Очерки об англо-американской музыке. Том 5

Очерки об англо-американской музыке. Том 5

 

Глава одиннадцатая.  Дэвид Эклз    

 

Этот мир – одинокое место обитания.

Мир этот – пространство,

где трудно жизнь коротать,

но мы можем помочь друг другу.

Каждый способен преподнести дар простой – 

произнести слова, что укрепляют:

“Стань мне другом!”

 

      Дэвид Эклз. «Be My Friend».

 

 

Отличие этого сингер-сонграйтера от коллег по фолк-сцене столь существенно, что на это следует обратить внимание, прежде чем пойдет речь о его жизни и творчестве. Дэвид Эклз, кажется, единственный из всех героев наших книг о Фолк-Возрождении не играл на гитаре или банджо! Его главным инструментом, если исключить голос, было фортепиано. Но и это не всё, чем выделяется Дэвид. Из всех сингер-сонграйтеров, о которых мы ведем речь на страницах двух томов, Эклз, наверное, самый малоизвестный. Он не грезил завоевать сердца поклонников, не мыслил становиться пророком у своего поколения, не надеялся с помощью песен переустроить мир к лучшему, он вообще не стремился стать сингером… В каком-то смысле он даже не был фолксингером. Дэвид Эклз не выступал в фолк-клубах, не добивался встреч с продюсерами, не искал добропорядочных менеджеров, не участвовал в фолк-фестивалях, не планировал записываться и издаваться. До выхода его первого альбома, в сентябре 1968 года, имя Эклза знали только в узком студийном кругу Elektra: ведь до того он ни разу не выступал со своими песнями перед аудиторией, что выглядит и вовсе парадоксальным… Наконец, еще одно отличие – на момент появления дебютного альбома Дэвиду Эклзу уже исполнилось тридцать!.. Но и после того как были изданы несколько его альбомов, он не изменил образа жизни. Он не страдал от непризнания и плохой продажи пластинок, не мучился от наркоты или алкоголя, не сходил с ума от всепроникающих поклонников и поклонниц, не впадал в депрессии от нереализованных замыслов и невоплощенных идей… В этом смысле биография Эклза невыгодна для исследователя, так как лишена классической драматургии: он вполне обычный человек и не самый успешный художник. Тем не менее мы посвящаем ему главу, потому что Дэвид Эклз – легко и непринужденно, без кокетства и надрыва (по крайней мере внешнего) – сочинил необыкновенные песни, которые составили один из наиболее выдающихся альбомов своего времени.    

Об Эклзе написано немного. Единственный целостный очерк принадлежит перу все того же Марка Бренда, но и в нем о ранних годах жизни музыканта сказано не много. Некоторые подробности о детстве и юности содержатся в некрологах, появившихся вслед за смертью сонграйтера в марте 1999 года. Но настоящее и глубокое исследование жизни и творчества Дэвида Эклза еще ждет своего часа.

 

Он родился 20 февраля 1937 года в Рок Айленде (Rock Island), штат Иллинойс, в семье потомственных артистов мюзик-холла. Это и предопределило судьбу Дэвида, хотя звездой жанра он так и не стал.  А поначалу всё к тому вело… Еще в пятилетнем возрасте Дэвид вместе с сестрой Сэлли (Sally Ackles) составляли трогательный мюзик-холльный дуэт Ackles Twins (близняшки Эклз). На сохранившейся фотографии, относящейся к началу сороковых, можно видеть двух милых артистов, запечатленных во время их выступления: Сэлли одета в ослепительно белый смокинг, на ней белый цилиндр и белые туфли; на Дэвиде – все то же самое, только черное; дети застыли в одинаковой позе, с поджатой левой ногой, будто приготовились отбивать чечётку, – по всему видно, что у них впереди блистательная карьера шоуменов… И действительно, спустя несколько лет, в 1948 году, Дэвид играл одну из главных ролей в четырехсерийном фильме «Rusty The Dog», который снимала Columbia Pictures. Сериал снимали бы и дальше, но подростковый возраст, ломка голоса и прочее – прервали раннюю карьеру артиста…

«Во времена бурной молодости его пять раз сажали в тюрьму за кражу, но в конце концов он решил, что изучение литературы привнесет больше мастерства в его сочинительство песенной лирики. Он постигал английскую литературу в Университете Эдинбурга, а затем киноискусство в Университете Южной Калифорнии. Эклз уже тогда начал сочинять, и его пленили балет и хоровая музыка. Он также чудовищно покутил тогда, и это закончилось женитьбой и Лас-Вегасом. Союз, однако,  не пережил протрезвления…»  

Так о ранних годах Эклза написали в марте 1999 года в газете «The Guardian». Но стоит ли доверять некрологам, ведь их пишут либо очень близкие, либо очень далекие…[1] Точно известно, что в 1958 году Эклз отправился в Шотландию, в Университет Эдинбурга, изучать английскую литературу, о чем сам он рассказал в одном из редких интервью, относящемся к середине девяностых:

«Я изучал Вест Сэксон, происхождение английского языка. Если вам известно какое-нибудь общество, которое предпочитает слушать Молитву Господню на Вест Сэксон, – то я к их услугам.  У меня самые нежные воспоминания о пребывании в Шотландии. Семья моего отца происходит из Эбердина, а семья матери большей частью из Англии. У меня все еще есть дальние братья и сестры где-то под Трингом в Хертфордшире».[2]

После возвращения в США и учебы на факультете киноискусства в Университете Южной Калифорнии, Дэвид какое-то время подрабатывал частным детективом, охранником на фабрике по производству туалетной бумаги и кем-то еще, но основной его работой было сочинение музыки к балетным партиям в театрализованных постановках для телевидения. Он также сочинял песни. Музыкальное воспитание у него было отменным, а образование неплохим. Нет сведений, чтобы Дэвид был увлечен рок-н-роллом, но за тем, что происходило в музыкальном мире, он следил… Бренд пишет, что в первой половине шестидесятых Эклз мечтал о театральной сцене, надеясь стать режиссером-постановщиком, художником, актером и композитором в одном лице. В любом случае, это весьма далеко от американской фолк-сцены.

Сингер-сонграйтером Дэвид Эклз стал случайно, после того как в августе 1965 года был свидетелем жестоких расовых стычек чернокожей молодежи с полицией в негритянском районе Лос- Анджелеса – Watts. Увиденное настолько потрясло Эклза, что он написал песню «Blue Ribbons».

 

Ворон улетел.

Одно лето меня переменило.

Он вырвал ленты из волос моих

и дал мне широкие и чистые глаза,

чтоб пристально смотреть.

Ворон вспорхнул – и изменил меня.

Я слышу песню, что играла его возлюбленная.

В ней звуки мира, который не создали мы.

 

Я ленты голубые не ношу теперь.

Не укутываю кружевами сердца своего.

Влюбленные теперь не вызывают улыбки у меня.

Я обвиваю свои глаза реками

тех мест, что они откроют еще.

Мир полон таких любящих,

которые любят ненависть и только того любят,

кто им самим подобен…[3]

 

Сочинив текст и мелодию, Эклз передал их поп-певице Шер (Cher),[4] и, видимо, уже от неё песню услышал один из продюсеров Elektra Дэвид Эндерли (David Anderle). Он же обратил внимание на автора: не тот ли это Эклз, с которым он учился в школе? Оказалось – тот!.. Тогда Эндерли направил «Blue Ribbons» своему шефу Джеку Хольцману, после чего тот распорядился передать ему все песни, которые только есть у Эклза… В каком виде были эти песни – мне неизвестно, поскольку Дэвид Эклз не записывался на пленку. Возможно, Хольцману передали рукописный вариант… Как бы то ни было, познакомившись с текстами, Хольцман решил, что такого уровня сочинитель должен писать не для Шерилин Саркасян или кого-то еще, а для солидного лейбла, каковым является Elektra, а уж он, Хольцман, отыщет достойных исполнителей… В результате шеф Elektra предложил Эклзу контракт, по которому тот обязался за соответствующее вознаграждение поставлять свои песни в распоряжение Джека Хольцмана. Так Эклз стал «штатным» сочинителем песен (staff songwriter) для Elektra… Он не возражал, потому что всегда хотел, чтобы его песни пели известные исполнители. Только бы не он сам!..

Между тем Хольцман, заполучив своеобразного автора, не знал, куда пристроить его песни. Эклз был воспитан на ином музыкальном материале, чем клиенты Elektra конца шестидесятых.  Его тексты были непростыми, театрализованными, часто в форме диалога и требовали от исполнителя сопричастности, что давалось далеко не каждому. За песни Эклза попросту никто не брался, и тогда Хольцман предложил автору петь их самому! Предложение явилось шокирующей новостью для Дэвида Эклза, но деваться было некуда… В 1998 году в интервью Марку Бренду он признавался:

«С самого раннего детства одной из моих амбиций было сочинение песен. У меня, конечно, имелись и другие замыслы, но писать песни было доминирующей целью. А вот чтобы  записываться самому, как исполнитель… – никогда в жизни!»[5]

Тот же Бренд сообщает, что первая попытка записать альбом Эклза провалилась. К вокалу и фортепианному аккомпанементу Дэвида попытались привлечь аранжировщика с окрестром, но затея не удалась. Тогда, вместо оркестра, решили подключить рок-музыкантов, составлявших так называемую «домашнюю группу» лейбла – Elektra house band. В неё входили два участника первого состава Iron Butterfly – гитарист Денни Вайс (Danny Weiss) и басист Джерри Пенрод (Jerry Penrod); органист из  блюз-роковой группы Electric Flag – Майкл Фонфара (Michael Fonfara), а также гитарист Даглас Хастингс (Douglas Hastings) и перкуссионист Джон Келихор (John Kelliehor).[6]

Привлеченным рокерам пришлось решать непростую задачу – они должны аккомпанировать музыканту, которого совсем не знали, а жанр, в котором написаны песни Эклза, выходил далеко за границы того, что они играли в своих группах. Примитивный подыгрыш с участием ритм-секции не устроил бы Хольцмана: в 1968 году курс Elektra был неукоснительным – нетривиальный рок! Успех фаворитов лейбла – Doors, Love, Paul Butterfield Blues Band – не оставлял сомнений в том, что Хольцман прав. Его любимец из сингер-сонграйтеров, Тим Бакли, по сути, был рок-музыкантом. То же предстояло сделать и с песнями Эклза.

Пластинка «David Ackles» (EKS-74022) появилась в сентябре 1968 года. Продюсерами издания стали Дэвид Эндерли и Расс Миллер (Russ Miller), звукоинженерами – Брюс Ботник, отличившийся при записи Тима Бакли, и Брайан Рок Майринг (Brian Rocc Myring). Оформление альбома должно было предварять его суть: в полумраке жилой комнаты, меблировку которой можно разглядеть за глубокими трещинами в оконном стекле, угадывается мутный силуэт молодого человека. На внутреннем развороте – реалистичный фотопортрет Эклза в оконной раме… Что бы это значило – известно, наверное, только дизайнеру Вильяму Харви (William S. Harvey) и, быть может, самому Дэвиду Эклзу, но оформление вполне гармонирует с глубокомысленным содержанием.[7]

Теперь о самой пластинке.

Открывает альбом грустная, печальная «The Road To Cairo», написанная в форме диалога. Эта песня о скитальце, бродяге, быть может, бывшем заключенном, который, вдоволь намаявшись, решил повидать своих жену и детей, живущих где-то на границе Джорджии и Флориды, в городке Кайро… Он добирается туда на попутках, но чем ближе к семье, которую он когда-то вынужденно оставил, тем глубже сомнения: стоит ли возвращаться? В очередной попутке он откровенничает с водителем, признается в своих несчастьях, просит закурить… В ответ – водитель рассказывает о себе… В результате бродяга просит остановить машину, выходит на обочину и отказывается следовать дальше.

 

…Я знаю эту дорогоу, она ведет прямо в Кайро…

Двадцать две мили напрямую… Но я не могу дальше следовать

этой дорогой: пусть уж они думают,

будто я  мертв…

 

Почти во всех песнях Эклз поет и ведет главную партию на фортепиано, так что музыкантам требовалось неукоснительно следовать за ним, по возможности развивая тему. Долгих репетиций и сыгрываний не было, также не предполагались и наложения звуковых дорожек. В отличие от сессий для альбомов Тима Бакли, когда музыканты приходили в студию поочередно и записывали каждый свою партию, песни Эклза записывались «с ходу», сразу всеми участниками, как если бы это был «живой» концерт. Эта практика допускала некоторые шероховатости, но они добавляли альбому естественности… Практически все песни имеют негромкое долгое вступление и мощное окончание. Музыканты будто «въезжают» в замысел автора, на что уходит некоторое время, но затем уже сами мчатся в азарте вперед, захваченные темой и её развитием, поэтому останавливает их уже звукоинженер, что в некоторых случаях вызывает сожаление… Мы даже можем слышать, кто из музыкантов и в какой песне первым разгадывает замысел Эклза… Вторая песня – «When Love Is Gone» – тоже печальная, начинается с глухого баса и столь же приглушенной соло-гитары. Только потом поет Эклз…

У меня осталась твоя лента, у тебя – мое кольцо,

хотя мы потеряли то, что когда-то нашли… Пропали

восторг, радость, улыбки… Там, где была музыка, теперь

осталось лишь эхо… О! Мы могли бы оставаться вместе,

просто все время притворяясь… Могли бы продолжать

играть « в любовь», хотя она давно  ушла…

 

 …И вновь подключается орган, но мощного рокового «взрыва», как в предыдущей песне, не последовало. Орган лишь сопровождает спокойный и тихий баритон Эклза и при этом не затмевает собой мягкий бас, приглушенное гитарное соло и едва слышное фортепиано… Редкая для своего времени ненавязчивость!

В песне «Sonny Come Home» некто Сонни, во сне или наяву, возвращается в отчий дом, но ничего из прежнего не застает – только холодные стены, пустые комнаты… Всё чужое, и все чужие.

 

Этот дом. Я здесь прежде был,

но никто не отзывается, когда стучу.

Только ветер – и никаких иных звуков…

Мой ключ к замку не подойдет.

 

Все комнаты пусты?

Камин потух?

Холодные стены, холодные комнаты

пусты, пусты?

Зачем я здесь оказался по пути домой?

 

Внутри голос зовет меня: «Сонни,

стол накрыт, вода согрета.

Иди домой, иди домой».

Я слышу тебя, я слышу тебя,

но не могу попасть домой…[8]

 

«Sonny Come Home» настолько сливается со звучанием предыдущей «When Love Is Gone», что кажется, будто её продолжает… Орган переходит из одной темы в другую, вместе с басом и гитарным соло… Голос Эклза находится ближе к нам, впереди инструментала, его меланхолия, тоска и безысходность соединяют песни, в результате – настроение доминирует над всем остальным, становится связующим звеном всего альбома… И уже после того как зазвучит «Blue Ribbons», становится ясно, что каждая из песен – своеобразная музыкальная пьеса, а весь альбом – театральная постановка… «What A Happy Day» (Какой счастливый день!), которую Эклз исполняет под собственный аккомпанемент на фортепиано, – тоже кажется частью предыдущей «Blue Ribbons», заканчивающейся едва слышными переливами…

 

…Эй, люди! Вы слышите, как поют дети?

Эй, как много любви стоит там, на крыльце истории,

которую вы создаете. Вас интересует, что можно отдать?

Или только что взять можно?

 Не слышите, как дети поют? Не послушаете?

Послушайте их пение. Какой счастливый день!

Какое прекрасное утро! Приходи и поиграй со мной.

Это мой сад, и добро пожаловать

 в этот счастливый день…

 

Песню о счастливом дне Эклз поет тихо, с любовью и грустью, при этом так играет на фортепиано, что возникает сожаление, оттого что короткий трек затухает, прежде чем разовьется чудная тема. …Не после прослушивания ли этой песни Элтон Джон (Elton John) утвердился в роли и значении фортепиано для своих рок-баллад?..[9] «What A Happy Day» завершает первую сторону альбома, и, если бы не вынужденная пауза, её можно было бы считать началом «Down River» – наиболее грандиозной из всех песен альбома…

 

 

 

Рад видеть тебя снова, Рози.

Знаю, я сильно изменился с тех пор,

но ты выглядишь прекрасно, детка.

Три года – это недолго, Рози.

Я все еще помню песню нашу,

когда была моею ты, крошка.

 

Время идет. Время идет, я понимаю,

но, я точно знаю: оно тянется там,

вниз по реке, когда ты взаперти.

 

Эй, почему ты не писала, Рози?

Мне не спалось каждую ночь –

все считал свой срок, детка.

О нет, я не сумасшедший, Рози.

Я знаю, твой отец был против, –

но всего одну только строчку, крошка.

 

Ну конечно, я помню Бэна.

Откуда? – Вместе бегали в школу.

Ах так?

Что ж, он не дурак…

Он хороший человек, Рози.

Держись за него так крепко, как только сможешь.

Не спрашивай почему, милая.

 

Да, я рад видеть тебя снова, Рози.

Я? – Мне есть чем заняться.

Что ж, прощай, детка.

 

Время идет. Время идет, я понимаю,

но, я точно знаю, оно тянется там,

вниз по реке, когда ты взаперти.

Время идет.

Время идет, я понимаю,

но, я точно знаю, оно тянется там, вниз по реке…

 

Рози. Эй, Рози,

Крошка моя…[10]

 

Дэвид почти два куплета поет лишь с собственным аккомпанементом, как если бы он разговаривал сам с собой: этого требует и сюжет песни, герой которой обращается ко всё еще любимой им девушке – Рози – без всякой надежды на ответ… Эклзу чуть слышно подыгрывает на басу Джерри Пенрод. Орган включается в середине второго куплета, и, только когда Эклз поет последний куплет: Times change I know, but it sure goes slow down river when you’re locked away, – рок-группа наконец вступает во всю мощь, а гитарное соло, беспрецедентное для своего времени, вырывается вперед и пронизывает потрясающую тему, торопясь высказаться, потому что звукорежиссер (в который раз!) жестко сворачивает трек, вместо того чтобы дать волю музыкантам… Жаль! Хорошо бы еще минут пять, или три, или даже одну… Выйти на столь захватывающую тему и запросто её «заглушить» можно, лишь понадеявшись на то, что не подкачает воображение слушателей: рискованный эксперимент…

«Laissez-Faire» – полутораминутная простенькая песенка. Laissez-Faire – в дословном переводе с французского означает «позволь делать», но это словосочетание имеет большое социальное и даже политическое значение. Один из отцов политэкономии Адам Смит (Adam Smith) еще в XVIII веке обозначил термином laissez-faire свою концепцию свободного предпринимательства, альтернативную государственному развитию экономики. Но Дэвид Эклз по-своему понимает политэкономию:

…Да уж, я слышал, о чём они говорят… /

“Разделитьблага”, –  вот что говорят они, но я не верю в это. /

Правительство забирает все деньги и ест их или еще что-то;/

богатые богатеют, а бедные ничего не получают; /

так оставьте мне мои гроши на сигареты, пенни на

вино. / Не позволяй, дружок, им это у нас отнять…

 

Одноритмовую тему Эклза рок-музыкантам сыграть было относительно легко. Гораздо труднее выразить в музыке настроения, которые отражены в «Lotus-Man». Здесь тридцатилетний Эклз, по-видимому, высказывает свое отношение к «детям цветов» – хиппи. Вторая половина шестидесятых – их время… …Мы окружим свой мир цветами, пока другой мир увядает…  в 1968 году это все еще что-то значило, и еще не всех постигло разочаровние, и война в далеком Индокитае еще касалась каждого…

 

            В песках, слушая песню воды,

   пока безмолвное солнце растворяет нас, –

                      возьми меня за руку.

 

                 В тишине нас прочь унесет,

    и человек-Лотус нам освобождение дарует.

 

И мы будем коротать часы, разбрасываться днями.

           Мы окружим свой мир цветами,

                   пока другой мир увядает…

 

  …На рассвете, услыхав барабанную дробь вдали

             и приглушенный залп орудий,

          мы исчезнем задолго до начала боя.

       Утомительна даже мысль о войне…[11]

 

Виртуозный бас Пенрода и орган Фонфары – ключевые инструменты в развитии темы, разумеется, кроме голоса Эклза… Его фортепиано и все те же Фонфара с Пенродом формируют основное звучание и в сложной композиции «His Name Is Andrew»; а ближе к концу этой необыкновенной шестиминутной пьесы к вокалу, органу и басу подключаются еще и тяжелые перкашн, которые добавляют трагизма и безысходности этой «психоделической» конструкции…

 

«Его зовут Эндрю, он работает на консервном заводе… У него нет друзей… Он выбирает одинокое существование до конца жизни… Когда он был мальчиком, он знал все слова всех гимнов радости и пел по воскресеньям, пел по понедельникам, пел в апреле, пел в мае… И он слышал, как в них говорилось: «Бог есть любовь», -  и он верил в это… Он жил в мире чистоты и невинности… Когда Эндрю вырос, он отдалился от Бога  и удивлялся тому, что делал прежде, так как все еще пел по воскресеньям… А в понедельник в его голове уже раздавалась тишина… Обратно, в стан благочестия он устремился сквозь темный лес, к свету… Когда Эндрю вернулся к любви и свету, он возвысил свой голос и пропел всю ночь. И священник услышал, что он поет в понедельник, и остановил его словом… И из темноты Эндрю услышал голос: «Бог мертв! Бог мертв!»… И он поверил в это…

Меня зовут Эндрю, я работаю на консервном заводе, у меня нет друга, я выбираю одинокое существование

до конца своих дней…»

 

Завершается альбом песней «Be My Friend», хоть грустной, но все же светлой, потому что сквозь безнадегу и безысходность пробивается луч надежды – близкий нам человек, наш друг, который всё же должен оказаться рядом… Но что, если нет никого, если вокруг только чужие, готовые стать нашими врагами?.. Но и здесь есть утешение, есть надежда, потому что нас примиряет Сам Господь, как примирил Он ветхозаветных Иаакова и Лавана у библейской горы Галаад (Быт. 31)… Эклз аккомпанирует на фортепиано и ведет главную тему, и рядом с ним только простенький электрический орган, который в конце песни взлетает и становится криком… не отчаяния, но надежды и радости!.. Фортепиано и орган так и исчезают вместе, заканчивая песню и весь альбом и еще что-то более важное, потому что расставание с музыкой и текстами не проходит бесследно – самая высокая оценка, которой может удостоиться сингер-сонграйтер, и художник вообще…    

                   

Этот мир – одинокое место обитания.

Мир этот – пространство, где трудно жизнь коротать,

но мы можем помочь друг другу.

Каждый способен преподнести дар простой –  

произнести слова, что укрепляют:

«Стань мне другом!»

 

Порой ты просыпаешься, не ощущая ничего,

                 кроме страха.

Порой удивляешься:

                 зачем Господь тебя сюда послал? –

И вдруг приходит Слово.

Что это ты слышал?

Зачем кто-то произнес с Галаада:

«Будь другом мне!»?

 

Жизнь эта, возможно, не принесет тебе много утешения.

Мир этот также может обделить добротой своей –

                но кого винить?

Почему не видишь ты? –

Здесь только ты да я.

Так, если позволишь,

                я сказать хотел бы: «Будь другом мне!»  [12]

 

Кроме прочего, альбом Дэвида Эклза показывает, какой путь прошли фолксингеры нового поколения за каких-нибудь десять лет: от простых и бесхитростных песенок с наивными вопросами – до попыток создать серьезные музыкальные конструкции со сложными, требующими осмысления текстами…

В последующие четыре года у Эклза вышли еще три пластинки: в 1970 году – «Subway To The Country» (EKS-74060), записанная при участии двух дюжин музыкантов и включающая грандиозную «Out On The Road»; в 1972 году – записанный в Лондоне альбом «American Gothic» (EKS-75032), который заслужил высокие оценки критиков и некоторыми из них почитается как лучший у Эклза; наконец, в 1973 году, уже на Columbia Records был издан четвертый и последний альбом – «Five & Dime» (KC 32466)… 

На этом Дэвид Эклз завершил карьеру сингер-сонграйтера, но от музыкального творчества не отошел. Он писал музыку для телевизионных сериалов, преподавал в Университете Южной Калифорнии, а в 1997 году, в студенческом театре, даже поставил «Трехгрошевую Оперу» Курта Вайля и Бертольта Брехта… Последние двадцать лет Эклз жил с женой и сыном на собственной ферме под Лос-Анджелесом… К сожалению, его здоровье было подорвано сначала автомобильной аварией, случившейся в 1981 году, после чего Дэвид полгода передвигался в инвалидном кресле и надолго был разлучен с фортепиано, а затем раком легких, который в конце концов свел его в могилу 2 марта 1999 года… А всего за пять лет до того, в телефонном интервью Кенни МакДональду (Kenny MacDonald), на вопрос «как протекает ваш день?» Эклз признавался:

«Что ж, утром я обычно иду в тренажерный зал – просто чтобы немного разогнать кровь. Потом пишу песни.  Работаю за компьютером. Играю на пианино каждый день. После обеда иногда прогуливаюсь по холмам вокруг своего дома. Я живу на высоте двух тысяч футов, прямо к северу от Лос-Анджелеса. Кстати, месяц или два назад ветер сорвал крышу с моей конюшни… А сейчас вот сижу здесь, за столом своей кухни, беседую с вами, а вокруг – прекрасное солнечное утро. На холмах еще немного снега – красиво! Я ничуть не удручен. У меня замечательная жизнь…»   

 


Примечания

[1] В данном случае авторство принадлежит некоему Christopher Hawtree.

 

[2] Из интервью для The Ptolemaic Terrascope, 1994, by Kenny MacDonald.

West Saxon – главный диалект Саксонской группы.

 

[3] «Blue Ribbons», by David Ackles.

 

One raven’s gone.

One summer changed me.

He took the ribbons from my hair

and gave me wide and naked eyes to stare.

One raven’s gone and he has changed me.

I hear the song his loving played.

It echoes a world we never made.

 

I don’t wear blue ribbons now.

I don’t wind my heart with laces.

I don’t smile at lovers now.

I wind my eyes with rivers

from the places they will find.

The world is full of lovers

loving hate and only loving

others of their kind… 

 

[4] Шер (Cherilyn Sarkasian LaPier) прославилась в шестидесятых как участница дуэта Sonny & Cher, а в дальнейшем и как соло певица и актриса.

 

[5] Brend, p.51.

 

[6] Чуть позже эти музыканты плюс еще несколько (всего – семь!) создадут ничем не примечательную группу Rhinoceros и будут также издаваться на Elektra (EKS-74080).

 

[7] Поэтому ошибочно решение изменить дизайн альбома при его переиздании в 1971 г. Пластинка имеет тот же регистрационный индекс – EKS-74022, – но называется «The Road To Cairo».

 

[8] «Sonny Come Home», by David Ackles.

 

This house. I’ve been here before,

but there’s no answer when I knock.

Just wind, no sound anymore.

My key won’t fit into the lock.

 

Are all the rooms empty?

Fireplace empty?

Cold walls, cold rooms,

empty, empty?

Why did I come here on my way home?

 

Inside a voice calls me: “Sonny,

the table’s set, the water’s warm.

Come home, come home”.

I hear you, I hear you,

but I can’t come home.   

 

[9] Рок и поп-музыкант Элтон Джон был страстным поклонником Эклза. Во время своего первого приезда в США, в августе 1970 г., Элтон выступал в лос-анджелесском клубе Troubadour в совместном концерте с Эклзом, причем был главным в шоу:

«Я доминировал в афише, но это казалось мне невероятным. Никто и никак не мог меня убедить, что я должен быть над Дэвидом Эклзом, но мне ябъясняли, что он почти никому не известен. Я был шокирован, но в течение той недели открыл для себя, что на таких, как Эклз или Дэвид Блю, в Лос-Анджелесе не обращали внимания. Они намного известнее в Англии. Дэвид Эклз был блестящ. Я смотрел на него каждую ночь и буквально разрывался на части, наблюдая, как аудитория просто болтает в сторонке, в то время как он поет свои замечательные песни». (Brend, p.54.)

 

[10] Down River, by David Ackles.

 

Good to see you again, Rosie.

I know I’ve changed a lot since then,

but you’re looking fine, babe.

Three years that ain’t long, Rosie.

I still remember our song

when you were mine, babe.

 

Times change. Times change I know,

but it sure goes slow

down river when you’re locked away.

 

Hey why didn’t you write, Rosie?

I stayed awake most every night

counting my time, babe.

Oh no I ain’t mad, Rosie.

I know you had to mind your dad,

but just a line, babe.

 

Oh sure I remember Ben.

Why – we went all through school.

Is that right?

Well, he ain’t no fool.

He’s a good man, Rosie.

You hold him tight as you can.

Don’t ask me why, babe.

 

Yeah nice seeing you, Rosie.

Me? I got things to do.

Well, goodbye, babe.

 

Times change. Times change I know,

but it sure goes slow

down river when you’re locked away.

Times change. Times change I know,

but it sure goes slow down river.

 

Rosie.

Hey Rosie,

my babe. 

 

[11] «Lotus-Man», by David Ackles.

 

In the sand listening to the water’s song

while the silent sun dissolves us – take my hand.

Silent too we’ll drift along ’til the lotus man absolves us.

And we’ll whittle down the hours, throw away the days.

We’ll ring our world with flowers while the other world decays.

 

In the night listening to the city sound of the people who ignore us –

we’ll take flight with the stars ether bound, only galaxies to bore us.

And we’ll whittle down the hours, throw away the days.

We’ll ring our world with flowers while the other world decays.

 

In the dawn listening to the distant drums and the distant cannon firing –

we’ll be gone long before the battle comes.

Just the thought of war is tiring.

And we’ll whittle down the hours, throw away the days.

We’ll ring our world with flowers while the other world decays.

 

[12] «Be My Friend», by David Ackles.

 

This world’s a lonely place to walk around in.

This world’s a place where life is hard to spend,

but we can help each other live.

Everyone can give the simple gift,

the wolds that lift: “Be my friend!”

 

Some days you wake up feeling nothing but fear.

Some days you wonder why God put you here,

then all at once there comes a word.

What was that you heard?

Why someone said from Gilead: “Be my friend”?

 

This life may not bring much of comfort to you.

This world may lose its touch of kindness too,

and who’s to blame?

Why can’t you see?

Only you and me – so if I may

I’d like to say: “Be my friend!”