» – предлагал я. – «И сколько же ты хочешь за нее?» Я отвечал: «Я просто путешествую… И не отказался бы от какой-нибудь пищи да позволения поспать на вашем поле…» В течение всего лета я ни разу не ощутил голода… Какое-то время я страстно хотел стать журналистом… В школе я шесть лет вел газету новостей – с двенадцати до восемнадцати…

Зимой 1939 года Пит Сигер присоединился к группе художников, входивших в Молодежную Коммунистическую Лигу (the Youth Communist League). В этом объединении был свой кукольный театр, и Пит некоторое время даже был  кукловодом, участвуя в представлениях перед фермерами.

В то время, опять же благодаря отцу, произошла его встреча с Аланом Ломаксом, работавшим у своего отца в Архиве Народной Песни при Библиотеке Конгресса. Алан показал Питу огромное количество записей, столь огромное, что Пит был потрясен: неужели все это фольклор моей страны! Вскоре Алан Ломакс узнал, что на заводе по производству грампластинок CBS, в штате Коннектикут, собираются очистить склады от старых нереализованных пластинок, которые дешевле выбросить, чем хранить. Вместе с продюсером Джоном Хэммондом (John Hammond Sr.), ставшим известным после организации исторических концертов «From Spirituals to Swing» в Карнеги Холле,[16] они помчались в Бриджпорт (Bridgeport) спасать возможные сокровища. В Вашингтон Алан возвратился на грузовике, с тонной пластинок на 78 оборотов, большинство из которых были так называемыми «race records»! Предстояло эту гору перебрать. На трудоемкую, но счастливую работу он и пригласил Пита, от которого требовалось прослушивать пластинки и отбирать те, которые, на его взгляд, являются наиболее интересными. Так на девятнадцатилетнего Пита выпала в высшей степени ответственная работа.

Целыми днями и даже неделями он слушал музыку и открывал для себя необозримый мир. Он слушал олд-таймы, кэджун, блюзы, старинные баллады и песни Аппалачей – все то, что было записано на пластинки во времена Первого Фолк-Возрождения двадцатых годов или еще раньше, и то, чему сегодня нет цены! Конечно же, Пит Сигер открывал для себя новые имена, в частности, он был очарован великим банджоистом Анклом Дэйвом Мэйконом (Uncle Dave Macon)… После того как Пит отбирал пластинки, к их прослушиванию подключался Алан, после чего диски упаковывались в специальный конверт,  классифицировались и помещались в Архив. Таким образом, в формирование бесценной фонотеки Архива Народной Музыки внесена и лепта Пита Сигера, причем, в ту пору, когда его имя еще не было широко известно…

 

Но вернемся к нашему разговору с Питом Сигером в его доме. Самое время задать ему вопрос о Ломаксах, какими их знал Пит? Я признался, что, после того как подробнее узнал историю Ледбелли, у меня к Ломаксам, особенно к старшему, двойственное отношение…

– Ломаксы начинали с того, что собирали ковбойские песни… В какой-нибудь деревне они находили семью, где любили петь. Знаете, в некоторых семьях любили еще и танцевать… В эпоху до радио и до телевидения еще сохранялись подобные музыкальные семьи. Ломаксы направлялись в сельскую местность. Люди, с которыми они там встречались, говорили им: «О да! Есть у нас такая семья», – и направляли в такие дома… «Если вы любите музыку, то идите и стучите в их дверь! Они организуют вечеринки в своем доме практически каждые выходные. Мистер такой-то играет на фидле, а миссис такая-то – на банджо, а их пожилая мать помнит некоторые старые песни, которые происходят еще из Англии…» Отыскав такую певческую семью, Ломаксы исследовали затем весь их репертуар. Потом они открыли для себя, что черные заключенные в тюрьмах поют старые песни, которым, в свою очередь, их обучили другие заключенные еще во времена рабства! Например, есть такая песня, которую я раньше часто пел для детей... Сначала я пою строку, а дети повторяют её за мной. (Пит поет):

 

                           He’s Long John – He’s Long John!

                           He’s long gone – He’s long gone!

                           Like a turkey through the corn –

                           Like a turkey through the corn,

                          With his long clothes on –

                           With his long clothes on…

 

   Он – Длинный Джон,  Он – Длинный Джон!

   Он сбежал уже давно – Он сбежал уже давно!

   Как индюк сквозь кукурузу –

   Как индюк сквозь кукурузу;

   В своей длинной одежде –

   В своей длинной одежде…

 

– Это африканская мелодия. Я слышал пленку, записанную в Западной Африке, с абсолютно другими словами, но совершенно идентичной мелодией. То есть для баллады «Long John» заключенные сочинили только новые слова о том, как один из них осуществил побег из тюрьмы…

Пит Сигер засмеялся, а я обратил внимание на то, что в своих рассказах он всегда употребляет чью-то прямую речь, предпочитая не говорить своими словами за кого-то другого. И в этом случае Пит вкладывает еще и чью-то интонацию, мимику, жестикуляцию.

– …Итак, Ломаксы стали собирать песни в тюрьмах. И одним из заключенных, с которыми их свела судьба, оказался человек по имени Хьюди Ледбеттер, которого все называли «Ледбелли» – таким было тюремное прозвище. Ледбелли сказал: «Мистер Ломакс! Вы знакомы с губернатором Техаса? Дайте ему послушать вот эту песню!» – и он спел песню для губернатора: «Губернатор Ален! Если бы я был…» Ломакс предупредил: «Я не могу что-либо обещать…» Но спустя год Ледбелли оказался на свободе и стучался в дверь Ломакса: «Мистер Ломакс! Я могу водить вашу машину и делать все, что вы захотите! Я – ваш должник: вы вызволили меня из тюрьмы!» Потом, на Севере, другие черные говорили Ледбелли: «Знаешь, Хьюди, это правда, ты будешь всегда благодарен Ломаксу за то, что он вытащил тебя… Но ты совсем не обязан быть рабом мистера Ломакса до конца своих дней!» И однажды Ледбелли сказал своему боссу: «Мистер Ломакс, я Вас оставляю. Прощайте!» Ломакс потом говорил: «Я сделал все для этого мальчика!» А «этому мальчику» было уже пятьдесят! (Пит громко смеется.) Алан, однако, говорил впоследствии Ледбелли: «Ты совершенно прав. Ты не должен быть слугой моего отца». И Алан много помогал Ледбелли в поиске аудитории на Севере. Но Ледбелли так и не смог зарабатывать достаточно денег и постоянно жил в нужде… Работал понемногу то тут, то там… Он и его жена Марта жили в крохотной квартирке. Помню, мы привезли Сонни Терри и Брауни МакГи в Нью-Йорк, зимой 1942 года. Или в конце сорок первого… Нет, точно в сорок втором… Ледбелли сказал тогда: «Сонни! Брауни! Давайте ко мне! У меня есть еда, которую вы любите. Эти Almanac Singers будут предлагать вам свою вегетарианскую пищу!» (Пит громко смеется.)

– А каким вам показался Ледбелли внешне?

– Когда он был в костюме, вы даже представить себе не могли, каким мускулистым было его тело. Только когда он снимал пиджак, вы замечали мышцы, какие бывают только у профессиональных боксеров. В шестьдесят лет на нем не было ни капли жира… Он передвигался с невероятной легкостью, что также присуще настоящему борцу! Он вырос на Юге, а на Севере соблюдал большую осторожность в своих словах и поступках. Однажды он сильно поспорил с одним блюзовым исполнителем – Джошем Уайтом. Джош был молод и высказывался против расизма. Он сказал: «Ледбелли, если ты еще раз споешь эту песню, то я просто уйду, оставив тебя на сцене одного!» Ледбелли в ответ: «Ну что ты, брось, Джош! Прикинься дурачком и забери себе деньги белых!» Не знаю, о какой именно песне речь – какая-то глупая песенка…

– Какими были ваши отношения?

– Он посмеивался над тем, что я всегда носил голубые джинсы и рабочую одежду… Его же, напротив, я никогда не видел без белоснежной рубашки и не при галстуке. Все отутюжено… Он просто решил так выглядеть, это была его установка: белые носят укороченный галстук – так и он одевал такой же… В то время как я всем своим видом пытался походить на рабочего. Мой дед был бизнесменом, а отец – профессором! (Пит смеется.)

– Был ли какой-то особенный случай?

– Ну, несколько раз мы вместе пели. Помню, мы делали довольно ответственную программу в университете на Среднем Западе. Они платили тысячу долларов, что по тем временам было внушительной суммой. Выступали Ледбелли, я, кажется, Брауни МакГи и еще кто-то... И я хорошо помню Хьюди, поющего белым студентам до четырех часов утра! Он был великим артистом. Благодаря этому и выжил в тюрьме: пел для надзирателей. Но он никогда не пел песен, исполнение которых могло доставить ему неприятности. А его знаменитая песня «Bourgeois Blues» была сочинена в Вашингтоне… Алан Ломакс пригласил его на вечеринку, а домовладелец закричал: «Убирайтесь! Никаких черных в моем доме!» Они отправились еще куда-то – но и там получили отказ. Тогда Алан успокаивал Ледбелли: «Не расстраивайся, Вашингтон – буржуазный город, это известно…» Из этой истории Ледбелли сотворил великую песню (Пит по-своему напевает строчки из последнего куплета): «Come on, you, people, listen to me! Don’t try to find no home in Washington, D.C.! Lord! It’s a bourgeois town… U-u-u… Bourgeois town…» (Эй вы, люди, послушайте меня: Не пытайтесь найти себе дома в Вашингтоне, ДиСи, О Боже! Это буржуазный город… У-у, буржуазный город…) Ледбелли никогда прежде не слышал термин «буржуазный».

– Каким было поведение Ледбелли? – пытался я прояснить у Пита хоть какие-то детали.

– Он говорил очень мягко. А когда пел – его голос становился могучим, ему вряд ли был нужен микрофон… Он привык петь в полях. Высокий, звучный голос… Он пел «Irene, Goodnight», дотягивая до ноты «ля» (Пит поет): «Good Night, Irene, Goodnight, Irene…»

– Теперь о «Grapes of Wrath Evening», состоявшемся 3 марта 1940 года. В тот вечер вы познакомились с Вуди Гатри. Тогда состоялся и ваш дебют на большой сцене… – так я попытался перейти к Вуди Гатри…

– Да, в том зале была и Тоши. Мы с ней были в Square Dance Group. Помню, я спел какую-то песню и получил вежливые аплодисменты…

– А что в тот вечер пел Ледбелли? – еще раз я затронул тему Ледбелли, надеясь, что Пит что-нибудь вспомнит.

– Он пел и танцевал свой «Duck Hunter’s Dance», там, где он стучит по своей гитаре… Но, конечно, это был вечер Вуди Гатри. И Алан всегда говорил потом, что с того вечера поверил в возрождение фольклора в Америке…

 

Так мы подошли к разговору о Вуди Гатри, неизбежному, если уж произошла встреча с Питом Сигером. Как и Алан Ломакс, как и все остальные участники вечера, посвященного годовщине выхода романа Стейнбека «Гроздья гнева», Пит не остался равнодушным к Вуди. Отныне фолксингер из Оклахомы становится для него образцом, идеалом народного певца, учителем, другом… Через неделю после «Grapes of Wrath Evening» Вуди приехал в Вашингтон по приглашению Алана Ломакса, который провел с ним несколько звукозаписывающих сессий, а также организовал специальные встречи у себя дома, пригласив известных и уважаемых в музыкальном мире людей. Так с Вуди Гатри познакомились Джон Ломакс, Чарльз Сигер и его вторая жена Рут Кроуфорд, и все они находились под впечатлением от необыкновенного таланта певца оки.

Спустя некоторое время Вуди вновь оказался в Вашингтоне. Проездом в Пэмпу. На этот раз Алан Ломакс убедил его задержаться, чтобы посмотреть некоторые песни из собрания его отца – Джона Ломакса. Это были так называемые «protest songs» (песни протеста).  У Алана давно возникла идея издать эти песни отдельной книгой, но работа в столичном госучреждении не позволяла заняться проектом. Во время встречи с Вуди Ломакс показал ему песни и предложил  сделать примечания к каждой из них. Питу Сигеру было поручено написать нотную транскрипцию. Таким образом, это была первая совместная работа Пита Сигера и Вуди Гатри. Когда сборник песен был готов, Алан предложил, чтобы предисловие к нему написал Джон Стейнбек, что знаменитый писатель и сделал. Но в начале сороковых о выходе книги не могло быть и речи. Она появилась в продаже только в 1967 году под названием «Hard Hitting Songs for Hard Hit People», причем, название придумал Пит Сигер.[17] Совместная работа сдружила Пита и Вуди, и, когда настало время ехать в Пэмпу, Вуди Гатри пригласил в поездку Пита Сигера.

Пит, не раздумывая, оставил Архив Народной Музыки и Ломакса и отправился с Вуди, понимая, что такая поездка научит его гораздо большему, чем все гарварды или принстоны… В свою очередь Вуди нашел, что Пит – благодарный ученик, готовый следовать за ним куда угодно. Так они отправились в странствие, очередное для Вуди Гатри и первое для Пита Сигера.

В поездке Пита ожидали не только очарования. Так, в Пэмпе он был потрясен бытом своего кумира: нищетой его семьи и тем, как Вуди обращался с женой. Также в поездке Пит понял, что фольклор –  не просто стишки и песенки, которые сочиняются для забавы, но нечто более глубокое, иногда страшное, фольклор – это сама жизнь, с ее невзгодами и мучениями, это невыносимый быт, нищета, безысходность, зависимость, тоска, а иногда и смерть… И хотя год назад Пит Сигер уже отвечал на мои вопросы о Вуди Гатри, теперь во время встречи в его доме, я вновь спрашиваю об их памятной поездке. Ничего, что некоторые факты уже нам известны – они вошли в главу о Вуди Гатри, – всякое живое слово Пита Сигера  дороже всех биографий, так как сказано другом Вуди.

Как у него бывает часто, Пит начал издалека:

– Вуди всегда любил читать… Ему было всего восемь или девять, когда его мать была помещена в госпиталь для душевнобольных. Будучи двенадцатилетним, он посетил ее… Вернулся со встречи весь в слезах: «Она меня даже не узнала!» Так он остался почти сиротой… Но он всегда много читал. Сначала школьный библиотекарь снабжал его большим количеством книг. Когда Вуди исполнилось пятнадцать, его отец уехал в маленький городок на севере Техаса – в Пэмпу, и когда через какое-то время Вуди явился туда, то там местный библиотекарь снова давал ему книги… И он читал, читал, читал… Вуди был подобен Роберту Бернсу (Robert Burns) из Шотландии – интеллектуалом маленького городка, все время посвящал размышлениям и сочинительству песен… Потом он отправился в Калифорнию, где нашел работу – исполнял песни на крохотной радиостанции, которой заправлял один либерал, считавший, что каждый имеет право быть услышанным. У Вуди было ежедневно пятнадцать минут эфира, которые он посвящал размышлениям на тему происходящих событий. Впоследствии один коммунист написал об этом книгу. Его имя – Эд Роббин… Однажды Вуди подошел к нему: «Эд! Вы когда-нибудь слышали мою программу? Я вашу – слушаю!» Эд ответил: «Извините, Вуди… Я обычно не слушаю кантри». – «Включите завтра. Думаю, будет интересно». На следующий день Эд услышал, как Вуди пел (Пит поет): «Mr.Tom Mooney is Free, Mr.Tom Mooney is Free!..» Калберт Олсен (Culbert Olsen) был либеральным губернатором, социалистом. Он помиловал Тома Муни, который к тому времени провел в тюрьме порядка десяти-пятнадцати лет. Эд воскликнул: «Вуди! Это превосходная песня! Знаете, сегодня состоится грандиозное собрание, около тысячи человек… И Том Муни будет там говорить. Они были бы просто счастливы услышать эту песню! Вы бы хотели пойти туда?» После небольшой паузы Эд продолжал: «Хм… Хм… Я лучше сразу предупрежу: это будет немного «левое» собрание…» (Пит смеется.) На что Вуди ответил: «Левое крыло, куриное крыло – меня это не волнует: я был в красном всю свою жизнь». (Смеется.) Это такой каламбур: «быть в красном» означает «быть кому-то должным денег». Так он явился туда. Речь произносилась за речью… И Вуди заснул. В какой-то момент Эд подошел к нему: «Вуди! Проснитесь! Ваша очередь!» Вуди встрепенулся, поднял гитару, направился к сцене и спел свою песню о Томе Муни. Люди аплодировали стоя, и Вуди пришлось исполнить песню дважды. В аудитории находился «левый» актер Вилл Гир. Он подошел к Вуди: «Завтра я отправляюсь в сельскохозяйственные районы Севера… Хотите поехать со мной? Там много okies; они были бы очень рады услышать ваши песни…» Так Вилл Гир и Вуди Гатри стали одной командой. Гир получил тогда работу в Голливуде, но сумел все-же найти время для поездки с Вуди. Вилл Гир преподавал в «левой» театральной труппе. Я тогда получил от него открытку: «Пит! Я повстречался с великим исполнителем баллад. Его зовут Вуди Гатри! Надеюсь, ты сможешь приехать в Нью-Йорк, чтобы познакомиться с ним». Так я прибыл в Нью-Йорк. Гир получил ведущую роль в грандиозной бродвейской постановке «Tobacco Road» и убедил продюсеров пьесы предоставить помещение театра для проведения полуночного концерта-бенефиса для сбора средств в пользу калифорнийских фермеров…

 

Беспокоясь, что Пит Сигер не успеет ответить на мои другие вопросы, не успеет рассказать что-то главное, я попытался его остановить и сказал, что немного знаю о концерте, состоявшемся 3 марта 1940 года; знаю, что в тот вечер Вуди познакомился не только с ним, но и с Аланом Ломаксом и с Ледбелли и что с того вечера началось Фолк-Возрождение… Но что было потом? И какой была их совместная поездка?[18]

Пит послушно переключился на «главное»:

– Мы с Вуди поехали вниз через Виржинию, потом по Теннеси и остановились в  Highlander Folk School, где нас кто-то снял  на фото… Мне было двадцать… Нет, уже двадцать один, но я выглядел как подросток… Вуди было двадцать семь, а через месяц должно было исполниться двадцать восемь… И вот мы оказались в этой школе… Знаете, что это такое? – и Пит немедленно стал отвечать, хотя я ждал продолжения рассказа об их совместной поездке с Вуди.

Почему-то Пит Сигер считал, что надо непременно рассказать об этой школе, и я понял, что мне не избежать его рассказа и моё сопротивление ничего не изменит, мне показалось, что он еще до нашей встречи знал, что расскажет о Highlander Folk School, где их с Вуди Гатри кто-то сфотографировал поющими на фоне кустов и ясного неба…   

– Итак, фолк-школы… Лет двести назад один христианский социалист сказал: «Если вы научились читать, то можете изучать практически всё. Вы обращаетесь к книге. Но не изучайте её в одиночку – вам нужна группа. Три или четыре человека –  слишком мало: при недостаточном количестве членов группы может получиться так, что вы не будете знать, чем заняться. Десять-пятнадцать – слишком большая. Семь-восемь участников – то, что надо. Каждую неделю один из группы прочитывает главу и готовит доклад. Другие задают ему вопросы. Через год вы уже умеете готовить доклады и задавать вопросы». Итак, семь-восемь человек… Когда Майлс Хортон (Miles Horton) вернулся в Америку, то он основал в Теннеси фолк-школу Highlander…

После того как Пит Сигер изложил, как организовывать профсоюзные фолк-школы, назвал малозначащие для меня и моей будущей книги имена, я с ужасом подумал, что уже ничего не узнаю от него о Вуди. Меня охватило отчаяние, потому что не останавливать же Пита, когда он так уверенно, напористо, приподняв голову и слегка закатив глаза, рассказывает о том, что важно не для меня с какой-то там книгой, а для него – великого фолксингера… Он надеется донести мне что-то важное, в то время как я имею свой непоколебимый и священный план, выполнение которого стоит мне довольно дорого… Хорошо, что я не выключил диктофон, хотя и этого Пит, увлекшийся рассказом о фолк-школе, не заметил бы. Устремив взгляд вдаль, Пит Сигер продолжал:

– И вот они начали организовывать школы… Еще в тридцатые годы, а затем и в пятидесятые они учили афро-американцев, как надо постепенно завоевать свои гражданские права. Летом 1955 года одну чернокожую женщину из Монтгомери, штат Алабама, убедили, что ей будет интересно провести несколько недель обучения в школе Highlander. И она там побывала. Может быть, в течение только одной недели… В конце учебной сессии Майлс Хортон подходил по кругу к каждому из десяти, окончивших курс, с одним лишь вопросом: «Чем вы займетесь по возвращении домой, чтобы применять на практике полученные в школе знания?» Одна женщина сказала: «Я собираюсь заняться регистрированием голосующих в городе, где живу». Другой мужчина сказал: «Там, где живу я, кто-то не умеет читать, а некоторые – писать. Я организую курсы по обучению грамотности». Когда же спросили ту женщину, из Монтгомери, то она ответила: «Ну, я не знаю пока точно, что буду делать». Хортон в ответ: «Вам непременно надо что-то придумать». – «Нет, я действительно не знаю, что сделать, но обязательно что-нибудь сделаю…» Женщину звали Роза Паркс. Она заняла место в автобусе… Мартин Лютер Кинг тогда только-только переехал в Алабаму – в начале декабря 1955-го… Я написал песню об этих событиях… Итак, Роза села в автобусе, где были места только для пяти пассажиров. Водитель приказал ей: «Леди! Идите в конец автобуса! Вы знаете, каков закон!» Роза ответила: «Я устала. Позади нет сидений. Это сидение было свободно». Водитель предупредил: «Леди, если вы не уберетесь, я позову полицию!» Она в ответ: «Мне все равно, что вы сделаете. Я устала и останусь сидеть здесь…» Явилась полиция. Розу арестовали. В полицейском участке у нее оставалось право на один телефонный звонок. Она позвонила своему другу – И.Д.Никсону (E.D.Nixon). Тот отреагировал: «Роза! Ты – в тюрьме?! Никогда бы не подумал, что такое может случиться! Что произошло?» Роза рассказала о случившемся. – «Я что-нибудь обязательно придумаю!» – послышалось в ответ… В своем городе они постоянно чувствовали жесточайшую сегрегацию и часто задумывались, как можно что-то изменить. Никсон уже слышал речь Мартина Лютера Кинга и понял: «Вот кто может сказать великолепную речь. Он – тот, кто должен возглавить наш протест!» Друг Розы направился к церкви, где служил доктор Кинг, – консервативная церковь, прихожанами которой были чернокожие доктора и юристы из среднего класса. Человек этот спросил: «Можем ли мы использовать вашу церковь для нашего митинга-протеста? Может, мы организуем бойкот автобусов или что-то еще в этом роде… Надо что-то сделать. Каждый знает Розу Паркс. Это милейшая женщина». И новость о том, что ее арестовали, повергла всех в состояние шока. Сначала друг Розы Паркс связывался с NAACP (National Association for the Advancement of Colored People) – это довольно бюрократическая организация. Ответ был такой: «Ой! Это очень интересно! Мы обсудим это на собрании на следующей неделе». – «Как “на следующей неделе”?! Нам надо что-то делать прямо сейчас!» – он повесил трубку. А потом он позвонил Филиппу Рэндольфу (A.Philip Randolph), который сказал: «Вы совершенно правы: нельзя терять ни минуты! У Вас есть ручка? Делайте так, так и так… Обзвоните газеты…» И таким образом этот человек позвонил доктору Кингу. Кинг ответил: «Я здесь новичок. Надо все это обсудить со служителями моей церкви. Перезвоните мне через два часа». Когда перезвонили доктору Кингу, то услышали такие слова: «Я очень рад вам сообщить, что идея одобрена и вы получили согласие на проведение собрания в моей церкви сегодня вечером». – «Доктор Кинг! Я так счастлив, что вы это говорите. Я только что оповестил двести человек, что мы собираемся сегодня в вашей церкви в восемь часов!» …Кинг очень хорошо выступал на этой встрече и предложил ее участникам собраться снова вечером следующего дня. Там были газетчики, которые иронизировали, недооценивая происходящее: «Ха-ха! Черные собираются устроить бойкот!» Это был вечер субботы… А в воскресенье вечером собралось уже около двух тысяч человек! Не все  уместились внутри церкви и потому толпились на улице. Пришлось использовать репродукторы. А позже Мартин Лютер Кинг признался: «Это была самая важная речь в моей жизни». Начался бойкот автобусов…  Всё, – произнес Пит, обращаясь уже не куда-то вдаль, а ко мне, – я не буду больше останавливаться на этом, так как вы спрашиваете, как мы путешествовали с Вуди…

 

Но я уже был увлечен рассказом Пита о Розе Паркс, о докторе Мартине Лютере Кинге, о том, с чего начался самый главный этап в борьбе черного населения Америки за свои права, достигший пика уже в шестидесятые, во время знаменитого Похода на Вашингтон, и закончившийся убийством доктора Мартина Лютера Кинга, его последующей канонизацией и концом политики апартеида и расовой дискриминации. Эта борьба – важнейшая тема в творчестве фолксингеров и самого Пита Сигера. Он часто выступал  перед черным населением Америки, как он говорит – перед «афро-американцами», а они в свою очередь всегда считали Пита Сигера своим другом. Как я не мог понять то, что хотел сказать Пит?!

Еще больше я был потрясен спустя неделю после того, как произошла наша встреча с Питом Сигером.

…Я находился уже в Техасе, когда по телевизионным каналам Америки сообщили о смерти Розы Паркс на девяносто втором году жизни. Её, скромную и тихую чернокожую старушку, провозглашали самой великой американской женщиной всех времен; о ней говорили самые знаменитые американцы, как черные, так и белые; говорили всемирно знаменитые артисты, музыканты, говорили Президенты – нынешние и уже ушедшие в отставку… Я никогда не мог подумать, что в Америке жила и сейчас, во время моего здесь пребывания, ушла из жизни личность такого масштаба! Кто она? Почему я ничего о ней не знаю?!. Во время трансляции «официальных» похорон в Вашингтоне у её гроба стоял Президент Джордж Буш с супругой, стояла вся Администрация, весь Конгресс!.. А потом тело Розы Паркс повезли в Детройт, где она жила последние годы, и там состоялась неофициальная церемония. В огромном зале её отпевали самые великие реверенды Америки, и пела прощальный спиричуэлс необыкновенным голосом Арета Фрэнклин (Aretha Franklyn), и священник, перекликаясь с залом, говорил о Розе Паркс и о её роли, он говорил об Америке, своей стране, нынешнем её состоянии, и спрашивал, куда ведет Америку нынешняя Администрация с их родной «девочкой из Алабамы»[19]… И зал вторил вопросам священника, его певучему хриплому голосу, и все громче черные люди отвечали: «Ye-Ye!», – и все увереннее кивали, одобряя и поддерживая реверенда; а вслед выходил другой священник-реверенд, и его голос был еще азартнее, еще возбудимее, еще более хриплым… И публика уже не горевала, а, кажется, танцевала, и всех охватила первородная радость и гордость, оттого что они все же – люди! Оттого что они сумели подняться над вековым страхом, над вековой покорностью, над тем, что вошло в гены и законы нации, и в этой борьбе они выстояли и победили и добились того, что Америка стала их страной! И они со слезами горя и радости, обнимаясь и держа друг друга за руки, окружили гроб женщины – тихо поднявшей одинокое знамя  борьбы за человеческое достоинство… в том несчастном рейсовом автобусе в Алабаме… И я, глядя на этот самый великий и продолжительный спиричуэлс, из всех когда-либо мною слышанных,  жалел, что не нахожусь в Детройте, и испытывал обиду за то, что не могу разделить гордость, горе и радость людей, находящихся у гроба великой американки – Розы Паркс… И думал о России, своей стране и о нашем народе, который веками грезит о герое, который явится однажды и устроит лучшую жизнь, без унижений, без нищеты, без убогости… между тем каждому из нас недостает сил на простые поступки, способные защитить наше достоинство, подобные тому, который совершила Роза Паркс… Нам не хватает маленьких, частных,  личных восстаний против вековой лжи и насилия, против произвола и беззакония, которые происходят прежде всего внутри нас и воспроизводятся нами и с нашего попустительства, и вся надежда наша, все упования – на значительные, великие и даже вселенские события, могущие изменить нашу крохотную частную жизнь, между тем как и в Евангелии слова «надежда» нет… Тогда только я понял, что именно пытался мне объяснить всего несколько дней назад Пит Сигер, чему я так сопротивлялся, не желая выслушать, о чем говорит мудрый и великий человек… Как же важно, чтобы кто-нибудь иногда спрашивал у каждого из нас: «Чем займетесь по возвращении домой?» И как важно хотя бы иногда об этом задуматься, как однажды это сделала Роза Паркс: «Не знаю, что сделать, но обязательно что-нибудь сделаю…»!

        

…Между тем Пит Сигер продолжал рассказывать, теперь уже о своей поездке с Вуди Гатри.

– После того как мы с Вуди покинули Теннеси и Highlander Folk School, нас посетила идея, что в будущем Юг Америки должен измениться. Мало-помалу, но он непременно будет меняться: люди не будут бросать бомбы, палить из оружий, начнут организовываться в союзы... И мы явно ощущали наступление этих перемен... Потом мы посетили Окиму, где Вуди только поздоровался со своим отцом, который выглядел старым и очень озлобленным… Его сын сказал ему: «Ты поступаешь неумно, тратя время на старания разбогатеть. Есть нечто более важное, чем деньги…» Наше пребывание в Окиме свелось всего лишь к нескольким часам… В 1956 году, кажется, Мэрджори убеждала Вуди написать письмо отцу, незадолго до смерти Чарли, чтобы между ними сохранились дружелюбные отношения. «Твой отец уже стар, Вуди…» – говорила она. Но Вуди так и не написал… Чарли был чрезмерно амбициозным человеком. Когда-то он принимал участие в линчевании…[20]

Пит замолчал, видимо, старался что-то вспомнить:

– …Вуди… О! Вот интересная история!.. В Калифорнии, на своей радиостанции, он как-то спел то, что называлось «a minstrel song» – с элементами черного (darky) диалекта, что ему казалось просто забавной песенкой… Потом Вуди получает письмо: «Дорогой мистер Гатри! Я полагаю, что вы это сделали не со зла – иначе бы я вас не побеспокоил этим письмом… Но, знаете, эта песня, которую вы исполнили, – очень оскорбительна для таких, как я… Все происходило не по нашей воле: нас захватывали и привозили сюда как рабов, заставляя работать бесплатно… А теперь они высмеивают то, как мы разговариваем по-английски…» – это было письмо от хорошо образованного черного человека. На следующий же день Вуди произнес в эфире: «Люди! Вы помните ту песню, которую я пел на днях? Я получил письмо о ней… И хочу прочитать вам его», – и Вуди прочел это письмо от начала до конца. Потом сказал:   «Я сейчас держу листок со словами этой песни прямо перед микрофоном… И вот что я с ним делаю…»

Пит Сигер взял со стола лист бумаги, изображая, как это делал Вуди, поднёс к моему диктофону и медленно разорвал, так, чтобы звук рвущейся бумаги хорошо записался.

– Это прозвучало действительно громко, так что все радиослушатели услышали и поняли, что проделал Вуди с той песней… – добавил к содеянному Пит.

– А что это была за песня?

– Какая-то старинная песня… А это Вуди позаимствовал у коммунистов… Коммунисты говорили: «Однажды Америка будет свободной страной. Не важно, какого цвета твоя кожа, – ты имеешь право есть в ресторане и ехать в поезде…» Во время войны Вуди пел на многочисленных военных митингах против Гитлера. С ним часто выступали двое черных музыкантов: Сонни Терри и Брауни МакГи (Пит напевает): «We’re going to tear Hitler down!/ We’re going to tear Hitler down! U-u-u-u!» Как-то после очередного выступления устроитель митинга и говорит: «Мистер Гатри, у нас есть столик для вас, отужинайте с нами. У нас есть также стол для ваших друзей, на кухне». Вуди возмутился: «Эй! О чем вы? Вы только что слушали, как мы вместе поем, так почему мы не можем вместе есть?» – «Но, мистер Гатри… Это Балтимор!» Балтимор – это южный город, не северный. Тогда Вуди заявил: «Эта борьба с фашизмом должна начаться прямо здесь!» – и опрокинул стол, сплошь заставленный различными блюдами, большим количеством посуды и стекла, – все это с невероятным грохотом повалилось на пол! Потом Вуди подходит к следующему столу – и опрокидывает с треском и его! Тогда Вуди схватили за плечи и выкинули всех троих вон!.. Вот какой был Вуди!

Я спросил Пита, что имел в виду Вуди Гатри, когда вспоминал:  «…Я отлично помню ту ночку в горах Blue Ridge, когда мы с Питом на нем (то есть на автомобиле – В.П.) практически забрались на дерево…»? Помнит ли Пит какое-то происшествие?

– Нет, не помню, чтобы мы наехали на дерево… Но однажды ночью, в Виржинии, во время нашей с Вуди первой поездки… Нет, началось с того, что Вуди как-то спросил меня: «А что, в Виржинии есть какие-нибудь горы?» – «Да. Есть кое-какие… Это в нескольких часах езды на машине от Вашингтона», – ответил я. Это было посреди ночи. Вуди предложил: «Давай-ка поедем посмотрим на них!» По дороге мы подвезли женщину, следовавшую домой. У нее была огромная авоська с продуктами или с чем-то еще… Она шла вдоль дороги. Мы притормозили: «Леди, хотите, мы подбросим вас?» – «О! Спасибо, ребята!» – она подсела. Потом дама спросила, куда мы направляемся. «Мы едем посмотреть на горы!» – «Остановите, я выйду!» – подумала, что мы пьяны или что-то в этом роде (Пит смеется) – едем посмотреть на горы посреди ночи! Дама настаивала: «Высадите меня!» – «Так вы не хотите, чтобы мы вас подвезли?» – «Я хочу выйти! Я дойду сама! Спасибо!» – такой вот был эпизод… (Смеется.)

– Вуди бывал в этом доме? – спросил я Пита, еще раз оглядев большой зал и представив Вуди – почему-то – отдыхающим на небольшом диванчике под лестницей, что ведет наверх, в кабинет Пита. (Я-то знал, что Вуди Гатри был здесь, по крайней мере, один раз, когда сбежал из больницы в начале пятидесятых.)

– О, Вуди здесь бывал много раз. Впервые он приехал, когда его сыну Арло было всего два или три года… Помню, Арло заплакал, а Вуди кричал жене: «Мардж! Иди, помоги мне с ребенком! Он не хочет меня, а хочет только тебя!» Мы с Арло очень близкие друзья    в течение многих-многих  лет… Он родился в 1947 году. Ему уже почти шестьдесят лет! Он немного моложе моего сына и немного старше моей дочери. Сыну исполнится шестьдесят этим летом, а дочери будет, тоже летом, пятьдесят восемь…

 

…Один из важных выводов, сделанных Питом в той памятной поездке с Вуди Гатри, –  необходимость обучения игры на банджо. Его собственная игра не выдерживала критики и сводилась к элементарному ритму. Среди тысяч пластинок, которые он перебирал в Архиве у Ломакса, записанных банджоистов было не так много, но и тех, что попадались, было трудно постичь, так как при обучении игре на банджо необходимы зрительные уроки вроде тех, которые ему преподал устроитель фестиваля в Эшвиле. Лето и осень 1940 года Пит учился игре на банджо: по рекомендации отца и Алана Ломакса ездил в Алабаму, Флориду и Теннеси, выискивал старых банджоистов-виртуозов, часами сидел возле них, обычно на крыльце дома, слушал и запоминал аккорды, выучивал технику, изучал настройки, а когда в декабре прибыл в Нью-Йорк, был уже неплохим банджоистом.

 

 

Удивительно то, что Вуди Гатри, несмотря на большое влияние на Пита, так и не убедил его пересмотреть свое отношение к банджо, которому Пит Сигер остается верен и по сей день. Он, конечно, может играть на гитаре, и неплохо, но родным и любимым инструментом для него всегда был банджо. В сороковые и в пятидесятые банджо оставался наиболее прогрессивным инструментом в американском фольклоре, прежде чем гитара потеснила его в шестидесятые.

В начале 1941 года Пита Сигера пригласили вести радиопередачу под названием «Back Where I Come From», надеясь, что из нее получится нечто похожее на радиошоу, которые вел Вуди Гатри, в то время покинувший Нью-Йорк и обитавший в Калифорнии. Но Пита не увлекла работа на радио. Ему хотелось непосредственного контакта с людьми, он жаждал борьбы и видел себя фолксингером, способным поднять и организовать рабочие массы. Музыка и политика стали для него неразрывными, и он вскоре нашел себе достойного компаньона и соратника в лице Ли Хейса.

Этот грузный и высокий выходец из Арканзаса был старше Пита Сигера на пять лет. Не отставал он от Пита в страсти к политической борьбе, так что они подружились и вскоре уже пытались петь вдвоем. Пит вспоминает о Ли Хейсе:

– Ли, во многих смыслах, – одна из наиболее экстраординарных личностей, с которыми мне довелось повстречаться в жизни… Алан Ломакс, Вуди Гатри и Бесс Ломакс-Ховc также принадлежат к их числу… Ли был сыном священника-методиста. Во время Великой Депрессии он был тинэйджером и стал довольно радикальным, начитавшись книг о социализме. Он преподавал в маленькой трудовой школе в Арканзасе – под названием Commonwealth Labor College. Это была школа наподобие Highlander, только немного «левая»… В тридцатых годах черные и белые студенты там учились, как правильно организовывать профсоюзы. В конце концов куклуксклановцы выжили их оттуда. Ли должен был покинуть Арканзас под страхом смерти. Он приехал в Нью-Йорк и хотел издавать песенник профсоюзов. Мы с Вуди тоже этого хотели. Я понял тогда, что мне надо встретиться с Ли, считая, что у него есть чему поучиться. Довольно скоро мы уже вместе пели. И с еще одним парнем, который делил с Хейсом жилье, журналистом, хорошим писателем Миллардом Лэмпелом… Позже Миллард будет писать сценарии для Голливуда и получать за них премии… А тогда мы назвали наше трио the Almanac Singers. Это был период советско-нацистского пакта о ненападении. Так в наш первый альбом вошли песни мира (напевает): «Oh! Franklin Roosevelt about told the people how he felt; / We damn near believed what he said; / He said: “I hate war and so does Eleanor but / We won’t be safe till everybody’s dead!”» (смеется). Это было в апреле 1941-го, а в июне 41-го Гитлер напал на Советский Союз. Вмиг вся международная картина изменилась…

 

После того как Миллард Лэмпел присоединился к дуэту, он стал главным сочинителем песен, взяв за основу стиль и манеру Вуди Гатри. Первое выступление трио состоялось  в феврале 1941 года, в Вашингтоне, перед участниками Конгресса Американской Молодежи (the American Youth Congress). Пит Сигер, Ли Хейс и Миллард Лэмпел исполнили несколько песен, и наибольший восторг публики вызвала «The Ballad of October 16th», в которой высмеивалась Администрация Франклина Рузвельта. Поскольку Чарльз Сигер работал в этой администрации, его сын выступал под именем «Pete Bowers».

 

Это было субботним вечером, луна ярко светила …

Они приняли законопроект о воинской обязанности.

И люди говорили много миль отсюда,

Что на Капитолийском холме был Президент и его парни.

 

Припев:  О, Франклин Рузвельт рассказывал народу,

                        что он чувствует.

                   Мы, черт, почти поверили его словам.

                   Он сказал: «Я ненавижу войну, и Элеонор – тоже.

                   Но мы не в безопасности,

                                   до тех пор, пока все не умрут».

 

Когда моя бедная старая мать умирала, я сидел у ложа её

И обещал, что на войну никогда не пойду.

Но вот  ношу я джинсы цвета хаки и армейские поедаю бобы,

И мне говорят, что Джэй Пи Морган меня так любит!

Я скитался по этой земле, работник-бродяга:

Без одежды, чтобы надеть на себя, без пищи вдоволь…

Но теперь Правительство платит по счетам,

Дает одежду мне и скармливает пойло,

А когда меня убивают – зарывает в землю меня на шесть футов.

 

Почему для укрепления нашей страны все средства хороши?

Мы должны быть непреклонными, чтобы спасти демократию,

Хотя это может означать войну…

Мы должны защищать Сингапур, –

Но при этом вы не испытаете и половины той боли,

                     что почувствую я.[21]

 

Итак, в начале 1941 года в Нью-Йорке появилось фолк-трио. Это была, вероятно, первая фолк-группа, созданная в кварталах мегаполиса. Идею приветствовали Алан Ломакс и все, кто был причастен к набиравшему силу фолк-движению. Пит Сигер, Ли Хейс и Миллард Лэмпел поселились в большой квартире неподалеку от Union Square, образовав нечто вроде коммуны: они не только проживали вместе, но и все, что зарабатывали, делили на троих. В их кругах это стало новой формой общежития, которая впоследствии будет моделью для фолк-музыкантов. Теперь предстояло выбрать название, что оказалось делом непростым. Самый старший участник трио, Ли Хейс, предложил назваться Певцами Альманаха (Almanac Singers). Никто не был в особенном восторге, но название было принято. После этого оставалось  совершенствовать репертуар и держать руку на пульсе, так как политические процессы в то время развивались стремительно.

В марте 1941 года Almanac Singers записали свой первый альбом – «Songs For John Doe». Кроме Пита Сигера, Ли Хейса и Милларда Лэмпела, в записи приняли участие Джош Уайт и Сэм Гэри (Sam Gary). Банджо Пита и гитара Джоша были единственным аккомпанементом, зато все участники фолк-группы – пели. В начале мая вышел набор, состоящий из трех пластинок на 78 оборотов, на каждой из которых размещено по одной песне: обычная практика тех дней. В дебютный альбом вошли три песни, написанные Лэмпелом, – «Ballad Of October 16 th», «Billi Boy» и «The Strange Death Of John Doe»; две песни – «C For Conscription» и «Liza Jane» – Лэмпел написал совместно с Питом Сигером; и еще две песни – «Plow Under» и «Washington Breakdown» – написаны Питом и Ли Хейсом. Альбом издан на лэйбле Almanac Records (Album 102), так как издатель –  Эрик Бёрней (Eric Burnay), владевший лэйблом Keynote Records, – не хотел рисковать.

Следующий альбом, с набором песен трудового народа, – «Talking Union» – альманахи записывали в конце мая в прежнем составе, только теперь к вокальной партии, должной отображать протестующие массы, были подключены женские голоса Кэрол Уайт (Carol White) и Бесс Ломакс. Набор пластинок был выпущен в июле 1941 года на лэйбле Keynote (Album 106) и включал шесть песен: «All I Want» – Джима Гарланда (Jim Garland); «Which Side Are You On?» – Флоренс Рис (Florence Reece); версию Лэмпела песни Вуди Гатри «The Union Maid»; песню Ли Хейса «Union Train»; а также «Get Thee Behind Me, Satan» и «Talking Union», которую Пит, Ли и Миллард сочинили совместно. Альбом «Talking Union» в 1955 году был переиздан на Folkways – «Talking Union & Union Songs» (FP 85-1).

 

22 июня 1941 года Германия напала на СССР и во второй мировой войне начался новый этап. Пацифистские песни должны были уступить место военно-патриотическим. Мечтой Пита Сигера и других альманаховцев было участие в их группе Вуди Гатри, след которого обнаружился в Калифорнии, откуда Вуди писал письма Питу и Алану Ломаксу. Пит Сигер вспоминает о том, как Вуди присоединился к Almanac Singers:

– Это было в 1941 году… Не знаю, сохранял ли это письмо Вуди, у меня его нет… Я повстречался тогда с Ли Хэйсом… Вуди в то время пытался вернуть расположение своей жены. Он не был образцовым мужем. Проводил много времени в разъездах, оставляя Мэри одну с тремя детьми: две девочки и мальчик. Знаете, она никогда не сказала ничего злого о Вуди, была очень великодушной… Словом, на какое-то время Вуди опять воссоединился со своим семейством. Но, как я уже говорил, его всегда манила дорога. В итоге – Мэри оставила его через какое-то время… Так, на северо-западе Вуди написал песню о Гранд Кули Дам и другие. А я отправил ему письмо в апреле-мае 1941 года: «Вуди! Ты должен приехать и присоединиться к нам! Мы поем для профсоюзов! Мы пели для двадцати тысяч бастующих транспортников в Madison Square Garden... А они пели вместе с нами песню, которую написал ты: «Oh! You can’t scare me! I’m sticking to the Union!.. » Это была одна из самых знаменитых его песен. Он написал ее в Оклахома Сити годом раньше. Я как раз был с ним в поездке, когда он написал ее: взял старую мелодию, возможно, немецкой народной песни и положил на новые слова (Пит поет, прихлопывая в ладоши в синкопированном  ритме): «Пум-пум… Пум-пум… Пум-пум, пум-пум, пум-пум…There once was a union maid, / She never was afraid / Of goons and ginks and company finks / And the deputy sheriffs who made the raid…»[22] Итак, Вуди снова оставил свою семью и въехал в квартиру, в которой мы жили вместе с Ли Хейсом и Миллардом Лэмпелом…

 

Присоединившийся к Almanac Singers Вуди Гатри был не только самым старшим из участников, теперь уже квартета, но и наиболее известным. Более того, до сих пор альманахи писали песни в духе Вуди Гатри и пели их тоже в его стиле. Поэтому Вуди тотчас стал главной фигурой в квартете, несколько отодвинув остальных участников от творческого процесса: он писал стихи безостановочно и в таком же темпе подыскивал к ним музыку. Это было время безоглядного вовлечения в политику, а перемены, произошедшие в репертуаре альманахов, только отражали глобальные перемены в мире. Пит вспоминает:

«…Вуди постучал в нашу дверь, прямо с дороги, – и сказал: «О, Пит! Полагаю, мы не будем какое-то время петь песни мира, не так ли?» Я спросил: «Ты имеешь в виду, что теперь мы должны сотрудничать с Черчиллем?» – «Да! Черчилль говорит: “All support to the gallant Soviet allies!”» (Любую поддержку – храбрым Советским союзникам!) Я говорю ему: «И это говорит человек, который в 1920х призывал: “We must strangle the Bolshevik  infant in it’s cradle!”» (Мы должны удавить большевистского выродка в его колыбели!) Так мы начали исполнять песни в поддержку борьбы с Гитлером…

С утра Вуди погружался в чтение свежих газет, выискивал происшествия или события, которые считал наиболее важными и актуальными, после чего писал слова на мотив какой-нибудь незамысловатой народной мелодии. Миллард Лэмпел был потеснен. Его собственные «сочинения» были как две капли воды похожи на гатриевские. Не беда – именно таких песен и ждала городская политизированная публика.

А политические процессы в Америке к лету 1941 года перехлестывали через край: такого количества бастующих не было с 1919 года! Организуемые профсоюзами, бастовали миллионы американцев в основном в промышленных городах севера. Еще ранней весной, получив сведения о забастовках, планирующихся на июль-август, и присовокупив к ним список наиболее активных профсоюзных организаций, Миллард Лэмпел нанес на карту маршрут будущего тура Almanac Singers. Накануне отъезда участники группы провели несколько звукозаписывающих сессий для небольшого джазового лэйбла General Records, который намеревался издать сразу два альбома Almanac Singers. В классическом составе – Пит Сигер, Ли Хейс, Миллард Лэмпел, Вуди Гатри и Пит Ховс – 7 июля 1941 года альманахи записали четырнадцать треков, которые составили два цикла баллад: один посвящен морским охотникам – «Deep Sea Chanteys and Whaling Ballads»; другой – земледельцам – «Sod-Buster Ballads». Все песни и баллады – традиционные, и альманахам принадлежит только их аранжировка.

В цикл морских баллад вошли: «Blow the Man Down», «Blow Ye Winds, Heigh Ho», «The Coast Of High Barbary», «The Golden Vanity», «Haul Away, Joe», «Way, Rio» и «Greenland Fishing». За исключением последней, все баллады вошли в набор пластинок на 78 оборотов «Deep Sea Chanteys and Whaling Ballads» (General Records, G-20), который вышел летом 1941 года.  Баллада, посвященная китобоям, – «Greenland Fishing», была издана только в 1996 году.

Тогда же, летом 1941 года, вышел и второй набор –  «Sod-Buster Ballads» (General Records, G-21) с балладами «The Dodger Song», «Ground Hog», «Hard, Ain’t It Hard» (аранжировка Вуди Гатри), «House Of The Rising Sun», «I Ride An Old Paint» и «State Of Arkansas». Еще одна баллада – «The Weaver’s Song» – издана в 1996 году на CD.

Звучание баллад оказалось несравнимо более качественное, чем весенние записи альманахов, так как теперь, кроме банджо Пита, участвовали сразу две гитары – Вуди Гатри и Пита Ховса, а также гармоника Вуди. Все баллады записаны в один день, практически без дублей, а поскольку сессии были коммерческими, то Almanac Singers получили еще и аванс – 250 долларов. Теперь они могли отправляться в турне. Пит Сигер вспоминает:

– Итак, вчетвером мы отправились на Запад, на автомобиле … Одна немецкая компания выпустила об этом целую книгу… Коробку (box-set). Очень дорогую, стоимостью порядка двухсот долларов. Называется «Political Songs 1930-1950». Туда вошла отменно написанная и проиллюстрированная книга, в которой много страниц посвящено Almanac Singers. Вошли туда пять или шесть дисков с песнями, написанными еще до создания альманахов и уже после распада группы, включая Алана Ломакса и другие материалы.[23] Все это стало «левой политикой» тех далеких дней… Алан Ломакс работал на правительство и потому должен был проявлять политическую осторожность. Но в результате он все-таки потерял свою работу в Библиотеке Конгресса. Он работал там с 1935 по 1941 годы, я думаю. Потом, из-за своих «левых» политических взглядов, был уволен. Но Алан продолжал жить в Вашингтоне или в Нью-Йорке, работал в  Office of War Information и был всегда связан с радио…

Альманахи ехали на бьюике образца 1929 года, довольно вместительном и мощном. За рулем находился Вуди Гатри. Справа от него сидел Миллард Лэмпел, на заднем сидении – Ли Хейс и самый молодой участник группы – Пит Сигер. Под рукой у Вуди всегда находились лист бумаги и карандаш, чтобы он мог записывать свои мысли, коих во всяком путешествии бывает множество. Вуди тогда писал в день по нескольку песен, которые обрабатывались всеми участниками группы, затем ими же исполнялись и… вскоре благополучно забывались, так как всякий новый день приносил и новые сюжеты для песен. Некоторые, впрочем, Вуди успевал записать, а затем, уже в гостинице, отпечатать на пишущей машинке. Так, например, в Питсбурге, который потряс альманахов клубами дыма, была написана песня «Pittsburg Is a Smokey Old Town», которую позже подхватили и сделали популярной школьники этого города, а известный композитор Пол Хиндемит (Paul Hindemith)[24] написал на её тему симфоническое произведение…

Обычно альманахи не стеснялись «пускать» по кругу шляпу, но в туре предпочитали заранее договариваться о плате, считая свой труд столь же необходимым, как труд шахтера или докера. После Филадельфии и Питсбурга их маршрут проходил через Кливленд и Чикаго. В последнем участники группы выступили перед трёстами служащих, каждый из которых заплатил по доллару. Это был самый большой заработок за весь тур. Тогда же участники группы впервые познакомились с местным активистом – Стадсом Теркелем, который на некоторое время приютил музыкантов у себя. Позже Стадс вспоминал, как однажды Вуди неожиданно ушел ночью в бар. Потом вернулся, что-то печатал на машинке, а наутро выбросил все бумаги в мусорную корзину…

Все было бы ничего, но поведение Вуди становилось все более раскованным, даже вызывающим, что болезненнее других переносил Лемпел. Несколько раз Вуди напивался, и остальные участники должны были успокаивать своего лидера…

В августе 1941 года Almanac Singers прибыли в Сан-Франциско, где состоялся их триумфальный концерт, данный в одном из доков. Тур был закончен на высокой ноте, но Вуди настаивал на поездке в Лос-Анджелес.  Ли Хейс, сославшись на здоровье и опасный для него южный климат, ехать наотрез отказался, и группа на какое-то время стала трио. Спустя еще некоторое время от трио откололся Лэмпел. Он решил вернуться в Нью-Йорк, чтобы готовить осеннюю программу группы. Вуди Гатри и Пит Сигер остались вдвоем…

Возвращаться в Нью-Йорк они решили через северо-западные штаты. Проехали сначала в Портленд, где еще недавно Вуди писал песни о строительстве дамбы, а во второй половине сентября прибыли в Сиэтл. 20 сентября им была организована вечеринка под таинственным названием – «Hootenanny». Что такое «Hootenanny» – ни Вуди, ни тем более Пит не знали, но слово понравилось, и они перенесли его в свой лексикон. Отныне свои вечерние неформальные выступления они также станут именовать «Hootenanny». Слово приживется и войдет в культуру Гринвич Вилледж: местные вечерние посиделки с фолксингерами, в том числе для радиопрограмм (а затем и для телепередач), станут именовать «Hootenanny». Под таким названием будут выходить и серии пластинок с участием фолк-музыкантов. Потом слово забылось столь же быстро, как и появилось, и лишь иногда напоминает о себе с конвертов старых альбомов.

В конце сентября Пит Сигер и Вуди Гатри вернулись в Нью-Йорк. И тогда же Almanac Singers переехали на новую квартиру, более вместительную и удобную. Располагалась квартира в доме неподалеку от пересечения 10th Street и Greenwich Av. Выступления свои группа проводила вечерами, и назывались эти вечера – «Hootenanny»…

 

Подходите сюда, вы, славные труженики!

Я поведаю новость прекрасную

О том, как старый добрый профсоюз

Пришел сюда, чтобы остаться.

А ты – на чьей стороне?

А ты – на чьей стороне?

 

Отец мой был шахтером,

И я – сын шахтера.

И я – горой стою за профсоюз,

До победы в каждом нашем бою!

А ты – на чьей стороне?

А ты – на чьей стороне?

 

Говорят, что в Harlan County,

Нет тех, кому все равно:

Будешь ты либо борцом в профсоюзе,

Либо головорезом ДжэйЭйч Блэйра!

А ты – на чьей стороне?

А ты – на чьей стороне?

 

О, рабочие, и вы можете все это выносить?

О, скажите, как вы можете!

Так будешь ты паршивым отщепенцем

Или ты будешь человеком?

А ты – на чьей стороне?

А ты – на чьей стороне?


           Не увиливай, пытаясь боссам угодить,

И не слушай их вранья.

У нас, бедняков, нет ни единого шанса,

Пока не организуемся мы!

А ты – на чьей стороне?

А ты – на чьей стороне?[25]

 

В то время к Almanac Singers приходили самые разнообразные гости – музыканты, поэты, издатели, журналисты, профсоюзные и левые политические деятели… Некоторые из них пели вместе с альманахами. Среди гостей были Ледбелли, Энт Молли Джексон, Сонни Терри, Брауни МакГи, Бурль Айвс, Ричард Дайер-Беннет, Алан Ломакс и его сестера Бесс, Пит и Батч Хоувсы… В этом кругу рождались новые идеи и новые песни, так что вскоре Almanac Singers были готовы записать новый альбом. Вот только желающих его издать было немного. Даже Мо Эш, в то время только развивавший свое предприятие и поддерживавший Президента Франклина Рузвельта, не хотел связываться со столь ангажированной публикой. Дальновидный (и информированный) Алан Ломакс предлагал своим товарищам сменить название, так как альманахи были слишком очевидно связаны с коммунистической партией, но его не послушали…

Осенью Ли Хейс покинул группу по состоянии здоровья. Ему без особого труда наши замену, так как рядом всегда находились желающие выступить с альманахами. С этого времени постоянного состава у группы так и не возникло. Казалось, в Almanac Singers мог петь всякий, кто только захочет. Иногда на сцену поднимались сразу десять музыкантов, иногда выходил один Пит Сигер и просил кого-нибудь «подпеть»… В разное время в состав альманахов входили Бесс Ломакс, Артур Штерн, аккордеонистка из Оклахомы Сис Кённингхэм, Болдуин «Батч» Ховс (Baldwin “Butch” Hawes)… Постоянным участником оставался только Пит Сигер. Обычно концерты длились от тридцати до сорока пяти минут. Музыканты одевались в рабочую одежду и, демонстрируя причастность к простым людям, пели с сильным южным акцентом, так что их всерьез считали южанами. Часто выступали они в нью-йоркской подземке, ценя её демократичность и акустику. Записывались они и в студии, всё для того же Эрика Бёрнея и его лэйбла Keynote. Так в 1942 году были записаны песни для альбома, обращенного к президенту Рузвельту, – «Dear Mr.President» (Keynote Album 111).

 

Уважаемый мистер Президент, я тут засел,

Чтоб отослать вам приветствия из моего родного городка

И отправить вам наилучшие пожелания от всех, кого я знаю

В Техасе, Алабаме, Огайо

            и ближних к ним районах, в Бруклине, Миссисипи.

 

Я  обыкновенный парень, отработал большую часть жизни…

Иногда сажусь с детишками своими и женою

И люблю посмотреть кино или выпить немного.

Мне нравится, когда свободно я могу сказать, о чем думаю,

            как в одной семье…

Мой дед океан пересек по той же самой причине…

 

Я ненавижу Гитлера и скажу вам почему:

Он заставил такое множество добрых людей

            страдать и умирать.

Он словно расшвыривает народы по сторонам.

Я все думаю о том дне, когда мы его хорошенько осадим.

Дайте ему дозу его собственного лекарства –

             Свинцового яда!

 

Что ж, мистер Президент, в прошлом наши мнения

            не всегда совпадали, я знаю,

Но это совсем не важно, сейчас,

А важно то, что нам предстоит сделать, –

Мы должны разгромить мистера Гитлера.

            И до той поры – всё другое подождет.

 Другими словами: прежде всего мы должны

            снять шкуру с подлеца!

 

Война означает сверхурочную работу

            и повышение цен,

Но все мы желаем принести жертвы.

Черт, я даже перестал препираться с тещей своею,

Потому что и она нам нужна, чтоб победить в войне, –

             Старое боевое топорище!

 

Думаю сейчас о нашей великой земле,

О городах, городках и фермерских угодьях, –

Так много хороших людей работают каждый день.

Знаю, не все совершенно, но станет таким однажды –

            Только дайте нам немного времени.

 

Вот причина, по которой я желаю биться, –

Не потому, что все прекрасно или все правильно.

            Нет, как раз наоборот…

Я борюсь, потому что хочу

Лучшую Америку с лучшими законами

И лучшими домами, службами и школами…

 

И чтобы больше никакого Джима Кроу и

            никаких больше правил,

Таких, что вы не можете ехать на этом поезде,

            если вы – негр;

Вы не имеете права жить здесь, потому что вы еврей;

            Вам не разрешено здесь работать,

                        потому что вы – в профсоюзе…[26]

 

В альбом «Dear Mr.President», кроме баллады-обращения Пита Сигера, вошли еще пять песен : «Deliver The Goods», «Reuben James», «Round and Round Hitler’s Grave», а также песни, написанные Сис Кённингхэм – «Belt Line Girl», и Артуром Штерном – «Side By Side». Хотя Вуди Гатри имел отношение, по крайней мере, к двум песням, в записи альбома «Dear Mr.President» он не участвовал.

14 февраля 1942 года Almanac Singers были приглашены для участия в радиопередаче Нормана Корвина (Norman Corwin) «This Is War», транслировавшейся сразу по четырем национальным каналам. В тот вечер они достигли своей наибольшей популярности. Пит Сигер и другие альманаховцы стали известны всей стране. Однако из-за связей с коммунистической партией на их публичные выступления, в первую очередь на радио, было наложено табу. То же касалось издания пластинок и организации туров. Сами участники группы подпали под неусыпный контроль ФБР. Отдельное внимание спецслужб было уделено Питу Сигеру, который в 1942 году вступил в компартию. Концертную деятельность Almanac Singers не прекратили, но теперь их выступления ограничивались частными вечеринками и концертами в кафе Гринвич Вилледж. На общенациональный уровень путь им был заказан. В конце 1942 года Пит Сигер был призван в армию, после чего Almanac Singers прекратили существование. Поскольку песни протеста никто из участников группы не оставил, судьба еще не раз сводила их вместе. Особенно Пита Сигера и Ли Хейса.

Сис Кённингхэм свою жизнь отдала Гринвич Вилледж и песням протеста, она умерла совсем недавно, в 2004 году, на девяносто шестом году! Миллард Лэмпел умер в октябре 1997 года; Ли Хейс – в 1981 году; а раньше других альманаховцев ушел из жизни Вуди Гатри… Зато в строю все еще остаются сразу два пионера Фолк-Возрождения, два альманаховца – Бесс Ломакс-Ховс и Пит Сигер!  

Участие в Almanac Singers явилось первым значительным делом Пита Сигера. И если Вуди был душой альманахов, то Пит стал сердцем-мотором, и поскольку он был наиболее стабильным участником Almanac Singers, – то и её лицом. Игра Пита на банджо становилась более отточенной, он сочинял собственные песни, к тому же хорошо пел. Опыт, полученный во время двухгодичного пребывания в Almanac Singers, позволил Питу Сигеру спустя семь лет организовать другую группу, оказавшую влияние на всю фолк-сцену Америки пятидесятых, – the Weavers…

Но пока Пит Сигер служил военным корреспондентом на Тихоокеанском Флоте. Занимался он главным образом сбором солдатских песен. Он даже послал серию из этих песен для журнала the People Music. Спустя много лет Пит признается: «Что я делал во время второй мировой войны? Три с половиной года играл на банджо». Но играл, видимо, нечто особенное, поскольку военная разведка (Military Intelligence) занималась им полгода, продлив Питу на это время службу.

В 1943 году, во время своего первого отпуска, Пит Сигер женился на Тоши-Алине Охте (Toshi-Aline Ohta), двадцатиоднолетней танцовщице из Нью-Йорка, японке по происхождению. С тех пор Пит и Тоши – неразлучны. Тоши стала главной фигурой в жизни Пита Сигера, не только хранительницей очага и матерью троих детей, она также взяла на себя ответственность за финансовые дела мужа, до которых великодушному Питу Сигеру, кажется, никогда не было дела. И сегодня, если вы попросите, чтобы Пит показал вам какую-то его книгу или пластинку, он сразу отправит вас к Тоши, добавив, что «всем этим  занимается она»…

Еще одним важным шагом для Пита и Тоши стало строительство собственного дома, впоследствии ставшего едва ли не такой же достопримечательностью, как и сам Пит Сигер. Этот дом был построен на холме неподалеку от реки Хадсон, в шестидесяти милях севернее Большого Нью-Йорка. В первые годы благоустройство дома было минимальным, и, чтобы набрать воды для стирки или купания детей, Тоши требовалось спуститься с холма в городок, а затем подниматься в гору метров триста… Пит занимался вырубкой леса, чтобы проложить дорогу к дому, и устройством сточных канав, иначе  очередной дождь попросту бы смыл дорогу. «Старый Пит» вынужден заниматься этим и по сей день… Тяжело, неудобно, но так устраивался быт, который стал неотъемлемой частью Пита Сигера и его семьи. Из дома на десятки километров видно русло реки. Прямо из огромного зала, с высоченным потолком, видны холмы на другой стороне реки. В будущем Пит Сигер развернет кампанию по очистке реки Хадсон, будет поддержан многими окрестными жителями, а также экологическими организациями штатов Нью-Йорка и Нью-Джерси и вскоре добьется того, что река станет намного чище, а зона, где живут Пит и Тоши и городка Cold Spring, некогда служившая приютом простых американцев, сегодня доступна для проживания только состоятельным гражданам. Таковы парадоксы, считает Пит…

 

Но вернемся в сороковые… После войны Пит Сигер и Ли Хейс возобновили сотрудничество. Они основали газету «People’s Songs», в которой печатали песни протеста; выступали на митингах и забастовках, а в 1948 году Пит участвовал в выборной кампании кандидата в Президенты Генри Уэллеса (Henry Wallace). Кандидат от «левых» потерпел серьезное поражение на выборах, и его крах обернулся катастрофой всего «левого» движения. Газета «People’s Songs» обанкротилась, но Пит не унывал, поскольку в руках у него всегда оставался банджо, а рядом с ним была Тоши… Его следующий этап был связан с группой the Weavers…

Об них мы рассказывали во Втором томе Очерков,[27] но сейчас обойтись без краткого изложения истории Ткачей тоже нельзя – слишком большую роль сыграл в этой группе Пит Сигер.

The Weavers возникли на основе дуэта – Пит Сигер и Ли Хейс. Во второй половине сороковых оба музыканта часто выступали в кафе «Village Vanguard», где после войны собиралось много творческой молодежи. Вскоре из этой среды выделились Фред Хеллерман (Fred Hellerman) и Ронни Гилберт (Ronnie Gilbert)…  Они присоединились к Питу и Ли и стали вместе репетировать. Группа дебютировала поздним вечером 25 декабря 1949 года в клубе «Village Vanguard» и последующие полгода выступала там почти ежедневно. Каждый из участников знал огромное количество песен, что позволяло постоянно обновлять репертуар. В клуб валила публика, на что отреагировали издатели. Летом 1950 года появились первые пластинки the Weavers с песнями «Goodnight, Irene», «Tzena, Tzena, Tzena», «Around the World», «On Top of Old Smokey», которые тотчас стали популярными во всей Америке, а песня Ледбелли «Goodnight, Irene» заняла первое место в американском хит-параде, что вернуло внимание нации к черному фолксингеру, умершему за полгода до того. В 1951 году было организовано турне по тридцати городам США. Тур сопровождался изданиями пластинок, общие тиражи которых исчислялись миллионами… Такого успеха не добивалась ни одна из групп. Но из-за  своих прокоммунистических взглядов the Weavers тотчас попали в поле зрения пресловутой Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (House Un-American Activities Committee, HUAC). Участников группы занесли в черный список, так называемый blacklist, после чего музыкантам было запрещено выступать на общенациональном уровне. Как в свое время и Almanac Singers, им оставалось петь только в небольших клубах и на частных вечеринках… Уже готовые и подписанные контракты на издание пластинок были расторгнуты издателями в одностороннем порядке. Так the Weavers, едва достигшие пика популярности, были вынуждены свернуть свою деятельность…

Вот как об этом вспоминает Пит Сигер:

– Almanac Singers были очень свободной группой. Вуди говорил: «Мы репетируем только на сцене!» Но в 1949 году Ли предложил: «Пит! Давай подумаем о создании другой поющей группы, только, на этот раз, практикующей репетиции». (Смеётся.) И мы нашли замечательную певицу, контральто, действительно великолепную, по имени Ронни Гилберт. Также разыскали очень сильного певца и гитариста – Фреда Хеллермана. У нас получился необычный квартет: альт, два низких баритона – почти басы, а я был, как я себя называл, split tenor – мог петь высоко и выкрикивать. Но я не являлся настоящим тенором, так как мог кричать… Впервые мы собрались в декабре 1949-го… нет – кажется, еще 1948 года! В январе сорок девятого мы уже взяли имя – the Weavers. Но сразу же оказались на грани распада: мы не могли найти работу. «Левое крыло» подверглось атаке… Сенатор Джо МакКарти (Joseph McCarthy) набирал силу…. Помню, я как-то сказал Тоши: «Я хочу петь в группе. Исполнение некоторых песен того требует. Я не могу их петь соло» (Пит поет перекличкой): Oh, when the saints – Oh, when the saints / Go marching in –  Go marching in… – это как игра в теннис, где один не сделает хорошей игры! Так я пошел в один ночной клуб. Там сказали: «Нет, Пит. Нам не надо группы. Я найму только тебя». Менеджер  предложил мне двести долларов в неделю, что в те дни было внушительной суммой. Я спросил: «А ты хотел бы получить целую группу за эти же двести долларов в неделю?» Он засмеялся: «Ну, что ж. Если ты так сам хочешь – давайте!» Я добавил: «А у нас будут бесплатные гамбургеры?» – «Конечно!» Так, за двести долларов в неделю плюс бесплатные гамбургеры мы работали вчетвером. Через пару недель менеджер этого клуба подошел снова…

– А вы помните название этого клуба?

– О да! «Village Vanguard». Это было известное, главным образом, джазовое заведение. Клуб все еще там, на  West Side, седьмая авеню и юг 12-ой улицы…

– В Гринвич Вилледж?

– Мы говорили «Грэныч»… – поправил меня Пит. – Итак, менеджер пришел, увидел, какого размера гамбургеры я готовил, и сказал: «Давайте я вам буду платить двести пятьдесят долларов, но только – никаких бесплатных гамбургеров!» (Громко смеется.)

– А как звали менеджера?

– Макс Гордон (Max Gordon)… Мы выступали там несколько недель… Спустя пять недель нашего пребывания в клубе пришел человек, работавший на крупную компанию звукозаписи. Он загорелся нашей музыкой и договорился с нами о записи пластинки, которая стала самой продаваемой пластинкой 1950  года, – «Goodnight, Irene». Те, кто заправлял «черным списком» недоумевали: «Как это мы позволили этим коммунистам-фолксингерам проскользнуть между нашими пальцами?» – их удивление было таким же сильным, каким и наше собственное. И они принялись нас «подрубать». Только один или два раза мы появились на телевидении – ни разу больше! Мы записали еще несколько хитов, но вскоре и этому был положен конец, так как по всей стране были тысячи сторонников «черного списка»…

– Что за «сторонники»? – спросил я Пита.

– Например, один владелец большой сети супермаркетов написал такое письмо: «На прошлой неделе вы ставили записи the Weavers… Так вот, до тех пор пока вы не перестанете крутить их пластинки, я буду убеждать каждого своего покупателя не смотреть вашу телепередачу!»  Итак, через два года нам уже никто не предлагал хорошей работы и мы взяли, так сказать, академический отпуск – Sabbatical. А Ли шутил, что всё это превращается в «Mondical» и «Tuesdical» – он изобрел эти два слова… (Можно перевести как «выходные, растянувшиеся на понедельник, вторник… т.е. на продолжительный срок» – В.П.) Потом Гарольд Левенталь, который совсем недавно умер, собрал нас всех вместе для воссоединения. На удивление, билеты в Карнеги Холл были полностью раскуплены. И мы вновь стали получать предложения о работе…[28] Корейская война закончилась, и каждый последующий год Америка становилась все свободнее...

 

Когда был я молод и не целован,

То призадумался я, чего лишен.

Нашел себе я девушку, поцеловал её – и сразу же,

О Господи, поцеловал её опять.

 

Припев: О, поцелуи слаще вина,

               О, поцелуи слаще вина.

 

Упрашивал выйти за него и быть любимой женой,

Мол, он счастлив будет всю нашу совместную жизнь.

Умолял и уговаривал, как настоящий мужчина,

            и потом,

О Боже, я дала ему руку свою.

 

Я вкалывал сильно, и моя жена – тоже –

Рука в руке, жизнь достойную создавая, –

С кукурузой в полях и пшеницей в закромах. Я стал,

О Боже, отцом близнецов.

 

Вот уж четверо у нас детишек;

К каждому – по воздыхателю стучится в дверь.

Все женились и вышли замуж, не раздумывая,

            – так я стал,

О, Боже, восьмерым внучатам дедушкой.

 

Нынче старые мы стали и готовы в последний путь.

Размышляем часто мы о том, что случилось

            давным-давно.

Народили полно детишек, испытали невзгоды и боль, но,

О Господи, и теперь повторили бы в точности

            все с начала.[29]

 

Концерт воссоединившихся Weavers в Карнеги Холле,  организованный Гарольдом Левенталем, проходил в канун Рождества 1955 года. В 1957 году Vanguard Records издали этот «живой» альбом (VRS 9010), и он по сей день пользуется популярностью у любителей фолка пятидесятых. Но мне больше по душе сольные альбомы самого Пита,  особенно цикл американских баллад, изданных на Folkways. Они мне ближе, чем приглаженные песни Weavers, о чем я и признался Питу. Конечно, я не стал говорить, что, например, песни Ледбелли или Вуди Гатри, которые Ткачи исполняли под оркестр Гордона Дженкинса (Gordon Jenkins), – невыносимо слушать, когда знаешь оригиналы…

– Но из-под пера Ли Хейса вышли некоторые наши лучшие песни, – вступился за Ткачей Пит Сигер. – Он написал слова для «If I Had a Hammer»… И он сочинил одно замечательное стихотворение, которое я сейчас вам прочту… Не знаю, когда он написал его. Может быть, еще в тридцатых, но мог написать его и в шестидесятые и в семидесятые… Я сказал тогда: «Ли! Это великолепный стих! Можно мне сделать копию?» – «Я написал. Возьми его». Ли был большим пессимистом, он считал, что никогда не сочинит ничего путного. Он писал книги, а потом их терял… Среди его произведений есть несколько прекрасных коротких рассказов, смешных рассказов… Итак, вот этот стих:

 

Если умереть от насилия мне суждено однажды,

То, пожалуйста, считайте это моей последней волей:

Во имя простого здравого смысла

Обращайтесь с моим убийцей, как с больным – но не более…

Как с тем, кто больше, чем я, испытывал нужду;

Как с тем, кто так и не научился жить

              в мире, радости и любви в этой жизни, –

Но поражен был недугом страшным, стал игрушкою в руках

              ненависти и житейских дрязг...

Моя угасшая жизнь все еще, возможно,

              будет иметь хоть какой-нибудь смысл,

Если убийца мой познает эту добрую волю мою… [30]

 

– Невероятно глубокое стихотворение… Мартин Лютер Кинг, думаю, захотел бы услышать его… И Ганди был бы не против его узнать… «Он меня не убивал – так не убивайте и его, скажите ему: я хочу, чтобы он был свободен. Просто считайте, что он болен…» Я помещу этот стих в мою книгу, которая… А вы видели мою книгу, изданную двенадцать лет назад, «Where Have All the Flowers Gone»? – неожиданно обратился Пит.

Я сказал, что знаю о существовании таковой и мечтал бы ее получить из рук автора, после чего Пит Сигер быстро встал из-за стола и ловко взобрался по лестнице в свой кабинет…

Пока Пит Сигер ходил за книгой, я достал из сумки несколько оригинальных альбомов Folkways, которые привез из Москвы, чтобы Пит оставил на них автографы. Пит вернулся со своей книгой, которую подписал заранее, и вручил её мне. Заметив в моих руках десятиинчевую пластинку «Darling Corey», он оживился:

– Это моя самая первая пластинка у Мо!

Теперь было уместно завести речь о Мо Эше и о его сотрудничестве с Питом, наверное, самом масштабном и плодотворном в биографии Мо Эша и Пита Сигера: шутка ли, на Folkways Records были записаны и изданы более шестидесяти(!) лонгплеев Пита Сигера!..

– Мо Эш был очень важной фигурой, он записывал такую музыку, которую не записывал больше никто. Мо рассказывал мне такую историю… В 1939 году ему позвонил отец, Шолом Эш (Solom Asch), знаменитый еврейский писатель: «Мо! Я так понимаю, ты купил аппарат для звукозаписи?» – «Да. Я как раз учусь им пользоваться». – «А он поместится в багажнике автомобиля?» – «Да. Думаю, он туда войдет». – «Отлично! Нам нужно поехать в Принстон, Нью Джерси, 60 миль пути, – и записать там послание доктора Альберта Эйнштейна. А потом мы озвучим его на радио». Послание было таким: «Американские евреи! Не теряйте ни минуты и помогите своим родственникам выбраться из Германии прямо сейчас!» Все так и случилось. После записи, за ужином,  Эйнштейн обратился к Мо: «Что ж, молодой Эш, чем вы зарабатываете себе на жизнь? Вы, наверное, писатель, как ваш отец?» – «Нет. Я зарабатываю установкой систем публичного обращения в отелях – микрофонов, громкоговорителей… Но я заработал деньги на покупку данного аппарата и очень впечатлен его возможностями! Я нашел в Нью-Йорке негритянского фолк-сингера, он, действительно, замечательный, но никто его не записывает, так как, говорят, он коммерчески не перспективен. Его записали для Библиотеки Конгресса, но, чтобы послушать эти песни, я должен отправиться в Вашингтон. Думаю, что эти записи должны быть доступны. И кто-то должен это сделать».

– Мо имел в виду Ледбелли? – спросил я Пита.

– Конечно… И знаете, что сказал на это Эйнштейн? Он произнес: «Вы абсолютно правы! Американцы не ценят собственную культуру. И человеком, который сделает эту работу, будет польский еврей, такой, как вы!» Так Мо Эш записал Ледбелли в 1939 году!

– Потрясающе! Эйнштейн благословил Мо Эша! Один великий еврей благословил другого на то, чтобы тот записал Ледбелли!

– Я однажды спросил Эша: «Сколько пластинок ты продаешь?» – «Сто экземпляров в год». Однако когда была изобретена долгоиграющая пластинка, то Мо, действительно, оказался в бизнесе, потому что такие пластинки можно было дешево пересылать по почте. Тогда возникла  Folkways Records. И тогда я записал ту пластинку, которую вы держите в руках… Это моя первая пластинка, записанная для Мо!

Пит взял кондовый конверт, выполненный в традиционном грубоватом стиле, так что изделие Мо Эша можно увидеть издалека. На коричневом фоне нарисован поющий Пит Сигер с банджо в руках. Автор рисунка – Йорк Кённингхэм (York Cunningham). Его же рисунки сопровождают текст Алана Ломакса в восьмистраничном буклете, прилагающемся к альбому. Алан был редактором издания… Мне показалось, Пит был рад увидеть свою первую пластинку, записанную у Мо Эша, хотя у него, несомненно, есть такой альбом… Взяв фломастер, Пит Сигер надписал в верхнем левом углу конверта, прямо над своим изображением: «This is me, age 28. Pete Seeger» – и, как всегда, пририсовал банджо…

– Мо выпускал практически каждый месяц по новой пластинке в моем исполнении – за десять-пятнадцать лет около шестидесяти дисков… Интересно также и то, что Мо не затратил ни цента на рекламу. Ежегодно проводились разного рода съезды, собрания – то школьных учителей, то Национальной конференции преподавателей музыки, то Ассоциации американских библиотекарей и Американского общества антропологии… Тогда Мо набивал своими пластинками багажник автомашины, брал в аренду стол на очередном собрании. А там – тысяча антропологов или тысяча учителей! Он работал за своим столом. Часто люди удивлялись: «Ба! Не знали, что существуют такие записи!» И вот человек уже вписывает свое имя и адрес в список клиентов Мо Эша, которым он ежегодно рассылал новый каталог компании. Он ежемесячно выпускал новые пластинки!

–  Как же он успевал набирать материал?

– Например, какой-то профессор антропологии возвращается из дальней научной экспедиции, в которой он сделал несколько любопытных записей. Он обращается к Мо: «Мистер Эш! У меня есть пленка со звукозаписями. Мои студенты хотят иметь их копии, но у меня нет времени этим заниматься. Может, вас это как-то заинтересует и вы издадите пластинку? Не думаю, что она будет очень хорошо раскупаться, но некоторые, несомненно, захотят её приобрести…» Мо отвечает: «Я вам перезвоню». Потом Мо консультируется у Гарольда Курлэндера (Harold Courlander) – очень уважаемого антрополога: можно ли доверять предложенному материалу? Гарольд отвечает: «Этот профессор хорошо известен. Что бы он вам ни предложил – все это будет аутентично». Тогда Мо перезванивает профессору: «Рад вам сообщить: мы хотим издать ваши записи. Вот мои стандартные условия, договор, который я заключаю со всеми: вы должны дать мне двадцать минут для стороны А и двадцать минут для  стороны Б и оставить несколько пауз, по нескольку секунд между песнями, – так люди узнают, куда следует опускать иглу проигрывателя, если им нужен третий или пятый треки; вы также должны дать мне пять-десять страниц информации об этой музыке, может, переводы песен и, надеюсь, какие-нибудь картинки; я дам вам сто долларов – это будут все деньги, которые вы от меня получите. Но я могу обещать вам, что, пока я жив, ваши записи никогда не перестанут издаваться. Даже при продаже пяти экземпляров за год. И после моей смерти я постараюсь устроить так, что ваши записи не перестанут издавать никогда».

– Удивительно просто все делалось! – замечаю я с сожалением, что уже не смогу быть подписчиком у Мо Эша.

– Да. Профессор был доволен: «Отлично, мистер Эш!»… Когда Эш скончался, институт Smithsonian был готов заключить такой договор, по которому каждая отдельная пластинка Folkways была бы переиздана. Сначала они переиздавали музыку на кассетах, но кассеты плохо продавались. И сегодня весь этот материал есть уже на компакт-дисках. Мой племянник некоторое время занимал руководящую должность в Smithsonian… Сын моего брата. Он этномузыкологист – Энтони Сигер (Anthony Seeger). Он рассказывал, что и в самом деле что-то продавалось в количестве пяти копий в год… Тем не менее ничто не снималось с производства. Сейчас у Smithsonian кое-какие проблемы… Smithsonian Folkways Record Company должна покрывать свои расходы. Им не надо делать огромные прибыли, но надо окупаться, чтобы остаться в бизнесе… У Smithsonian радикальная репутация. Знаете, почему? Потому что один очень богатый человек был назначен главой Smithsonian – он был интеллектуалом, выходцем из одной из семейств-лидеров с Уолл Стрит…  Он уже покойный. Это было сорок, может, тридцать пять лет назад… Когда он впервые сел за свой стол руководителя, то первым его распоряжением было следующее: «Поверните эту статую на 180 градусов!» – это он о статуе мистера Смитсона (Smithson), чьи деньги являются фундаментом организации. – «Она стоит лицом к моему офису, а теперь пусть повернется лицом ко всей Америке: музей Смитсона выходит к американцам!» До того момента Smithsonian был чем-то вроде музея без какой-либо четкой основной идеи. Итак, они наняли лучших профессионалов. Теперь это один из лучших музеев мира! Туда вошел музей американских индейцев и другие. Но так как это были очень либеральные преобразования, то некоторые люди из Конгресса были шокированы: например, в музее проводились выставки из Кубы, в то время как мы с кубинцами не намеревались даже разговаривать!

        

…Я почувствовал, что в нашей беседе необходима пауза. Во-первых, Пит Сигер немного устал; во-вторых, надо было убрать со стола, помыть посуду и подготовить чаепитие… Последним занялся сам Пит, никого не подпуская к раковине, где скопилось довольно много посуды. В доме есть моечная машина, но, чтобы ее «загрузить», тоже нужно время… Так что Пит занялся всем этим, а я рискнул попросить, чтобы мне показали пластинки. Я, конечно,  догадывался, что они есть, точнее – должны быть. Пит Сигер сразу ответил, что со всеми этими вопросами надо обращаться к Тоши…

Я последовал совету. Тоши подвела меня к небольшой комнатке и показала полки с пластинками… Я обомлел… Полки, примерно по два метра каждая, занимали пространство от пола – до потолка! И все они были плотно заставлены «толстыми» альбомами Folkways Records! Настолько плотно, что вытащить какой-либо из них, да так, чтобы не повредить, – было довольно трудно. Пластинки стояли одна к одной, бессистемно, без защитных пакетов, и было видно, что к ним  не прикасались с того дня, как их сюда поставили… У Пита и Тоши нет проигрывателя, и если они что-то слушают – то на компакт-дисках. Это  значит, что пластинки для них уже давно являются чем-то вроде старых поздравительных открыток или писем, которые  хранятся в какой-нибудь шкатулке и до которых нет никакого дела, но которые всё равно дороги… Пластинки дороги вдвойне, и особенно они дороги Тоши. С каждой связана какая-то история, и, потом, ведь почти на каждой пластинке записан голос её мужа – её дорогого Пита!

На то, чтобы внимательно осмотреть пластинки, ушел бы не один день, в то время как у меня было не больше получаса. К тому же я находился под впечатлением от разговора. Словом, я успел лишь  «перелистать» альбомы, большинство из которых я видел в первый и, не исключено, что в последний раз…

Здесь и самые первые, десятиинчевые, пластинки Пита, которые были записаны Мо Эшем, – «Darling Corey» (FP-3), «Lonesome Valley» (FP-10), «A Pete Seeger Sampler» (FP-43), «Goofing-Off Suite» (FP-45), «American Folk Song for Children» (FP-701), «Birds, Beasts, Bugs and Little Fishes» (FP-710), «Folk Songs of Four Continents» (FP-911), «Songs to Grow On», vol.2 и vol.3 (FC-7020, 7027  – была ли первая часть – не знаю)… Эти альбомы записаны и изданы в самом начале пятидесятых. «Darling Corey» издана еще в 1950 году! Все перечисленные пластинки переизданы в 1954 году, и некоторые из этих переизданных также стоят на полке… В 1954 году вышли два десятиинчевых альбома «Frontier Ballads», Vol.1 and Vol.2 – (FA-2175, FA-2176) и альбом германских народных песен – «German Folk Song» (FW-6843); они также здесь, на полке… Обнаружил я и два альбома, изданные Мо Эшем на лэйбле Stinson в 1953 году, – «Lincoln Brigade» (SLP-52) и    «A Pete Seeger Concert» (SLP-57). В 1955 году у Пита вышла пластинка «Bantu Choral Folk Songs» (FW-6912) и с этого же года стали выходить полноценные лонгплеи – LP. Среди них «How to Play the Five String Banjo» (FQ-8303) – инструкция начинающим банджоистам – и «The Folksinger’s Guitar Guide» (FI-8354) – такая же инструкция  фолксингерам-гитаристам… Последний альбом показывает, что Пит Сигер владеет гитарой совсем неплохо и так же умело он обучает: демонстрирует разные настройки, так что пластинки являются своеобразным учебником… В 1956 году были изданы – «Traditional Christmas Carols» (FA-2311), «With Voices Together We Sing» (FA-2452), «Love Songs for Friends and Foes» (FA-2453) и сборник рабочих песен – «American Industrial Ballads» (FH-5251)… Но вот стоят альбомы, на мой взгляд, лучшие у Пита Сигера, – они записаны и изданы в 1957-1958 годах – «American Favorite Ballads», vol.1, vol.2, vol.3 (FA-2320, FA-2321, FA-2322). Продолжение этой серии последовало в 1961 и в 1962 годах, когда вышли четвертая (FA-2323) и пятая её части (FA-2445). Таким образом, серия «American Favorite Ballads» состоит из пяти пластинок… Кроме этих альбомов, в пятидесятые годы у Пита Сигера вышли еще несколько лонгплеев – «Peter Seeger and Sonny Terry» (FA-2412) – «живой» альбом, записанный 27 декабря 1957 года в Карнеги Холле; первая часть альбома «Gazette» (FA-2501) – вторая часть будет издана в 1962 году (FA-2502); «Hootenanny Tonight» (FN-2511) и еще одна «хутенанни», то есть «живая» запись, – «Sing Out!» (FN-2513); «Songs of Struggle and Protest, 1930-1950» (FH-5233); «Sleep Time: Songs and Stories by Pete Seeger» (FC-7525); «Song and Play Time with Pete Seeger» (FC-7526); «Folk Songs For Young People» (FC-7532); «Nonesuch» (FA-2439), записанная вместе с Фрэнком Хэмилтоном (Frank Hamilton)…

В шестидесятые годы Мо Эш издавал Пита Сигера с такой же частотой, как и в пятидесятые. Были изданы два альбома «Highlight of Pete Seeger at the Village Gate», на которых Пит играет вместе с блюзменами Мемфисом Слимом (Memphis Slim) и Вилли Диксоном (Willie Dixon) – (FA-2450, FA-2451), а также альбомы – «The Rainbow Quest» (1960, FA-2454); «Indian Summer» (1960, FS-3851), записанный с Майком Сигером; «Champlain Valley Songs» (1960, FH-5210); «Sing Out With Pete!» (1961б FA-2455), которым Пит гордится особенно; «Songs of the Spanish Civil War», vol.1 (1961, FH-5436); «American Game and Activity Songs for Children» (1962, FC-7674); «12-String Guitar As Played by Leadbelly» (1962, FI-8371)… В 1963 году Мо Эш издал песни протеста в исполнении Пита Сигера на отдельном лэйбле – Broadside (B-302). В альбом вошли песни молодых тогда фолксингеров Тома Пакстона, Боба Дилана, Фила Окса и самого Пита, который в то время уже был патриархом фолк-движения… Я перечислил только те альбомы, которые выпускал Мо Эш, но с началом шестидесятых Пита Сигера активно издавали Columbia, Capitol, Phillips, Verve/Folkways и другие фирмы грамзаписи, так что дискография Пита Сигера – необозрима. Издавали Пита и в семидесятых, и в восьмидесятых и продолжают издавать в наши дни, но перечисленных альбомов достаточно, чтобы составить представление о выдающемся фолксингере Америки…[31]

Кроме самого Пита Сигера, на полках в каморке у Тоши стоят бесценные альбомы Ледбелли, изданные на Folkways и Stinson; наверное, весь Вуди Гатри(!); несколько пластинок Сонни Терри и Брауни МакГи, Мемфиса Слима и Вилли Диксона, Биг Билла Брунзи, все альбомы the New Lost City Ramblers; но больше всего я был рад видеть на полке альбом Элизабет Коттен «Folksongs and Instrumentals» (FG-3526)… Знаменитая «Либба» в сороковых годах была работницей в доме Чарльза Сигера, так что Пит, бывая у отца, учился у неё игре на гитаре и банджо, разучивал её песни, которые были сочинены еще в начале XX века, а самую знаменитую песню – «Freight Train» – Пит Сигер любит петь до сих пор… А наибольшее удивление вызвала невесть как оказавшаяся в собрании Пита Сигера пластинка «Jack Orion» (1966), героя моих предыдущих очерков – шотландского фолксингера Берта Дженша.

…Когда Пит подошел посмотреть, как я «роюсь» в его пластинках, в моих руках был его совместный альбом с великим блюзменом Биг Биллом Брунзи. Мне известно, что Пит Сигер был с ним дружен, они не раз выступали в одном концерте, Пит приглашал Брунзи на свои передачи. Также мне известно, что одна из последних и, быть может, наиболее удачных киносъемок Биг Билла Брунзи, где блюзмен сидит на крыльце в летний солнечный день и весело поет, аккомпанируя на гитаре, – сделана Питом Сигером. Поэтому, стоя на табуретке, под потолком, я спросил о Брунзи.

– О Биг Билле Брунзи следует спрашивать Стадса Теркеля. Он его друг… Ему больше девяноста, но его ум яснее, чем мой…

– Он в Чикаго, – показал я свою осведомленность Питу, и добавил, что Стадс был недавно в Нью-Йорке, был готов со мной встретиться, но   уехал по срочным делам… Так что он меня не дождался, но передал через Кэтрин ванден Хювел свою новую книгу «And They All Sang»,[32] с надписью, которую мы пока никак не можем разобрать – такой у Стадса почерк…

– Да. У него про многое написано…

– Но, все-таки о Брунзи, ведь это вы снимали его в одном из летних лагерей, близ Чикаго? – допытывался я, желая хоть что-нибудь узнать о Брунзи из «первоисточника».

– Это не близко: восемьдесят или сто миль – в сторону от Чикаго… Это замечательный, небольшой лагерь, который существует и в наши дни: Circle Pines Camp. В Западном Мичигане. Я был там где-то в конце пятидесятых. Билл тогда сказал: «Вижу, Пит, что у тебя есть с собой камера… Ты, лучше, сними меня сегодня, потому что завтра я ложусь под скальпель…» И больше он никогда не пел. У него был рак горла. Он умер год спустя. Билл говорил часто: «Я родом из Миссисипи… Но я рад находиться оттуда подальше…»

        

…Мы пили чай, а я пытал Пита Сигера вопросами. На этот раз о молодом поколении Гринвич Вилледж: Фреде Ниле (Fred Neil), Дэйве ван Ронке, Эрике фон Шмидте (Eric von Schmidt), Бобе Дилане… Но Пит, опережая вопросы, сказал нечто гораздо более важное.

– Сначала, думаю, надо осознать следующее. У нас, в Соединенных Штатах, имел место феномен: люди здесь собирали старые песни в XIX и даже в XVIII веках; они их записывали – все ноты, все слова; потом сохраняли эти песни в своих библиотеках, говоря: «О! Этого мы никогда больше не услышим, но, по крайней мере, будем иметь эти песни в своей библиотеке». А произошло в этой стране все по-другому: «Эй! Мы хотим петь эти песни и сочинять новые по образу и подобию  старых!» Такого не было ни в Германии, ни в России, ни в Китае, ни в других странах. Но в этой сумасшедшей, перемешанной стране, где люди редко упоминают о своем прошлом, они могли запросто сказать: «О, это хорошая песня. Давайте ее споем!» Где-нибудь в другой стране на это ответили бы: «О нет! Вы не должны петь ее, потому что не сможете добиться полной аутентичности!» (Смеется.)

 

…Пит Сигер смеётся, но не в его ли словах разгадка вопроса: почему в Америке фолксингеров несоизмеримо больше, чем на Британских островах? 

Действительно, отношение англичан, ирландцев и шотландцев к своему фольклору было трепетным, фольклор почитался ими как нечто священное и неприкосновенное. К народной песне там относились бережно и на её радикальные трансформации не решались. Невозможно представить, чтобы Джинни Робертсон (Jeannie Robertson),[33] Шеймус Эннис (Seamus Ennis), Боб Коппер или его брат Рон (Bob and Ron Copper’s)[34] или кто-либо из представителей старшего поколения переделывал бы народные песни и баллады на свой лад, тем более – актуализировал их на потребу дня. Да и герои Британского Фолк-Возрождения шестидесятых, такие как Ширли Коллинз, Мартин Карти, Робин Вильямсон (Robin Williamson), Энн Бриггс (Anne Briggs), Норма Ватерсон (Norma Waterson), Питер Беллами (Peter Bellamy),[35] вряд ли могли когда-нибудь перейти на «ты» с фольклором и сказать о понравившейся народной песне – «Эй! Мы хотим  сочинять новую песню по образу и подобию старой!» Еще труднее представить, чтобы кто-нибудь из представителей так называемой «Молодой традиции» (Young Tradition) высказался в духе Боба Дилана – «…если я хочу сочинять народные песни, требуется какой-то новый шаблон…»[36] Согласитесь, сама фраза – «Хочу сочинять народные песни!» – странная, даже парадоксальная, но она точно отражает представление американских фолксингеров о народной песне и демонстрирует их отношение к ней… Иной подход был на Британских островах. Там старым песням они давали новую жизнь именно тем, что старались сохранять их неприкосновенными. Оттого в героях у Ширли Коллинз была Джин Ритчи, хранившая  старые традиции английских песен и баллад, а не Пит Сигер и  Weavers, насочинявшие на традиционные мелодии десяток актуальных песен. Оттого и Боб Дилан появился в Гринвич Вилледж, а не в Лондоне (хотя влияние Сохо на Дилана преуменьшать нельзя). Он умело и своевременно препарировал традиционные мелодии и, как достойный ученик Вуди Гатри, считал народной песней не ту, что сочинил когда-то какой-то абстрактный «народ», а ту, что люди поют сегодня, сейчас, и если эти люди поют твою песню, то ты –  фолксингер, ты – народный певец: не оттого народный, что поешь фольклор, а оттого, что сами песни твои стали  народными, популярными (от слова populous)… Конечно, Мартин Карти, Берт Дженш или Питер Беллами сочиняли песни, но, в основном, они аранжировали (или придумывали) музыку на слова какой-нибудь старинной песни или баллады, которые находили в библиотеке или заимствовали их у старых певцов, таких как Джордж Мэйнард, Гэрри Кокс, Дэйви Стюарт (Davey Stewart), семейство МакПик и так далее, – но чтобы ими была взята старинная мелодия и на неё был сочинён гимн профсоюзам, строящейся плотине или чему-то подобному – такое в Британии, возможно, случалось, но чтобы это стало популярным – не знаю. Можно вспомнить замечательную песню Эвана МакКолла (Ewan McColl) «The Shoals of Herring», но и она не посвящена социальной борьбе… Сказанное не означает, что новое поколение англичан, шотландцев или ирландцев не нуждалось в новых, обращенных к нему, словах. Нуждалось! Оттого в свое время проявился интерес нового поколения, например, к Берту Дженшу и таким его песням, как «Needle of Death»; оттого и  популярность Боба Дилана на Британских островах едва ли не большая, чем в Америке; отсюда и тщетные ожидания своего «Дилана», признания такового в Доноване Литче или в ком-то еще…

Я не даю оценок, не говорю о том, что хорошо, а что плохо, но лишь обращаю внимание на то, что сказал об Америке Пит Сигер: «…в этой сумасшедшей перемешанной стране, где люди редко упоминают о своем прошлом, – они могли запросто сказать:  “О, это хорошая песня. Давайте ее споем!”»  Он отметил, что в Америке не считалось чем-то зазорным трансформировать понравившуюся традиционную песню на свой лад, то есть актуализировать ее: вспомним, как Вуди Гатри сочинял по нескольку песен в неделю, или даже в день, взяв за основу какую-нибудь народную мелодию. То же касается и фольклора черной Америки: сонгстеры и блюзмены могли исполнять десятки песен на одну и ту же мелодию… Словом, эта практика прижилась в Америке, затем её подхватили фолксингеры нового поколения – фолксингеры шестидесятых, которые уяснили еще и то, что копирайт, то есть узаконенные права собственника, можно присвоить только  собственной песне, а права – это еще и деньги, так как за вашу песню, исполненную кем-то другим, идут отчисления в ваш карман, а это, как показало время, не худший стимул для творчества… Повторю – речь не о том, где было лучше и где правильнее относились к фольклору – в Америке или в Англии: в конце концов, и те и другие принадлежат к одной англоязычной культуре, а что до сохранения фольклора, то по его сохранению и популяризации нет аксиом, и вернее всех выразился шотландец Рори МакИвен (Rory McEwen), слова которого не лишне привести еще раз: «Народная музыка – хитра и неуловима: попробуйте соблюсти в точности, – и вы её погубите; сделайте модной, – и вы также погубите её»[37]

 

Но сейчас все свои глубокомысленные размышления – в сторону. Нужно  «вытащить» Пита Сигера на разговор о новом поколении фолксингеров, которые пришли на фолк-сцену в самом  начале шестидесятых… После того как умер Ледбелли и из-за страшной болезни сошел со сцены Вуди Гатри, главной фигурой Фолк-Возрождения в Америке стал Пит Сигер, еще совсем молодой. Конечно, оставалась еще плеяда его поколения, такие как Бурль Айвс, Оскар Брэнд (Oscar Brand), Рэмблин Джек Эллиот, Джин Ритчи… Но молодое послевоенное поколение все больше нуждалось в иных ритмах, а главное – в новых словах. Неожиданно открывшийся ритм-энд-блюз и музыка афро-американцев показали молодому белому поколению целый пласт культуры, о которой они даже не подозревали… Начали издавать пластинки традиционной музыки черных – госпел, спиричуэлсы, блюзы. Возникли имена, которые уже были когда-то известными, но которых теперь никто не знал, – тот же Биг Билл Брунзи… Настало время фолк-фестивалей в Ньюпорте… И Пит Сигер стоял в центре этого движения. При случае, посмотрите кинохронику ньюпортских фестивалей начала шестидесятых – там Пит уже в окружении молодой поросли фолксингеров, таких как Джоан Баэз, Боб Дилан, Фил Окс… Пит Сигер уже тогда был патриархом… Так что я приготовился задавать ему вопросы уже о Фолк-Возрождении шестидесятых и о новом поколении…

        

…Пит Сигер – неизменный участник фолк-фестивалей в Ньюпорте с 1959 года, то есть с самого начала их проведения. Он же был одним из организаторов. Но Пит обеспечивал и нечто большее, чем просто мероприятие, – он создавал то, что называется духом фестиваля. И среди основных принципов устроителей фестивалей –  соединение на одной сцене фолксингеров разных поколений. В 1959 году, наряду с Джоном Джекобом Найлсом (John Jacob Niles), Джин Ритчи, Эрлом Скраггсом (Earl Scruggs), Эдом МакКурди (Ed McCurdy), Оскаром Брэндом, Синтией Гудинг (Cynthia Gooding) и другими ветеранами фолк-движения, выступали Одетта (Odetta), блистательные виртуозы the New Lost City Ramblers, белая исполнительница блюзов Барбара Дэйн (Barbara Dane) и совсем юная Джоан Баэз, ставшая главным открытием фолк-фестиваля 1959 года. Предположу большее – Джоан Баэз открыла новую страницу в фолк-движении Америки: с нею на фолк-сцену Америки пришло новое поколение, и это поколение принесло новые идеи и… новые времена. На том памятном фестивале выступали и давние друзья Пита Сигера – Сонни Терри и Брауни МакГи. Они спели и сыграли блюз, а также напомнили участникам фестиваля о Ледбелли, исполнив знаменитую «Pick a Bale Of Cotton».  

В 1960 году на сцене фестиваля были черные блюзмены – Джон Ли Хукер (John Lee Hooker) и Мадди Уотерс (Muddy Waters) со своей неподражаемой группой. И если Мадди  представлял ставшее популярным ритм-энд-блюзовое направление черного фольклора, то Джон Ли Хукер, со своими «Hobo Blues», «Maudie» и «Tupolo (Blackwater Blues)», принес в Ньюпорт самый настоящий черный фольклор, с берегов Миссисипи. И новое белое поколение, которое внимательно слушало фестиваль – воочию и на пластинках, – увидело, что в их стране, в их Америке, существует неведомая им, но настоящая и могучая культура, которую необходимо знать… На фестивалях 1963 и 1964 годов (в 1962 году фестиваль не проводился) на сцене, рядом с Питом Сигером, уже было новое поколение исполнителей песен протеста – Фил Окс, Том Пакстон, Питер ЛаФарж; уже пели свои песни замечательные фолк-сингерши – Баффи Сэнт-Мэри (Buffy Sainte-Marie), Джуди Родерик (Judy Roderick) и Джуди Коллинз и уже стояли вместе Джоан Баэз и Боб Дилан… Тогда публика впервые увидела великих черных блюзменов, героев Фолк-Возрождения двадцатых, – Миссисипи Джона Хёрта (Mississippi John Hurt), Реверенда Гэри Дэвиса (Reverend Gary Davis), Слипи Джона Эстеса (Sleepy John Estes), Букку Уайта, Скипа Джеймса… Увидели и услышали тех, кого еще никто никогда не видел, но тоже великих – Миссисипи Фреда МакДауэлла и Роберта Пита Уильямса…      А рядом с черными блюзменами уже пробовали свои силы молодые белые блюзмены из Гринвич Вилледж – Дэйв ван Ронк, Джон Хэммонд-младший (John Hammond Jr.), Джон Корнер, Дэйв Рэй и Тони Гловер… Так каждый год фестиваль открывал все новые и новые имена и, что не менее важно, не давал уйти в небытие именам старым. А в центре всего (в прямом и переносном смысле) стоял музыкант, который сейчас сидит напротив меня и пьет чай с нашим русским клубничным вареньем…  

 

 

И этот долговязый певец-банджоист, о котором Алан Ломакс говорил, что он и сам похож на банджо, оберегал фестиваль в Ньюпорте, как родное детище, не позволяя туда вторгнуться второсортной электрической попсе и набиравшему силу року. После пресловутого британского вторжения (British Invasion) чистым островкам фольклора уже не оставалось места… Радио и телеэфир заполнялся иными звуками и иными ритмами, по-другому звучали и голоса, по-другому стали звучать и инструменты, изменилось все… Пит Сигер и вся старая гвардия фолк-музыкантов в одно мгновение очутились на необитаемом острове, но не на том, куда еще не ступала нога человека, а на другом – откуда все ушли… Вот отчего произошел его протест на Ньюпортском фестивале 1965 года, когда возник конфуз с электронным выступлением Боба Дилана… Конфуз, но не конфликт, который был раздут до невероятных размеров и о котором до сих пор идут кривотолки и споры. Этот конфликт занимает солидную часть только что вышедшего документального фильма о Бобе Дилане – «No Direction Home». И в центре этого, ставшего историческим, противостояния – вновь Пит Сигер…

Что же было в Ньюпорте? Действительно ли Пит Сигер, увидев Боба Дилана с электрогитарой,  пробивался к сцене с топором, чтобы перерубить кабели и остановить, как ему казалось, надвинувшееся безумие… Ничего подобного не было. Да и сам Боб Дилан, в документальном фильме Мартина Скорцезе (Martin Scorsese), говорит, что Пит Сигер на подобное не способен… Была какофония, устроенная Диланом, Майклом Блумфилдом (Michael Bloomfield) и их коллегами по the Paul Butterfield Blues Band, которые, не отрепетировав и, главное, не настроив должным образом микрофоны, предназначенные для акустического звучания, вышли на сцену и начали выступление, да так, что никому ничего не было слышно… И главное, не было слышно самого Дилана, который к 1965 году стал звездой и был главной фигурой фестиваля. То есть не было слышно того, ради чего приехали на фестиваль сотни или даже тысячи поклонников… Они-то и подняли шум, относящийся в основном даже не к музыкантам, а к звукоинженеру, так что ведущий – Питер Ярроу (Peter Yarrow) – оказался между музыкантами и бушующей толпой… Там, кстати, были и возгласы одобрения по поводу случившегося, но в общей суете все воспринималось как негодование… Вряд ли Пита Сигера и других «негодующих» могла удивить электрогитара: еще пять лет назад Мадди Уотерс выступал в Ньюпорте с электрической гитарой и никого не расстроил: там была музыка, здесь – бестолковая какофония… Её-то и пытались остановить… Но скандал был нужен. После этого Боб Дилан обрел ореол мученика за рок-музыку и рок-культуру вообще, а Пит Сигер – славу старого ворчуна, борца с новыми веяниями, не могущего понять то, что весь мир уже давно понял… Так, наверное, в истории и останется. Потому что с «мнением народным» бороться тщетно…

Я уже спрашивал Пита, по телефону, действительно ли он пробирался с топором к сцене, чтобы перерубить электрический кабель? На что он только смеялся: мол, вот и в Москве так думают… Но он все же признался, что если бы такой топор у него в тот момент оказался под рукой, то ей-богу – перерубил бы…

И действительно, как было бы славно, если бы во время концерта наш Пит Сигер, отставив банджо, бросился защищать фолк-музыку с топором в руках, как бросался защищать честь Дульсинеи Табосской рыцарь без страха и упрека Дон Кихот Ламанчский! Как было бы славно, если бы он, Пит Сигер, все-таки этот кабель перерубил, и после ослепительно яркой вспышки, которая бы обнажила худое высокое тело с топором, в Ньюпорте наступила бы полная тишина… после которой пристыженный Боб Дилан вышел бы с акустической гитарой и, как в старые добрые времена, тихо спел одну из своих замечательных песен!

Кстати, на фестивале так и случилось: Боб Дилан отложил электрогитару, вышел к публике и спел под акустическую гитару свою песню, и спел отлично, несравнимо качественнее, чем то, что они делали на пару с Майклом Блумфилдом, несомненно, талантливым белым блюзовым гитаристом… И документальный фильм Мартина Скорцезе лучшим образом показывает всю эту ситуацию, о которой ходило и продолжает ходить столько сплетен…

Темы Фестиваля в разговоре с Питом Сигером я не касался, только спросил, как он воспринял фильм о Дилане, премьера которого состоялась за неделю или за две до нашей встречи, причем, в прайм тайм, то есть в самое удобное время, и смотрела его чуть ли не вся Америка… Хотя Пит представлен в фильме довольно много, сам он картины не видел и, боюсь, не увидит, даже если сам Боб Дилан или кто-либо еще пришлет видео-диск…

Еще спросил я Пита, не сохранилась ли клетчатая рубаха, в которой он выступал в Москве в середине шестидесятых… Побывавшие на его выступлении в Концертном зале им.Чайковского рассказывали мне, что Пит Сигер был в клетчатой рубашке… Вместо ответа Пит скрылся в соседней комнате и вскоре вышел с почти новой рубахой в красную клетку.

– Вот рубаха, в которой я сейчас выступаю, – произнес Пит и повесил рубаху на спинку стула.

– А где же «московская», что стало с ней? – допытывался я, но Тоши сказала, что от той уже и следа не осталось, а эта, что вынес сейчас Пит, вовсе не его, а внука, который дал деду «поносить»…

Тогда я спросил Пита, где его знаменитый банджо, так как висящий на стене, – явно не тот, на котором обычно он играет…

Как и в случае с рубашкой, Пит Сигер молча исчез и вернулся с чехлом, внутри которого угадывался его знаменитый инструмент.

– Что за банджо и где вы его приобрели? – немедленно поинтересовался я.

– У-у… Это замечательный банджо, – ответил Пит, извлекая из матерчатого чехла свой длинношейный инструмент. – Круглая часть  сделана компанией VEGA (ВИГА). А гриф, такой длинный, я вырезал  собственноручно… Это было… Около пятидесяти лет назад! Я выстрогал его из очень-очень плотной, твёрдой древесины особого дерева под названием Лигнум Вайтэй (Lignum Vitae). (В обоих словах ударение на первый слог – В.П.). Это дерево произрастает в Центральной Америке и используется только для особенных целей, когда требуется очень твердая древесина. Она содержит в себе большое количество натуральных масел. Лигнум – название природного пластика, который входит в состав древесины. Например, много лигнума содержится в дубе… Но Лигнум Вайтэй просто наполнен им. Второе слово – «Вайтэй» – означает «живой». Получается – дерево живое. Это очень редкое дерево. Я потратил большие деньги на приобретение его одного маленького кусочка… Думаю, заплатил около сорока долларов... Это еще в те времена!.. Затем нашел человека со станком, чтобы вырезать основу для грифа. А потом закрепил заготовку на своем верстаке и закруглил ее. Затем один специалист помогал мне накладывать ладовые порожки…

 

 

Пока Пит рассказывал о своем банджо, я уже пытался на нем играть… Это был первый банджо, который я вообще держал в руках. И вот им сразу оказался банджо Пита Сигера!  

– А что это за надпись на дэке? Нечто наподобие надписи на гитаре Вуди Гатри, – обратил я внимание на надпись, которую уже видел неоднократно на фотографиях Пита Сигера.

– Я сделал эту надпись вскоре после смерти Вуди. Он прошел всю Вторую мировую с такими словами на своей гитаре: «Эта машина убивает фашистов!» Таким образом он подчеркивал роль своей гитары в борьбе с Гитлером. После окончания войны Вуди сохранял эту надпись. Его много раз спрашивали: «Вуди! Гитлер – мертв, Муссолини – мертв, – почему ты не уберёшь эту надпись?» Ответ Вуди был следующим: «Фашизм проявляется каждый раз, когда богатые используют выборы, чтобы с их помощью остаться у власти»… Когда Вуди умер, я задумал написать нечто похожее и на своем банджо. И вот вы видите слова: «This Machine Surrounds Hate…» (Эта машина окружает Ненависть...) – так полководец командует в битве: «Окружаем врага!» – и далее: «… and Forces It to Surrender!» (…и принуждает ее капитулировать!). Музыка моего банджо берет в окружение Ненависть… «Surround» и «Surrender» – что очень интересно – очень похожие слова, но означают совершенно разное… «Surrounding» – вы стягиваетесь вокруг кого-то кольцом, чтобы окружить. Тогда тот, кто окружен, например армия, вынужден сдаться – «to Surrender». Скажу вам, что в то время Мартин Лютер Кинг начинал свою кампанию за гражданские права чернокожих людей. И он сделал великое дело, не сдавшись в плен ненависти. Он говорил: «Ненависть только порождает больше насилия»…

Я передал банджо Питу Сигеру, а сам снял со стены старую гитару… Пит тотчас завел разговор о ней.

– Около восьми веков назад цыгане из Азии привезли гитару в Испанию. Первоначально она имела форму груши. Но потом каким-то чудесным образом приняла знакомые нам очертания. Затем испанцы привезли гитару в Мексику, а оттуда она попала в США, через Техас и Калифорнию. Теперь у нас тоже есть гитара, а у гитары – есть мы… На юге чернокожие музыканты создавали свой стиль игры, который сегодня широко распространен по всему миру: это когда большой палец «держит» ровный ритм, в то время как несколько синкопированную тему исполняют другие пальцы правой руки, преимущественно указательный и средний... Это великолепный аккомпанементный стиль для народных песен и регтаймов. Они называли этот стиль «Travis Picking» – по имени Мерла Трэвиса (Merle Travis), повлиявшего своим творчеством на многих музыкантов.

– А какова история вот этой гитары? – спросил я Пита и одновременно попытался настроить его старую гитару.

– Эта гитара была сделана одним испанским беженцем. После гражданской войны в Испании, он основал где-то в Квинсе компанию по производству гитар. И делал очень хорошие гитары… И около пятидесяти пяти лет назад… О Боже! – Нет, почти шестьдесят лет назад! – я выступал в маленьком отеле на той стороне реки… Одна леди спросила меня: «У вас есть гитара?» Я ответил, что нет. А она: «Что ж, у меня есть гитара… Я знаю, что никогда не буду играть на ней… И я хотела бы вам ее отдать». И она вынесла мне эту гитару: «Это не дорогая гитара. Пожалуйста, возьмите ее себе». Даму звали Френсис…[38] Эта гитара улучшается с каждым десятилетием… Я знавал одного струнного басиста… Его бас украли. И через год он все еще подыскивал замену. Тогда я спросил его: «Почему ты никак не купишь инструмент?» – «Ну, если у тебя есть на примете бас, по крайней мере, столетнего возраста…» – услышал я в ответ. (Смеется.)

– А вы сами как научились играть на гитаре, – спросил я, зная, что Пит совсем неплохо владеет гитарой.

– Однажды, кажется, когда возвращался от Вуди из Пэмпы, я неудачно взобрался на товарняк… Вуди меня научил, как проехать бесплатно… И сломал свой банджо. А надо было выступать, чтобы как-то заработать… На первой же остановке зашел в лавку и купил самый дешевый инструмент – гитару за пять долларов. Тогда я научился кое-как на ней играть. Когда появились деньги,  вновь вернулся к банджо…

«Да, Вуди научит!» – подумал я, представив, как долговязый Пит взбирается на крышу товарняка… Я уже приготовился задавать ему новые вопросы, как во входную дверь постучали…

– О! Посмотрите-ка, кто к нам пришел: двое моих друзей-музыкантов… Познакомьтесь…

Друзьями Пита оказались две молодые женщины – Пэт Хамфрис (Pat Humphries) и Сэнди O (Sandy O), – составляющие дуэт под названием Emma’s Revolution. Они были участницами только что закончившегося фестиваля и по его окончании заехали в гости к Питу Сигеру. Дуэт Emma’s Revolution, конечно же, поет политические песни, поэтому первым делом нам были подарены черные футболки с надписью «Peace, Salaam, Shalom»…

        

…Признаюсь, я не люблю призывы к миру, счастью, дружбе и прочим добродетелям, от кого бы они ни исходили. Почему? Потому что эти призывы долгое время исходили от меня самого, когда я ходил сначала под октябрятскими и пионерскими, потом под комсомольскими, а затем и под партийными лозунгами. Оттого у меня в крови патологическая неприязнь (и недоверие) ко всякому, кто провозглашает «мир», «свободу», «равенство», «братство»… И не потому, что не верю в торжество этих несомненных добродетелей, а потому что не верю (да никогда всерьез и не верил) в искренность тех, кто их провозглашает… Ни Пит Сигер, ни его друзья здесь, конечно, ни при чем. Виной всему та система, в которой я прожил большую часть своей жизни, та система, которую не на шутку любил и приветствовал Пит Сигер, но который сам, к счастью, в ней никогда не жил и, я думаю, мало о ней знал… Как сейчас выясняется, в той системе жить было удобнее и уютнее миллионам моих соотечественников, возможно даже большинству, – они-то и жалеют о крахе СССР…    

Я не отношусь к ним ни при каких обстоятельствах, хотя бы потому, что не смог бы писать об англо-американском Фолк-Возрождении… Но Пит Сигер жил в иной стране, в иной среде и боролся за лучшие идеалы часто под теми же лозунгами, которые вбрасывались и нам, но не жизнью, а партийными съездами… Борьба за мир в Америке, воюющей с Кореей или Вьетнамом, – совсем иное дело, чем «борьба» за мир у нас, в Советском Союзе, где активисты агитпропа по указанию свыше, время от времени устраивали «стихийные митинги»… Ну да бог с ней, с нашей «борьбой», о которой уже мой сын ничего не знает. А последующее поколение, думаю, и вовсе избавится от тех комплексов недоверия, которыми страдаю я, и, быть может, они будут смотреть на мир более чистыми глазами и жить с более открытым сердцем и никогда не упрекнут какого-нибудь очередного донкихота в тщетности его поступков или, что гораздо хуже, – не обвинят его в дураковатости…

 

…Но вот уже Пит Сигер показывает своим друзьям книги, которые привез я. Мои книги. И одна из них написана в Пушкинских Горах… Пит, услыхав имя Пушкина, тотчас рассказывает об Александре Сергеевиче, под собственный аккомпанемент на банджо.

– Однажды из Африки отправилась делегация в Россию… К царю Петру Первому… И среди них был, я думаю, совсем молодой юноша, который желал побывать в России… Думает: «Интересно, что это за страна такая?..» Вот они плывут через Балтику в Санкт Петербург – группа людей, которые открыли в России посольство Эфиопии… И вот этот паренёк остался в России, вырос, женился… И его внучка стала матерью Пушкина…

Все выражают изумление, но больше всех я, потому что необыкновенный рассказ Пита на фоне переборов на банджо слушается захватывающе. Не знал, что вблизи банджо звучить столь фантастически! Пит словно прочитал мои мысли:

–  Думаю, банджо лучше звучит, если перебирать отдельные, одиночные струны… Я часто использую такие трехструнные переборы. (Пит исполняет волшебную тему, переходящую в песню.)

 

Там, в Алабаме, в 1955-ом –

Почти все, кто собрался здесь сегодня, тогда не родились еще –

Молодой проповедник-баптист возглавил бойкот автобусам,

Он людей повел к совершенно новому дню –

            без единого выстрела.

 

Припев: Не говори, что это невозможно сделать, –

                 Борьба только началась!

                 Учись у доктора Кинга:

                 Ты тоже можешь научиться петь –

                 Так брось же оружие!..

 

…Мы пели об Алабаме в 1955-ом…

Но с 11-го сентября мы задаемся вопросом:

            выживет ли этот мир?

Мир усвоил урок доктора Кинга:

Мы можем выжить, мы сможем, мы выживем!

И мы поем –

                      Припев. [39]

 

Видя, что Пит Сигер вошел в форму и готов петь, я решился попросить его спеть одну из самых великих его песен – «Where Have All The Flowers Gone»?

– Мой голос уже не тот… – говорит Пит. – Я сыграю, но другие пусть помогут мне…

Пит имеет в виду, конечно, своих друзей из дуэта Emma’s Revolution. Пэт и Сэнди соглашаются, после чего Пит дает указания по настройке (сходятся на “G”) и, прежде чем начать петь, рассказывает нам историю ее написания…

– … Когда я написал эту песню, в ней было только три куплета. Так она и была записана для Folkways Records в 1956 году в числе некоторых других коротких песен.[40] Спустя год я перестал ее исполнять, посчитав за еще одну не очень удачную музыкальную попытку. Но Джо Хикерсон (Joe Hickerson), лидер клуба фолк-песни в Oberlin College, подобрал её, добавив еще два куплета. Он работал преподавателем музыки в летнем лагере «Woodland» в Catskills, недалеко отсюда, через реку. Детям песня понравилась, они придумывали все новые и новые шутливые куплеты: «Where have all the counselors gone? – Broken curfew every one…» (Куда ушли все воспитатели? – Все нарушают комендантский час…) (Пит смеется).  Но к концу лета у них уже были два дополнительных куплета. И дети привезли песню в Нью-Йорк. The Peter, Paul and Mary услыхали ее и, посчитав народной песней, стали исполнять.[41] А the Kingston Trio позаимствовали ее уже у Питера, Пола и Мэри и зарегистрировали свой копирайт. Поэтому Гарольд Левенталь, мой менеджер, спросил меня однажды: «Пит! А разве не ты сочинил “Where Have All The Flowers Gone”?» – «Да, четыре или пять лет назад, я думаю. Я записал ее для  Folkways, но перестал ее исполнять…» – «А ты зарегистрировал свой копирайт?» – «Думаю, нет». – «Но ты немедленно должен сделать это, так как Kingston Trio только что её записали…» Я позвонил Дэйву Гарду (Dave Guard)… Я был уже знаком с ним: когда-то продал ему экземпляр своей самодельной книги «Как играть на пятиструнном банджо» за 1 доллар 59 центов… А через год получил от него письмо: «Дорогой Пит, я усиленно штудирую вашу книгу. Я и двое других студентов здесь, в Стэнфорде (Stanford), организовали группу под названием the Kingston Trio»… [42] Итак, когда я позвонил Дэйву и объяснил ситуацию с песней, то он ответил: «О, Пит! Мы не знали, что вы автор. Мы уберем свои имена оттуда». И это было очень благородно с их стороны, потому что юридически ситуация выглядела так, будто я просто отказался от своего копирайта, так что они вполне могли его присвоить. Эта песня сейчас оплачивает мои налоги… Она была записана очень много раз по всему миру… Знаете – это не всегда так происходит, – но немецкий перевод песни, кажется, лучше английской версии. (Пит напевает куплет по-немецки.) Это, действительно, звучит очень здорово…

–  Французский перевод тоже замечательный…

– Далида (Dalida) сделала великолепную запись![43] Она была итальянкой, рожденной в Каире, и записала эту песню по-французски. Сейчас ее уже нет в живых… Знаете, это так часто происходит. Звезда, актриса, певица… Она блестяще исполнила эту песню… Она покончила с собой… Как и Мэрилин Монро, как и Виолета Парра (Violeta Parra)…[44] Ей было пятьдесят лет, когда она окончила жизнь самоубийством…

Чтобы прервать страшные воспоминания, в которые уже было погрузился Пит, я сказал, что в далеком Тронхейме, в Норвегии, мне сообщили, будто существует норвежский  вариант  его песни.

– Вот это да! Ха!.. – оживился Пит. – Это происходит часто…

Он замолчал, сделал несколько переборов по струнам своего исторического банджо и запел:

 

Where have all the flowers gone?

Long time passing.

Where Have All The Flowers Gone?

Long time ago…

Where Have All The Flowers Gone?

The girls have picked them ev’ry one.

Oh, when will you ever learn?

Oh, when will you ever learn?...

 

И песню подхватили две американки – Пэт и Сэнди, не только зная слова, но даже мельчайшие интонации и нюансы этой удивительной песни, так тесно связанной с Россией… Но я слышал только Пита и только его банджо, струны которого он перебирал…

 

Поразительно! Восемь лет тому назад я написал книгу о Франции и о России и даже не думал, что когда-нибудь буду писать об англо-американском Фолк-Возрождении… Тогда я ездил по Франции в одиночестве и в Нормандии, у того места, где была совершена историческая высадка союзников, услышал, как из окон кафе раздается песня в исполнении Марлен Дитрих (Marlene Dietrich).[45] Очарованный и самой песней, и, не меньше, голосом великой актрисы, я включил песню в свою книгу, даже не предполагая, кто её сочинил… Потом узнал историю песни и что история эта связана с Россией, со страшными днями гражданской войны, с романом Шолохова «Тихий Дон», который однажды попался под руку Питу Сигеру… И то, что он успел прочесть, тронуло его сердце и душу и отозвалось в нем всего несколькими строчками – да так, что появилась песня… Появилась, казалось, ненадолго. Он записал её вместе с несколькими другими короткими песнями и… забыл!.. Но пластинка с песней Пита каким-то образом была услышана великой женщиной, знавшей цену и простой мелодии, и, на первый взгляд, простому вопросу – «Куда уходят цветы?». И она, немка, лучше других знала, что принесла в этот мир её Германия… И Марлен Дитрих спела эту песню на трех языках –  немецком, английском и французском, да так, что песня была мигом подхвачена во всем мире и вернулась к Питу Сигеру – уже хорошо известной… И песня напомнила автору о себе через других людей, и тогда Пит понял, что отпускать её от себя – нельзя… И вот сейчас он поёт эту песню для меня… Ей-богу, стоит жить, чтобы случались в нашей жизни такие минуты!    

 

Было уже темно. И пришло время прощаться с дорогими нам Питом Сигером и Тоши, с их теплым и гостеприимным домом…

 Довезти нас до поезда согласились Пэт и Сэнди. Тоши осталась в доме, а Пит Сигер вышел  нас проводить… Он стоял на крыльце, а мы вчетвером сели в нежную Тойоту и покатились с горы, слегка цепляя брюхом кочки. Спустя минуту мы уже были на трассе и, проехав городок, оказались на станции. Еще через десять минут мы сидели в электричке и молча возвращались в море ночных огней Большого Нью-Йорка… Вот так же приезжали, уезжали, затем возвращались сюда и герои моей книги – Ледбелли, Вуди Гатри, Пит Сигер…

Вернемся в Нью-Йорк и мы, но теперь уже только в следующей книге, вместе с новым поколением фолксингеров, пришедшим на смену патриархам Фолк-Возрождения в конце пятидесятых – начале шестидесятых.  

 

 


Примечания

[1] Пит Сигер часто подписывает свои послания: «Old Pete».

 

[2] Стивен Коэн (Stephen F. Cohen, 1938), историк, политолог, публицист, профессор Принстонского и Нью-Йоркского Университетов, автор книг о советской истории. Научные изыскания Коэна, а также его публицистика во многом предвосхитили политические реформы в России во второй половине восьмидесятых годов, а книга «Бухарин» пользовалась огромной популярностью среди интеллигенции. Стивен Коэн – последовательный приверженец политики Горбачева, с кем дружен многие годы.

Кэтрин ванден Хювел (Kathrin vanden Huvel), издатель, главный редактор, а с недавнего времени – владелец старейшего американского журнала «the Nation», автор многих статей о левом и рабочем движении, а также о правах женщин в современном мире.

 

[3]  См.: Писигин, В.Ф. Очерки об англо-американской музыке пятидесятых и шестидесятых годов XX века. Т.2. С. 258-270.

 

[4] «…настоятельно советую остерегаться слова “the”». В русском языке нет определенного артикля, таким образом «the» никак не переводится; однако – для смыслового акцента или для того, чтобы избежать двусмысленности, – он иногда переводится как указательное местоимение «этот» или «тот». Следовательно, определенный артикль употребляется, в частности, перед нарицательным существительным, обозначающим конкретный предмет, о котором выясняются дополнительные сведения. Пит Сигер предостерегает таким образом от категоричных выводов, призывая мыслить широко и давать объективные оценки событиям.

 

[5] Писигин, В.Ф. Посолонь. (Письма с Чукотки) -М.: ЭПИцентр. 2001.

 

[6] Джордж «Поп» Мэйнард (George “Pop” Maynard, 1872-1962), Гэрри Кокс (Harry Cox, 1885-1971), Сэм Ларнер (Sam Larner, 1878-1965) – народные певцы из Англии, которых записывали и издавали на лэйбле Topic.

 

[7]  Ричард Милхаус Никсон (Richard Nixon, 1913-1994), 37-й Президент США (1969-1974) от Республиканской партии. Из-за угрозы импичмета  ушел в отставку.

 

[8] В феврале 2006 года я звонил Питу Сигеру с тем, чтобы уточнить некоторые детали нашей встречи. В частности, я спрашивал про зелёный суп, которым угощала нас Тоши,  уверяя Пита, что тема кухни всегда была исключительно важной в русской литературе. Как и ожидалось, ни Пит Сигер, ни Тоши уже не помнят, каким супом угощали одних из своих многочисленных гостей. Пит сказал: «Я не знаю, как он называется, но знаю одно: Тоши – гений в приготовлении супов…» Мне остается только подтвердить его слова.

 

[9] Более подробные сведения о потомках Пита Сигера см.: Studs Terkel. And They All Sang:  Adventures Of An Eclectic Disc Jockey. New York. 2005, pp. 213-223.

 

[10] Франклин Делано Рузвельт (Franklyn Delano Roosevelt, 1882-1945), 32-й президент США от Демократической партии – с 1933 по 1945 годы. Единственный Президент в истории США, избранный на четыре срока. 

 

[11] Большая часть Манхэттена разделена Центральным парком, который представляет собой вытянутый зеленый прямоугольник внутри гигантского города. Для удобства и элементарной ориентации – решили назвать разделенные части Манхэттена на Восточную и Западную. 

 

[12] Pete Seeger. Where Have All the Flowers Gone: a musical autobiography. A Sing Out Publication. 1997, p. 46.

 

[13] Во Втором томе Очерков, пытаясь расшифровать рассказ Пита Сигера, записанный на пленку, я исказил мною не слыханное имя Тетушки Самэнты Бамгарне (Aunt Samantha Bumgarner), в чем каюсь и прошу прощения у читателя.  Я уточнял у Пита Сигера, как правильно произносится имя банджоистки. Вот что он ответил: «О, это женщина с Юга, там я услышал её банджо… Я поместил ее фото в свою книгу  “Как играть на пятиструнном банджо”. На фото Самэнтса сидит в кресле-качалке… Ее имя звучит так: Самэнтса Бамгарне». (В каждом слове ударение на второй слог – В.П.)

 

[14] «Forbidden», by Pete Seeger, 1934.

 

I saw a frightened child

Peering through a crack

Which looked out on the courtyard of the world.

His mind was full of wonder,

Trying hard to comprehend

The forbidden, secret, good things that he saw.

But voices of guardians,

Came floating down the hallway, and he fled.

 

I saw him again

And he’d brought along a chisel

Trying, trying, to see more clearly.

But once again the guardians,

The stealthy, ghostly guardians

Came gliding down the passageway.

Again he fled.

 

“That’s forbidden.”

“That’s not right”.

“Run and save yourself

 Before you fall to hell”.

 And then, very satisfied,

 They walked slowly back

 With their rusty, unused keys

 In their mouths.

 

  I’ve never seen him since,

  For he stayed

  Where all good children should.

  But he’s dropped his chisel.

  Let’s pick it up.

 

[15] Песня Энт Молли Джексон называется «I Am A Union Woman».

 

[16] «From Spirituals to Swing» – под таким названием в 1938 и 1939 годах Джоном Хэммондом были организованы несколько концертов в Карнеги Холле. Первый состоялся 23 декабря 1938 года. Наряду с популярным белым джазменом Бенни Гудменом (Benny Goodman), в программе выступали черные музыканты, в том числе – блюзмены, такие как Биг Билл Брунзи и Сонни Терри. Этот концерт должен был стать триумфом великого блюзмена Роберта Джонсона, имя которого значилось в афише, но накануне он трагически погиб. Концерты в Карнеги Холле стали первым проявлением музыкальной черной культуры в национальном масштабе. Двойной альбом концерта был издан в шестидесятые на Vanguard Records.

 

[17] Hard-Hitting Songs for Hard Hit People, by Alan Lomax, Woody Guthrie and Pete Seeger. Music Sales Company. Box 572. Chester.

 

[18] Чтобы не отсылать читателя ко Второму тому Очерков, приведу цитату из ответов Пита Сигера на мои вопросы, касающиеся их взаимоотношений с Вуди Гатри и, в частности, их памятной поездки весной 1940 г.

«Вуди Гатри мне помогал: вероятно, потому что я ему нравился. Однажды он сказал (смеется): “Пит Сигер – это мой самый юный друг, он не пьет, не курит, не гуляет с девушками”. У меня был хороший слух, и я наловчился сопровождать его при исполнении любой песни, даже той, которую слышал впервые. Я путешествовал с Вуди на Запад, в Техас, и всю дорогу он меня учил, как надо себя вести, выступая в кабаках. Он говорил: “Пит, подвесь свой банджо за спину, подойди к стойке и купи себе пива. Потягивай напиток так медленно, как только сможешь. Очень скоро кто-нибудь тебя спросит: “Парень, а ты сможешь сыграть вот эту вещь?” Не выказывая особого рвения и готовности играть, отвечай: “Возможно, немного”, – а сам продолжай потягивать пиво. Рано или поздно кто-нибудь тебе предложит: “Парень, у меня есть для тебя четвертак (монета в 25 центов – В.П.), если ты сыграешь для нас”. Только тогда ты разворачиваешься и исполняешь свою самую лучшую вещь”. Вуди учил меня, как забраться на товарняк, если не везет с попутками… Таким способом мне удалось побывать в большинстве штатов Далекого Запада, в Орегоне, Юте и т.д. Потом вниз – во Флориде, Алабаме, Джорджии; затем наверх – в Мэн… Помню, я переживал, что в 1940 году мог бы окончить Гарвард. Но в дороге я узнал столько о своей стране, сколько бы не узнал никогда, если бы продолжил обучение в университете: я научился разговаривать с простыми людьми – вместо того, чтобы овладеть элегантностью гарвардского языка…» (См.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. М.:2004. С. 263.)

 

[19] Имеется в виду Госсекретарь США Кондолиза Райс.

 

[20] В действительности, Чарли проживал в то время в городке Конава, неподалеку от Окимы, следовательно, Вуди и Пит были там.

 

[21]  «Ballad of October 16th», by Millard Lampell and Lee Hays (1940).

 

It was on a Saturday night and the moon was shing bright –

They passed the conscription bill.

And the people they did say for many miles away:

'Twas the President and his boys on Capitol Hill.

 

Chorus:  Oh, Franklin Roosevelt told the people how he felt.

               We damned near believed what he said.

               He said, "I hate war, and so does Eleanor,

               But we won't be safe 'till everybody's dead".

 

When my poor old mother died I was sitting by her side

A-promising to war I'd never go.

But now I'm wearing khaki jeans and eating army beans

And I'm told that J. P. Morgan loves me so.

I have wandered o'er this land, a roaming working man –

No clothes to wear and not much food to eat.

But now the government foots the bill,

Gives me clothes and feeds me swill,

Gets me shot and puts me underground six feet.

 

Why nothing can be wrong if it makes our country strong?

We got to get tough to save democracy.

And though it may mean war

We must defend Singapore –

This don't hurt you half as much as it hurts me.

                   Chorus.

 

[22] Речь о песне Вуди Гатри «The Union Maid».

 

[23] Пит Сигер имеет в виду коробку (box set) с десятью CD под названием «Songs For Political Action: Folk Music, Topical Songs and the American Left, 1926-1953», вышедшую в 1996 году. Almanac Singers посвящены 3-й и 4-й диски издания, а вообще, более половины компакт-дисков так или иначе содержат материалы, связанные с Питом Сигером.

 

[24] Пол Хиндемит (Paul Hindemith, 1895-1963), композитор, дирижер, альтист, педагог и теоретик музыки, один из основателей модернизма.

 

[25] «Which side are you on?», words by Florence Reece.

 

Come all you good workers,

Good news to you I’ll tell

Of how the good old union

Has come in here to dwell.

       Which side are you on?

       Which side are you on?

  

My daddy was a miner,

And I’m a miner’s son,

And I’ll stick with the union

‘Til every battle’s won.

       Which side are you on?

       Which side are you on?

 

They say in Harlan County

There are no neutrals there;

You’ll either be a union man

Or a thug for J.H.Blair.

       Which side are you on?

       Which side are you on?

 

Oh workers can you stand it?

Oh tell me how you can.

Will you be a lousy scab

Or will you be a man?

       Which side are you on?

       Which side are you on?

 

Don’t scab for the bosses,

Don’t listen to their lies.

Us poor folks haven’t got a chance

Unless we organize.

       Which side are you on?

       Which side are you on?

 

[26] Мы приводим большую часть песни Пита Сигера «Dear Mr. President», текст которой взят из сборника его песен – Where Have All the Flowers Gone: a Musical Autobiography. A Sing Out Publication. 1997, p. 27.  Эта песня –  антитеза песне «Songs for John Doe», исполнявшейся годом ранее.

 

Dear Mr. President, I set me down,

To send you greetings from my home town,

And send you best wishes from all the friends I know

In Texas, Alabama, Ohio

   And uffiliated places. Brooklyn, Mississippi.

 

I'm an ordinary guy, worked most of my life,

Sometime I'll settle down with my kids and wife,

And I like to see a movie, or take a little drink.

I like being free to say what I think,

   Sort of runs in the family…

   My grandpa crossed the ocean for the same reason.

 

Now I hate Hitler and I can tell you why,

He's caused lots of good folks to suffer and die.

He's got a way of shoving folks around,

I figure it's about time we slapped him down,

   Give him a dose of his own medicine…

   Lead poisonin.

 

Now, Mr. President, we haven't always agreed in the past,

            I know,

But that ain't at all important, now,

What is important is what we got to do,

We got to lick Mr. Hitler, and until we do,

    Other things can wait.

    In other words, first we got a skunk to skin.

 

War means overtime and higher prices,

But we're all willing to make sacrifices,

Hell, I'd even stop fighting with my mother-in-law,

‘Cause we need her too, to win the war…

    Old battle-axe.

 

Now as I think of our great land,

Of the cities and towns and farming land,

There’s so many good people working every day,

I know it ain't perfect but it will be some day,

    Just give us a little time.

 

This is the reason that I want to fight,

Not because everything's perfect or everything's right.

    No, it's just the opposite… I'm fighting because I want

A better America with better laws,

And better homes and jobs and schools,

And no more Jim Crow and no more rules,

    Like you can't ride on this train 'cause you're a Negro.

    You can't live here 'cause you're a Jew.

    You can't work here 'cause you're a union man…

 

[27]  О группе the Weavers см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С.185-196.

 

[28] Самый значительный покровитель (промоутер) Фолк-Возрождения Гарольд Левенталь умер 4 октября 2005 года, за две недели до нашей встречи с Питом Сигером.

 

[29] «Kisses Sweeter than Wine», (Поцелуи – слаще вина!), words by the Weavers. Music by Huddie Ledbetter.

 

When I was a young man and never been kissed

I got to thinking over what I had missed.

I got me a girl, I kissed her and then,

Oh Lord, I kissed her again.

 

Chorus: Oh, kisses sweeter than wine,

              Oh, kisses sweeter than wine.

 

He asked me to marry and be his sweet wife,

And he would be so happy all of our life,

He begged and he pleaded like a natural man, and then,

Oh Lord, I gave him my hand.

 

I worked mighty hard and so did my wife,

Workin’ hand in hand, to make a good life.

With corn in the field and wheat in the bin, I was,

Oh Lord, the father of twins.

 

Our children numbered just about four,

They all had sweethearts a-knockin’ at the door.

They all got married and they didn’t hesitate; I was,

Oh Lord, the grandfather of eight.

 

Now we are old, gettin’ ready to go,

We get to thinkin’ what happened a long time ago.

Had a lot of kids, trouble and pain, but,

Oh Lord, we’d do it again.

 

В пояснении к этой песне Пит Сигер пишет: «“Goodnight Irene” раскупалась лучше, чем любая друга поп-песня со Второй мировой. Летом 1950 года от нее нельзя было никуда спрятаться. К тому же это вальс! В одном придорожном кафе мы услышали, как кто-то сказал: “Выключи ты этот музыкальный автомат! На этой неделе я уже слышал эту песню 50 раз!”  И Weavers оказались в туре, перемещаясь от одного дорогого ночного заведения к другому – к гостинице “The Thunderbird” в Лас-Вегасе, к “Ciro’s” – в Голливуде. В хьюстонском отеле “Shamrock” мы расселись вокруг  бассейна, размышляя о письме нашего менеджера: “На Decca Records хотят записывать наши новые песни. Пожалуйста, начинайте что-нибудь репетировать”. Ли сказал: “Пит, достань свою папку с песенными идеями. Давайте просмотрим их – можем ли там над чем-то поработать”. Я напевал различные мелодии, перебирая клочки бумаг, пока не подобрался к этой. Ли сказал: “Постой, дай я попробую это”. На следующее утро он возвратился с порядка шестью-семью куплетами. Насколько я помню, мы сократили их по пяти. Иногда я пою только четыре куплета и на этом заканчиваю. Эта песня не особенно хорошо продавалась в 1950-ом, но имела много больший успех несколькими годами позже, когда исполнитель в стиле кантри Джимми Роджерс пел ее. Но отчего я действительно испытываю ощущение счастья – так это оттого, что очень многим эта вещь особенно приглянулась. Автор-песенник в качестве свахи!

Теперь о том, кому принадлежат права на эту песню, очевидно, ирландскую. Сэму Кеннеди (Sam Kennedy), который обучил нас этой песне. Ледбелли, который привнес в нее ритм и блюзовые аккорды. Мне, за два новых слова для куплета. Ли, который написал семь куплетов. Фреду и Ронни, которые сократили их до пяти».  См.: Where Have All the Flowers Gone, p.64.      

 

[30]  By Lee Hays.

 

«If I should one day die by violence,

Please, take this as my written will

And in the name of simple common sense

Treat my destroyer only as one ill.

As one who needed more than I could give,

As one who never really learned to live

In peace and joy and love of life, –

But was diseased and played by hate and strife.

My vanished life might have some meaning still

When my destroyer learns to know good will».

 

[31] Издавали Пита Сигера и в СССР, в шестидесятые годы, на фирме «Мелодия». Десятиинчевый альбом назван просто: «На концерте Пита Сигера» (33Д-16425). Столь же незамысловато он оформлен: дешевый голубоватый конверт с изображением Спасской башни и дома на Котельнической набережной. В альбом вошли десять песен, исполненных Питом Сигером на одном из концертов.

 

[32] Studs Terkel. And They All Sang: adventures of an eclectic disc jockey. New York: The New Press. 2005.

 

[33] Джинни Робертсон (Jeannie Robertson, 1908-1975), великая шотландская фолк-певица. О ней см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.2. С 133-154. У Джинни учились многие фолк-музыканты, не только из Шотландии, Ирландии и Англии. В частности, Боб Дилан в «Хрониках» назвал её в числе своих учителей, правда, немного исказив фамилию – «Джинни Робинсон».

 

[34] Боб и Рон Копперы (Bob and Ron Coppers), выдающиеся фолк-певцы из Сассекса, Англия, представители старшего поколения, учителя и наставники Ширли Коллинз.

 

[35] Робин Вильямсон (Robin Williamson), музыкант и композитор, неизменный участник the Incredible String Band; Энн Бриггс (Anne Briggs), одна из наиболее влиятельных британских фолк-певиц шестидесятых; Норма Ватерсон (Norma Waterson), участница английской певческой семейной группы the Watersons;  Питер Беллами (Peter Bellamy), лидер английской певческой группы the Young Tradition. Об этих певцах и музыкантах см.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.1-3.

 

[36] Боб Дилан. Хроники. С. 86. Фраза Дилана в оригинале выглядит так – (…if I wanted to comose folk songs I would need some kind of new template…).

 

[37] Высказывание шотландского фолк-музыканта Рори МакИвена содержится в его комментариях к альбому «Folksong Jubilee» (CLP 1220) и относится к 1958 году.

 

[38] В телефонном разговоре я пытался уточнить имя дамы, подарившей Питу Сигеру испанскую гитару, и вот что ответил Пит: «Поверите или нет, но я не могу вспомнить её имени… Возможно, Фрэнсис… Она и не желала, чтобы её запомнили. Просто сказала: “Я хотела бы, чтобы вы играли на моей гитаре”».

 

[39]   «Dr.King», by Pete Seeger.

 

Down in Alabama, 1955,

Not many of us here tonight were then alive;

A young Baptist preacher led a bus boycott,

He led the way for a brand new day without firing a shot.

 

Chorus: Don’t say it can’t be done,

               The battle’s just begun!

               Take it from Dr.King –

               You too can learn to sing

               So drop the gun!..

 

…We sang about Alabama 1955,

But since September 11th we wonder will this world survive.

The world learned a lesson from Dr.King:

We can survive, we can, we will!

And so we sing –

            Chorus:

 

[40] Оригинальный вариант песни «Where Have All The Flowers Gone» включен в альбом Пита Сигера «The Rainbow Quest» (FA-2454), вышедший в 1960 году.

 

[41] Песня Пита Сигера «Where Have All The Flowers Gone» замыкает дебютный альбом  популярного трио the Peter, Paul and Mary (1962. Warner Bros. 1449). Об этом трио см. Писигин, Очерки об англо-американской музыке, Т.2. C. 245-256.

 

[42] О Kingston Trio см.: там же. C. 238-245.  

 

[43] Далида (Dalida, 1933-1987), настоящее имя – Йоланда Джильотти (Yolanda Gigliotti), французская певица и актриса.

 

[44] Виолета Парра (Violeta Parra, 1917-1967), чилийская поэтесса, композитор, фольклорист, исполнительница народных и собственных песен.

 

[45] Марлен Дитрих (Marlene Dietrich, 1901-1992), одна из величайших актрис XX века. Её исполнение «Where Have All The Flowers Gone» по-французски – Ou vont les Fleurs – считаю лучшей версией песни Пита Сигера.