Очерки об англо-американской музыке. Том 5

Очерки об англо-американской музыке. Том 5

 

Встреча с Иззи Янгом и Самюэлем Чартерсом (вместо предисловия)               

 

В одном из букинистических магазинов Стокгольма я выискивал книги о фолке и блюзе. Продавец – Харольд Хульт (Harald Hult) – принимал активное участие в поиске и предложил книгу Самюэля Чартерса, написанную в шестидесятые, но переизданную в Швеции. В эту книгу вошла ранее не публиковавшаяся глава. Пока я рассматривал это издание, Харольд сообщил, что Чартерс живет в Стокгольме… Я не поверил. Может, речь об однофамильце? Но Харольд уверял, что Самюэль Чартерс проживает в Стокгольме уже лет тридцать… Я пребывал в смятении: тот, кого я надеялся найти в Америке, проживает в городе, в котором я часто бываю! Но как с ним встретиться? Хульт взял толстую телефонную книгу и уже через минуту набирал номер Чартерса… Я замер. Послышался автоответчик, и мой благодетель надиктовал информацию о том, что некие русские пишут об американском фолке, хотели бы с ним встретиться и позвонят ему вечером… Так, вечером я уже разговаривал с человеком, о встрече с которым еще утром не мог даже мечтать!

 

Самюэль Чартерс родился в Питсбурге в августе 1929 года. Он учился в Сакраменто, затем переехал в Луизиану, в Новый Орлеан, и там на всю жизнь проникся афро-американским фольклором. Во второй половине пятидесятых Сэм настолько увлекся блюзом, что решил написать историю его возникновения. Он начал собирать материалы о Фолк-Возрождении двадцатых, о черных блюзменах, о самых ранних записях, пропадал в архивах и библиотеках. Чартерс – первый исследователь, который догадался о том, о чём, казалось, должны были знать все: великие черные блюзмены, которые записывались еще в двадцатых и чьи песни все чаще пели белые музыканты, могут быть еще живы!

Чартерс искал сведения о том или ином блюзмене и, если не находил некролога, считал, что он вполне может быть жив. Вслед за своим открытием он, подобно Ломаксам, занялся полевыми записями в Техасе, Луизиане, Миссисипи и даже на Багамах. Самюэль по многу раз встречался и записывал Фурри Льюиса, Роберта Пита Вильямса, Гас Кэннона, Слипи Джона Эстеса, Лайтнин Хопкинса… И не просто их записывал – он с ними дружил. В 1959 году вышла его книга «The Country Blues», одно из первых фундаментальных исследований подлинного блюза. С этого времени Самюэль Чартерс написал множество комментариев к изданиям Folkways и блюзовой серии этого лейбла RBF. Возьмите оригинальное издание RBF с кантри-блюзом – и обязательно прочтёте на конверте: «Edited by Samuel B. Charters»

Его ценил Мозес Эш, с которым Сэм Чартерс был дружен многие годы. В шестидесятые он был продюсером Prestige Records, а затем и главным продюсером Vanguard, формировал издательскую политику этого уважаемого лейбла. Он и сам записывал выдающихся музыкантов Фолк-Возрождения. В его активе работа с Джоном Фэхеем, Сэнди Буллом (Sandy Bull), рок-группой Country Joe And The Fish и другими… Но Чартерс не только исследователь, писатель и издатель, он и сам – музыкант. В 1959 году  вместе с Дэйвом Ван Ронком они создали джаг-бэнд Orange Blossom Jug Five, причем в его состав входила Энн Дэнберг (Anne Danberg) – будущая жена Чартерса и сподвижница во всей его деятельности. Еще через пять лет Самюэль входил в состав другой группы Ван Ронка – Ragtime Jug Stompers. Он был участником  Ньюпортских фестивалей, куда привлекал своих героев – старых блюзменов, записывавшихся еще в двадцатые. Самюэль активно  продвигал блюзы на Британских островах, когда, вместе с Алексисом Корнером (Alexis Korner), организовывал лондонские выступления, а затем и английские издания черных блюзменов. Чартерс тесно сотрудничал с Натом Джозефом (Nathan Joseph) и его лейблом Transatlantic, так что его деятельность простирается далеко за пределы Америки. С тех пор он написал множество книг, статей, очерков, и его слово всегда пользуется авторитетом… Не будет преувеличением сказать о Чартерсе, что он один из наиболее крупных исследователей кантри-блюза. Трудно вообразить, чтобы что-то могло происходить в мире блюза или фолка и каким-то образом прошло мимо Чартерса… О встрече с ним можно было только мечтать: ведь он ценен не только как исследователь, но и как  очевидец того, о чем я пытаюсь писать… И вот – он на проводе! Не в далекой Америке, а здесь, в близкой к нам Швеции…

Самюэль не удивился, что о нем знают в России, к которой у него и его жены особенный интерес: изучая поэзию Владимира Маяковского, они были в СССР и даже виделись с Лили Брик…[2]

Встретиться и ответить на мои вопросы он согласился сразу же, но предложил дождаться, пока вернется из Америки Иззи Янг, который на пару недель ездил на какой-то фестиваль… «Он вам нужен  больше, чем я, потому что Иззи – главный специалист по  фолксингерам с Гринвич Вилледж», – произнес в трубку Самюэль.

Вот как! Оказалось, что и Иззи Янг живет в Стокгольме! И у него здесь есть Фольклорный центр, где мы и договорились встретиться недели через две…

 

В пятидесятые и шестидесятые Иззи Янг находился в центре всего, что происходило в Гринвич Вилледж, более того, до известной степени он и был этим центром, так как в феврале 1957 года открыл на улице МакДугал (McDougal Street) Фольклорный центр. Это был своеобразный магазин-салон, в котором продавались пластинки, книги, ноты и куда приходили все фолксингеры Нью-Йорка и окрестностей. Адрес Фольклорного центра был почтовым ящиком всех тех, кто приезжал в Нью-Йорк и не имел постоянного адреса. Кажется, ни один герой американского Фолк-Возрождения не миновал Иззи Янга. Высокий, худощавый, в очках, Иззи представлял собой интеллектуала, готового оказать помощь всякому, кого интересовал американский фольклор, а особенно он поддерживал стремления молодых музыкантов. Так в его орбите оказался Дэйв Ван Ронк, Фред Нил (Fred Neil),  а затем и Боб Дилан, который именно в Фольклорном центре дал свой первый концерт в Нью-Йорке… Вот отрывок из дилановских «Хроник»:

 

«…Я начал околачиваться в “Фольклорном центре” – цитадели американской народной музыки. Центр тоже располагался на МакДугал-стрит, между Бликер и 3-й. В маленькую лавку нужно было подняться по лестнице, внутри царило изящество старины. Будто древняя часовня, будто институт в обувной коробке. “Фольклорный центр” торговал всем и извещал обо всем, что имело отношение к народной музыке. В широком окне были выставлены инструменты и пластинки.

Однажды днем я поднялся по лестнице и зашел внутрь. Осмотрелся и познакомился с хозяином – Иззи Янгом. Молодой фольклорный энтузиаст старой школы, очень язвительный, в тяжелых роговых очках, он говорил на густом бруклинском диалекте, носил шерстяные брюки на тонком ремешке, рабочие башмаки, а галстук у него небрежно съезжал вбок. Голос его напоминал бульдозер, и как бы  Иззи ни говорил, для крохотной комнаты выходило чересчур громко. Иззи постоянно бывал чем-то расстроен. Неряшливо добродушный человек, на самом деле – романтик. Для него народная музыка блистала, будто гора золота. Для меня – тоже. В “Центре” пересекались все дорожки фолка, какую ни назови, и там время от времени можно было увидеть настоящих упертых фолксингеров. Некоторым сюда приходила почта.

Янг иногда организовывал концерты неподдельных артистов фолка и блюза. Привозил их из других городов, и они играли в Ратуше или в каком-нибудь университете. В разное время я видел, как в центре появлялись Клэренс Эшли, Гас Кэннон, Мэнс Липском, Том Пэйли, Эрик Дарлинг. К тому же, там продавалась масса эзотерических фолковых пластинок, и все их мне хотелось послушать. Целые фолианты вымерших песен – матросских, Гражданской войны, ковбойских, погребальных, церковных, профсоюзных, песен против расизма. Древние тома народных сказок, дневники “уоббли” – членов организации “Индустриальные рабочие мира”, пропагандистские памфлеты касательно всего – от прав женщин до опасностей пьянства. Один был написан Даниэлем Дэфо, английским писателем, автором “Молль Флендерс”. Продавались и кое-какие инструменты – цимбалы, пятиструнные банджо, казу, свистульки, акустические гитары, мандолины. Если вас интересовало, что такое фолк-музыка, тут было самое место получать представление.

У  Иззи  была задняя комната, где стояла пузатая дровяная печь, криво висели картины и толпились хлипкие стулья. Портреты старых патриотов и героев на стенах, керамика с узорами, напоминающими ручные стежки, черные лакированные канделябры... Множество всяких ремесленных изделий. Вся комнатка была набита американскими народными пластинками, и в ней стоял фонограф. Иззи разрешал мне тут сидеть и слушать сколько влезет. Я даже перебирал допотопные валики с записями. Безумно усложненный современный мир мало меня привлекал. В нем не было значимости, не было веса. Он меня не соблазнял. Для меня свинговало, имело значение и было актуальным другое: крушение “Титаника”, Галвестонский потоп, Джон Генри, “вгоняющий сталь”, Джон Харди, застреливший человека на Западновиргинской линии. Все это оставалось современным, игралось открыто и публично. Над этими новостями я задумывался, за ними следил и охотился.

Что касается слежки и охоты, Иззи еще и вел дневник. Некая амбарная книга постоянно лежала открытой у него на столе. Он расспрашивал меня: где я вырос, как заинтересовался фолк-музыкой, где ее для себя открыл – всякое такое. А после этого писал обо мне в своем дневнике. Ума не приложу, зачем. Вопросы его меня раздражали, но сам он мне нравился, потому что был со мною любезен, и я старался держаться тактично и приветливо. С посторонними я разговаривал очень осторожно, но  Иззи  был нормальный, поэтому я отвечал ему как есть.

Он расспрашивал о моей семье. Я рассказал о бабушке с материнской стороны – она жила с нами. Ее наполняли благородство и доброта, а однажды она сказала мне, что счастье не валяется на дороге. Счастье и есть дорога. А еще учила меня быть добрым, потому что все, с кем я встречусь в жизни, ведут жестокий бой.

Я даже не представлял себе, какие бои ведет Иззи. Внутренние, внешние – кто знает?  Янга  заботили социальная несправедливость, голод, бездомность, и своей озабоченности он ни от кого не скрывал. Его героями были Авраам Линкольн (Abraham Lincoln) и Фредерик Дуглас (Frederick Douglas).[2] “Моби Дик”, абсолютная рыбацкая байка, была его любимой сказкой. Янга  постоянно осаждали сборщики платежей, заваливали предписания домовладельца. За ним все время гонялись кредиторы, но все это, похоже, его не смущало. Устойчивости к невзгодам ему было не занимать, он даже сражался с городской администрацией, чтобы фолк-музыку разрешили играть в парке Вашингтон-сквер. Все стояли за него.

   Он вытаскивал мне пластинки. Дал мне запись the Country Gentlemen и велел послушать “Girl Behind the Bar”. Поставил мне “White House Blues” Чарли Пула и сказал, что мне это подойдет идеально, а также обратил мое внимание, что это – та самая версия, которую исполняют the Ramblers. И еще завел мне песню Биг Билла Брунзи “Somebody’s Got to Go”, которая тоже мне подходила. Мне нравилось тусоваться у  Иззи. Огонь в печи потрескивал всегда…»[3]

 

Но Иззи Янг не просто благодетель любителей фолка и музыкантов, он вдумчивый, скрупулезный исследователь… не столько фольклора, сколько самих музыкантов. Он фиксирует всё, что происходит или происходило, о чём написано или сказано, систематизирует и хранит в своих бесчисленных папках. Иззи Янг не пишет книг, не публикует научные труды, не раздает комментарии или характеристики. Он не поет, не играет и не пляшет, с тех пор как в юности входил в American Square Dance Group. Он не стремится быть на виду, не тянется и не тянулся к наградам или богатству, не заискивал ни перед кем… Он только слушал, читал, наблюдал, а затем всё записывал в блокнот, чтобы по прошествии многих лет, когда о том или ином событии все забывали, напомнить, что и как было на самом деле… Он – наблюдающий за тем, что происходит в мире американского фолка, созерцатель процессов, носитель памяти о событиях, больших и малых, но одинаково значимых, так как всё однажды случившееся в мире – для него важно… Из-за этого Иззи Янга уважают и даже побаиваются. Ведь дотошный Иззи никому не даст ввести нас в заблуждение: в этом случае он сразу же получит от Иззи пинок, который подорвет репутацию. Мнением Иззи дорожат. И даже самые знаменитые фолк-музыканты почли бы за честь, если бы о них положительно отозвался создатель Фольклорного центра на улице МакДугал. Но Иззи Янг редко кого-то хвалит. Чаще – ругает. Он чуть ли не единственный, к чьему мнению прислушивается (и кого побаивается) Боб Дилан… Иззи отовсюду присылают свои книги, чтобы только он поставил их на свою полку: уже это – большая честь для всякого исследователя фолка. Оттого все стены Фольклорного центра, теперь уже в Стокгольме, занимают стеллажи с книгами… Это уникальная библиотека, которой, быть может, нет ни у кого в целом мире. А если учесть, что здесь еще находятся толстые папки, в которых собрано все, что когда-то писалось или говорилось о том или ином музыканте или самим этим музыкантом, – то можно догадаться, каков масштаб деятельности такого исследователя… И это несмотря на то что у самого Иззи пока нет ни одной книги… Завидное спокойствие! Необыкновенное благородство! Иной бы на такой информации и с такой биографией сделал бы капиталы, но нет – Иззи ничего этого не нужно… Он покинул Америку, обосновался в тихой Швеции, открыл здесь новый центр своего имени и пребывает в привычной роли,  только не в Гринвич Вилледж, а в Стокгольме…

Итак, Самюэль Чартерс и Иззи Янг! Разве не удача – встреча с такими персонами?!

Трудность состояла в том, что разговаривать пришлось с двумя сразу, к тому же у моих собеседников был неподдельный интерес к России, а значит, предстояли встречные вопросы… Впрочем, к ответам на «вопросы о России» мы всегда готовы… В течение первого часа нашей встречи присутствовала еще и жена Самюэля Чартерса – Энн, некогда участница одной из первых скиффл-групп, а ныне преподавательница Стокгольмского университета, писатель, музыковед, ученый, автор книг о Джеке Керуаке (Jack Kerouac), Маяковском и других…  

            

 


 

         9-10 августа 2005 года, Стокгольм,

    Фольклорный центр Иззи Янга.

 

Мой первый вопрос собеседникам: видели ли они Хьюди Ледбеттера? И если да, то каков он был в жизни?

Самюэль Чартерс взял инициативу и признался, что никогда не видел Ледбелли, но вот сидящий напротив Иззи хорошо знал его, был на его последнем концерте, так что пусть отвечает.

– Весьма приятный человек, – сказал Иззи, – всегда элегантно одет, а особенно красивыми были его ботинки… К тому моменту, когда мы повстречались, он жил в Нью-Йорке уже долгое время. В крайне бедной квартире на 12th East Side Street. Я приходил туда пять или шесть раз… Он пел песни и рассказывал разные истории… Мы познакомились через коммунистов. Я иногда посещал Square Dances, популярные в Америке танцы, куда вход стоил 25 центов… Там часто бывали Джош Уайт, Пит Сигер… Мне было тогда лет пятнадцать или шестнадцать, и с этими людьми я узнавал новый мир. Ведь в то время я мог слушать только популярную музыку по радио. Слушал  в основном «Top Ten». (Десятка наиболее популярных исполнителей – В.П.) …А ты слушал по радио «Top Ten»? – обратился Иззи к Самюэлю Чартерсу, на что тот лишь многозначительно усмехнулся, с тем смыслом, что подобное не слушал, так как более разборчив. – А вот я слушал и каждый раз фиксировал «десятку» в своей записной книжке: один, два, три… Мне было пятнадцать, когда я повстречал Ледбелли. Это сейчас я старый: мне семьдесят семь!.. Я прожил в Нью-Йорке всю свою жизнь. В Бруклине, в Бронксе…

– Вы видели, как он пел? – торопил я Иззи, чтобы он не уходил в сторону и сказал хоть что-нибудь, что не было бы известно из книг.

– О да! Итак, я познакомился с ним, и он, конечно, мне понравился. А любимой моей песней стала «Goodnight, Irene»… На своем последнем концерте он был одет по-вечернему.

– Это было в Нью-Йорке, в сентябре 1949 года, он спел две песни, к тому же сидя… – быстро произнес я, и собеседники оценили мою попытку «поднять планку» разговора.

– Да, припоминаю, он пел сидя, в New York Times Hall… К тому времени он уже долго болел, – сказал Иззи Янг.

– Была ли с ним Марта Промис (Martha Promise)? – не давал я опомниться Иззи.[4]

– О да! Она всегда была рядом с ним… Последний номер этого концерта… Помню, Хьюди присел и начал играть на аккордеоне нечто, чего я еще не слышал, – мелодию, подслушанную им в Новом Орлеане через окно, у какой-то маленькой девочки, когда та играла на пианино… Звучание было таким, словно десятилетняя девочка играет классическое произведение. Очень красиво… Это главное, что я запомнил о том концерте. Потом об этом долго говорили.

– Но он же записал несколько вещей на аккордеоне, – добавил со знанием дела Чартерс…

– Знаю, но тогда я впервые видел его играющим на аккордеоне, – объяснил Иззи, обращаясь уже не ко мне, а к Самюэлю, после чего началось то, чего я поначалу опасался: разговор между моими собеседниками. Речь зашла о прозвище «Ледбелли» и откуда оно взялось. Инициативу вновь взял Чартерс:

– «Lead Belly» это сочетание слов «свинец» и «живот», то есть «Свинцовый Живот». Говорили, что его прозвали так, потому что Хьюди был настолько ленив, что не желал даже наклониться. Когда-то была опубликована моя статья в одном английском журнале, и потом было много споров: это одно слово или два.

Все рассмеялись, а Самюэль вспомнил Фредерика Рэмси.

– Когда Рэмси проводил свои исследования в Луизиане в 1953 году, то подвозил чернокожих хитчхайкеров. (Hitch-hiker –путешествующий на попутках – В.П.) Они сидели в тюрьме «Ангола» вместе с Хьюди, и Фред спросил, знают ли они Ледбелли. «Да, знаем! А что с ним? Он только и мог, что петь. Был самым ленивым из всех, кто когда-либо там сидел. Мы прозвали его “Ледбелли”, потому что он никогда не нагибался!»

Все вновь засмеялись, а я возразил, сказав, что Ледбелли был  трудолюбив, прозвище своё странное получил еще до «Анголы», в техасской тюрьме, что он был лучшим работником в лучшей трудовой бригаде, так называемой chain gang, в самом передовом лагере Техаса. Но мои «всезнающие» собеседники были убеждены в обратном.

– Вы это, наверное, вычитали из книги Ломакса (John Lomax)… О том, что Ледбелли в одиночку мог убрать хлопковое поле… – сказал Иззи, и Самюэль его поддержал:

– Ледбелли  однажды  заявил: «Я мог  собрать тысячу фунтов хлопка в день!»  (1 фунт = 454 г, или 0,45 кг – В.П.) И в книге о Ледбелли, Джон Ломакс написал, что ни один из ныне живущих или мертвых никогда бы не собрал тысячу фунтов хлопка за день.

О трудолюбии Ледбелли я знал лишь от его биографов, которые, в свою очередь, почерпнули знания о Хьюди у Джона Ломакса. Ну а Ломакс-старший всё знал «из первых рук», то есть от самого Ледбелли, который не стеснялся говорить то, чего от него ждут…

– Ледбелли, по-вашему, был чересчур хвастлив? – спросил я собеседников. Самюэль рассмеялся:

– Ха! То же касается и песен из его репертуара. Например, «Rock Island Line» была записана в исполнении другого заключенного в другой тюрьме, и Ледбелли разучивал её уже по той записи. А «Goodnight, Irene» – старая песня, известная еще с восьмидесятых годов позапрошлого века. Сам Ледбелли ничего не написал!..

– Боб Дилан владеет копирайтом на пару его фолк-песен, –  добавил Иззи Янг.

– Боб Дилан обладает копирайтом на все фолк-песни, которые он исполняет, – уточнил Самюэль, и они с Иззи уже было вновь пустились в диалог, теперь о копирайтах, но я их удержал.

– Но все-таки… Он был могучим! – попытался я защитить бедного Хьюди, и Самюэль Чартерс, видя, сколь я обескуражен авторитетными нападками на Ледбелли, «остудил» ситуацию еще и критикой Ломакса-старшего.

– Известно, что Ледбелли снялся в кино в 1936-1937 годах, вместе с Джоном Ломаксом… Помните? Как он сидел в тюрьме, а Джон его нашел… Это чрезвычайно интересный фильм, потому что содержит также и  репетиционные кадры. И мы видим Джона Ломакса, как он поучает Ледбелли, а тот только повторяет: «Да, босс. Да, босс. Да, босс…» Так что не будем лукавить, будто Джон Ломакс принимал чернокожих за равных себе, – ведь у нас есть этот фильм![5]

Пока Самюэль «разоблачал» Ломакса-старшего, Иззи извлек из папки фотографию Ледбелли, где тот запечатлен этаким великаном и силачом, восседающим на горе из бочек и мешков.[6]

– Эта фотография не реалистична, – серьезно произнес Иззи, передавая мне фотоснимок. – Она, конечно, настоящая, но таким я его никогда не видел. Никогда. Никогда.

Иззи говорил громко, на том самом «густом бруклинском диалекте», о котором упомянул Боб Дилан, и в это же самое время Самюэль продолжал рассказывать о фильме:

– …Вы должны раздобыть этот фильм... Помню, в программе новостей горячо обсуждались два момента. Во-первых, фрагмент, где Ледбелли, стоя перед Ломаксом, повторяет: «Да, босс. Да. Я буду вести себя хорошо. Я никому не причиню зла. Я буду послушным. Да, босс…» Во-вторых, факт, что Ледбелли был убийцей. И поначалу Мо Эшу не удавалось продавать его пластинки, потому что критики повторяли: «Как можно продавать детские песни – это был его первый альбом – в исполнении убийцы?» Прошло некоторое время, прежде чем все смогли как-то успокоиться… Алан и Джон тоже признавались, что боялись его…

– Да, у них с Ледбелли был ужасный контракт, по которому Джон присваивал половину дохода Ледбелли, – включился в тему Иззи; а я «подсыпал перца» фольклористам, сказав, что в Нью-Йорке Ломаксы водили Хьюди по вечеринкам, по своим друзьям, а потом организовывали многочисленные выступления в летних лагерях…

– …В коммунистических лагерях! В коммунистических!.. – прервал меня Иззи Янг.

– …Ледбелли это не нравилось. Он не любил выступать  подобным образом, когда становился чем-то вроде дрессированного медведя. Так? – спросил я, надеясь, наконец,  найти согласие.

– Нет-нет! Это не так, – решительно ответил Иззи.

– Это сложно, потому что… – Самюэль Чартерс замялся.

– …Потому что Ледбелли мог получить работу только благодаря коммунистической партии, – ответил за Самюэля Иззи Янг.

– Да. Это так, – подтвердил Чартерс.

– Может быть, он хотел петь для своего, черного, народа? – предположил я.

– Им было все равно: посещали они партийный митинг или конгресс – он получал по десять, двадцать или по пять долларов, – сказал Иззи….

– Вы читали одну хорошую биографию, написанную Джоном Ломаксом? – обратился ко мне Чартерс. – В ней изложена вся история Ледбелли. В книге говорится о каждом их контракте, обо всем… Замечательная книга!..

Пока Самюэль говорил, Иззи Янг достал с полки знаменитую книгу Джона Ломакса «Negro Folk Songs as Sung by Lead Belly», так что Чартерс рассказывал о книге, которую я уже держал в руках…

– …Эта история связана с политикой и эксплуатацией. Мы видим имена Джона и Алана в качестве авторов под песнями, которые исполнял Ледбелли. За это Хьюди ужасно на них сердился. Вы обо всем этом можете прочитать в этой книге… Но в их совместных турах Алан тоже пел. Было так: сначала отец выступал с речью, потом Алан пел песни, которые разучил в тюрьме, и только затем пел Ледбелли. После концерта по кругу «пускали» шляпу, и все деньги «из шляпы» доставались Хьюди! То есть он зарабатывал, в то время как Ломаксы не брали ничего. А ведь это были времена Депрессии… Они считали, что поступают справедливо с Хьюди, поскольку тот забирал себе деньги, собранные в шляпу. А Ломаксы, конечно, имели доход от песен, но это были ничтожные деньги, так как негритянские песни в исполнении Ледбелли не продавались. На всё в черной музыке имеется копирайт… За свой копирайт на песни Ломаксы получали, вероятнее всего, наличные от издателя, а не гонорары за использование песен. Единственное, что в черной музыке Америки имело стоимость во все времена, – это копирайт. И вокруг него всегда кипели страсти. Копирайты на все выдающиеся песни черных принадлежат белым! На все!.. Но Ломаксы были не совсем прозорливы. Они подписывали песни своими именами: «Ледбелли», «Алан Ломакс», «Джон Ломакс». Но… Ральф Пир (Ralph Peer), который записывал Фурри Льюиса и других, создал «Southern Music Publishing Company», и это издательство брало половину денег, без упоминания его имени.[7] Это все чрезвычайно сложно. И нет правды ни в чем, что этого касается. Только черное и белое…

– Эту книгу трудно достать? – обратился я к Иззи, который уже забирал у меня труд Ломакса, чтобы вернуть на полку.

– Невозможно, – честно ответил он. – Последний раз я видел её за сто долларов, пять… или даже десять лет назад…[8]

– Я вам расскажу что-то весьма смешное обо всем этом… – продолжил рассказ о правах и копирайтах Самюэль Чартерс. – В свое время фольклорист Лоренс Геллет (Lawrence Gellert, 1898-1979) опубликовал книгу «Negro Songs of Protest». (Негритянские песни протеста – В.П.) Он проводил «полевые» записи песен черных в двадцатых и тридцатых годах в Северной и Южной Каролинах и в Джорджии. Якобы он пользовался особым доверием черной общины, обещая, что имена исполнителей песен протеста останутся в тайне. Начиная с тридцатых годов через своего брата, Хуго (Hugo Gellert), который участвовал в издании социалистического журнала «New Masses», Лоренс публиковал песни протеста, привлекая к ним всеобщее внимание. Затем, в сотрудничестве с композитором Эли Сигмейстер (Elie Siegmeister), Лоренс собрал песни в книгу «Negro Songs Of Protest».[9] Это крайне редкое издание. И конечно, вышла книга от имени Музыкальной лиги коммунистической партии, хотя говорилось просто: «Музыкальная лига». Так вот, все эти «песни протеста», с претензией на черный стиль, были написаны коммунистами! У нас есть один экземпляр, который принадлежал библиотеке Элеоноры Рузвельт (Eleonora Roosevelt), жены президента.

Пока Чартерс рассказывал о чёрных «песнях протеста», написанных коммунистами, Иззи Янг вынул из папки несколько рисунков на тему взаимоотношений Ледбелли и Ломаксов:

– Вот, полюбуйтесь этими сатирическими картинками из музыкального журнала… У Ледбелли была своя радиопередача, на нью-йоркской радиостанции WNYC, называлась, кажется, «Folksongs Of America». Не знаю, можно ли теперь достать записи этих передач. Возможно, что-то и записывалось… Я бывал на этом радио с одной группой, где все были членами компартии, кроме меня, – American Square Dance Group. Наша программа обычно транслировалась до  программы Хьюди, так что я встречал его раз двадцать или тридцать.  Пока я рассматривал сатирические картинки, похожие на комиксы, Самюэль Чартерс продолжал развивать тему взаимоотношений белых и черных.

– Поймите, ни один из нас – ни Иззи, ни я, ни кто-либо другой из белых американцев – на самом деле не сможет проникнуть в душу черного человека. Боль и обида сидят в них глубоко. И они испытывают её много сотен лет… И что для меня было важным – для меня, отдавшего шестьдесят лет музыке черных, – так это их гнев, тот момент, когда они в конце концов рассердились. В прежние времена они играли всё еще красиво, ещё делали вид, что если будут послушными, то белые смогут их принять… Но в середине шестидесятых они сказали: «Пошло все к черту! Вы, негодяи, никогда нас не примите! Теперь мы будем плохими!» Понимаете? Для меня это был примечательный момент. Большинство считало совсем наоборот, а я был очень рад этой перемене…

– Когда Ледбелли умер, – перехватил тему Иззи, – Алан Ломакс организовал концерт в память о нем. В марте или в феврале 1950 года. Точно не помню. Все там были. Вуди Гатри играл с Томом Пэйли…  Юби Блэйк (Eubie Blake) был, Лайонел Хэмптон (Lionel Hampton) и…

(Иззи почему-то громко засмеялся)… еще, вероятно, около двадцати других известных имен. Так вот, было нечто, чего я никак не мог понять: как Ледбелли умудрялся сближаться с такими разными музыкантами: фолковыми, блюзовыми, джазовыми?

– Да, – согласился Чартерс, – он был всюду и со всеми… Он играл и с джаз-бэндом Банка Джонсона (Bunk Johnson) в 1947 году…[10]

– И Мо Эш, конечно, выполнял крайне важную роль, – добавил Иззи, и Чартерс тотчас «перешел» на разговор о создателе Folkways.

– Мо Эш был, как у вас в России говорят, «меньшевиком». А его партнерша, Мэриан Дистлер (Marian Distler), троцкистской. Фактически она была владельцем Folkways после банкротства компании. Между ними шла бесконечная борьба: Мэриан считала, что во всем нужны революционные методы, а «меньшевик» Мо поступал так, как и должен поступать сын очень глубокого еврейского писателя Шолема Эша (Sholem Asch)… Дистлер была несчастна в личных отношениях с Мо и покончила с собой в 1964 году.

Сказав это, Самюэль с грустью вздохнул: он  поддерживал с Дистлер добрые отношения.

– Но все-таки каково было значение Ледбелли? – старался я перевести разговор о Хьюди в завершающую стадию. Самюэль предоставил возможность отвечать Иззи, но тот ушел от ответа, сказав, что никогда особенно не анализировал эту тему.

– Ну все-таки? – настаивал Чартерс, и было видно, что ему небезынтересно, что скажет Иззи.

– Понимаете, это было ново для меня. И мне нравилось. В то же время были блюзмены – и они мне тоже нравились… Во многом благодаря коммунистам эти блюзмены играли на севере, в основном для левых евреев…

Видя, что Иззи Янг не решается на обобщения, Самюэль вновь перехватил инициативу:

– Да, это так… Большинство из нас, приблизительно в середине сороковых, с появлением Ледбелли попытались проникнуть в мир черных. В то время наши миры были так далеки. Мы ничего не знали друг о друге… И каждая из этих попыток убеждала нас, что это мир людей таких же, как и мы. Ледбелли стал мостом между нашими мирами… Для нас, любивших блюз, он не был блюзменом… И рабочие песни он большей частью перенял из репертуара других заключенных… Но он был вполне профессиональным фолксингером! Он хотел им быть! Ломаксы поняли, что музыка Ледбелли с самого начала была посредине: она не была ни черной, ни белой. То есть она была достаточно белой, чтобы исполнять такие песни, как «Pick a Bale of Cotton» и другие, которые не являются уж совсем черными. Скорее белыми. И «Goodnight, Irene» – вовсе не черная! Ледбелли учился разговаривать и обращаться в манере, которую такие, как я и Иззи, могли бы легко понимать. В то время как другие, например Сэм Лайтнин Хопкинс, всегда были сердитыми. А кто-то, например Фурри Льюис, не понимал вообще, что делают белые. Он только говорил всегда «да». А другой великий музыкант, из Мемфиса, Гас Кэннон, всегда обращался ко мне «white folk» (белые люди – В.П.), чтобы я не подумал, будто он претендует хоть на какое-то сближение со мной. Между нами была такая пропасть!.. В Северной Каролине, в Эшвиле, проводился  известный фолк-фестиваль, хозяином которого был белый банджоист Баском Ламар Лансфорд. Он пел черные песни и много записывался для Folkways. На одном из таких фестивалей появился Пит Сигер с группой: «Здравствуйте! Мы из Нью-Йорка!» Баском Ламар спросил их: «Вы евреи?» – «Нет», – ответил Пит. «Коммунисты?» – «Нет».  – «Ну тогда о`кей, можете петь»…[11]

Когда слово «еврей» прозвучало уже в десятый раз, я понял, что здесь без «еврейской темы» не обойтись, и задал вопрос об антисемитизме в США.

– Я еврей, но никогда ничего особенного не ощущал по отношению к себе, – решительно произнес Иззи Янг.

– Иззи жил в Нью-Йорке, – с явным возражением сказал Самюэль Чартерс. – Моя жена, Энн, – еврейка. У её отца был небольшой бизнес в Лос-Анджелесе, и всю жизнь он терпел выпады в свой адрес. Когда я рос, антисемитизм был в Америке повсюду. 

В определенных местах евреи просто не могли жить…

– Нью-йоркское Фолк-Возрождение – это главным образом дело рук евреев. На девяносто пять процентов! – подчеркнул создатель фолк-центра на улице МакДугал, а я, в поддержку его тезиса, начал перечислять:

– Мозес Эш – еврей. Соломоны из Vanguard Records – тоже…

– Да, – прервал меня Самюэль. – Я был в течение многих лет их продюсером. Они – родные братья – Мэйнард и Сеймур… А в Prestige Records был Роберт Вейнсток (Robert Weinstock), тоже еврей. А в Elektra – Джек Хольцман. И у каждого была своя еврейская программа: все они выпускали пластинки для еврейского рынка… Однажды, уже в 1983 году, Мо сказал мне (Самюэль перешел на низкий хриплый голос, чтобы походить на Мо Эша): «Вот пластинка, которую ты должен послушать!» Это были записи старика, у которого уже не было голоса. Но он был единственным выжившим узником одного из лагерей смерти, который помнил песни. В музыкальном аспекте это была не самая важная пластинка, но для Мозеса Эша издание на его лейбле песен в исполнении этого еврея стало большим событием…

– А «Самюэль» – это ведь еврейское имя? У вас тоже еврейские корни? – спросил я  Чартерса.

– Нет. У меня шотландское происхождение. А вот мать моей жены Энн происходит из Польши, а отец – из Днепропетровска. В 1905 году, после погрома, её бабушка очутилась в Америке.

– И мои родители приехали из Польши. Отец прибыл в Америку тоже в 1905 году. Многие тогда приехали… – сказал Иззи Янг. 

– После того как русские проиграли войну с японцами, – уточнил Самюэль Чартерс.

Оставив «еврейскую тему», я вернулся к своим героям и спросил, можно ли считать Вуди Гатри, Пита Сигера, Almanac Singers и Weavers наследниками Ледбелли? Самюэль тотчас возразил.

– Нет. Просто все они жили в одно время… Ледбелли взошел на сцену, которую уже подготовили для него. Он не был первым. А что произошло в тридцатых? Рабочие тогда организовали Congress of Industrial Organizations (CIO)… Есть отличный фильм о жизни Вуди Гатри «Bound for Glory». Невероятный! Его снял Хескел Векслер (Haskell Wexler). Фильм переносит нас в тридцатые и в точности отображает, как Вуди боролся за объединение рабочих. Боролся, чтобы им помочь. Улицы были в крови, солдаты убивали людей. Это было сражение за профсоюзы. В фильме можно увидеть, как Вуди куда-то приходит, поёт одну из профсоюзных песен, но его гитару ломают, а самого избивают… Такое случалось много раз… Но произошли огромные перемены. Борьба за права была поначалу сутью движения рабочих, а потом стала чем-то популярным. И сразу же кто-то нашел способ на этом заработать.

Я спросил у Чартерса, видел ли он Вуди Гатри. Самюэль ответил, что не видел, поскольку жил сначала в Калифорнии, потом в Новом Орлеане, а вот Иззи сказал, что встречал Вуди.

– Да, такой небольшой, худощавый…

Мне показалось, что собеседники неохотно говорят о Вуди. Пытаясь «вытянуть» из них хоть что-то, я сослался на «Хроники» Боба Дилана, где тот пишет о влиянии на него Вуди Гатри… В ответ Самюэль и Иззи громко рассмеялись. Они явно испытывали облегчение, оттого что тема перешла от Вуди, о котором им нечего было сказать, к Бобу Дилану, о котором они говорили охотно.

– Дилан приехал в Нью-Йорк зарабатывать, делать карьеру, становиться преуспевающим, – сказал Чартерс. – Он был крайне амбициозным… Иззи разговаривал с Тони Гловером (Tony Glover), с которым Боб играл в Миннесоте, еще до отъезда в Нью-Йорк…

– Все это будет в новом фильме. Он пока не вышел, но выйдет в октябре…[12] Тони – старый друг Дилана… – сказал Иззи.

– И всех нас… – с ревностью добавил Чартерс.

– Когда Боб Дилан говорит, что встречался в Техасе с Мэнсом Липскомом и учился у него, – продолжил Иззи, – то на самом деле эти «встречи» с Липскомом и с другими происходили «по пластинкам» всех этих музыкантов, которые Дилан слушал у Тони Гловера… Тони говорит: «Когда я знавал Боба Дилана, он пел рокабилли, рок-н-ролл и песни Элвиса Пресли (Elvis Presley)». Ну а потом он прибыл в Нью-Йорк…

– …И начал петь песни Ледбелли, Пита Сигера, которых никогда прежде не слышал, – завершил фразу Самюэль Чартерс, а Иззи Янг протянул мне несколько листков с текстом.

– Вот первое интервью Боба Дилана. Оно было сделано в сентябре-октябре 1961 года. Читаем: «…Я не знал термина “фолк-музыка” до приезда в Нью-Йорк… …Я никогда не видел банджо, никогда не видел гитары…» Есть там и о том, как он повстречался с известными музыкантами, – так он сочинял о себе истории! Сравним теперь с апрелем-мартом 1962 года: «Я никогда не учился песням у Рэмблин Джека Эллиота» или «Пластинка Каролин Хестер (Carolyn Hester) была записана за три месяца до моей, а моя выходит – раньше…» – вот это уже был настоящий Боб Дилан![13]

Иззи был явно доволен тем, что в очередной раз «прищучил» Дилана. А тот в своих «Хрониках» задавался вопросом: «Ума не приложу, зачем это Иззи всё расспрашивает, а потом записывает в свою амбарную книгу?» А затем чтобы вот так, спустя сорок пять лет, в разговоре с кем-то подловить «искажающего правду»…

Чартерс тоже не отставал.

– Я расскажу забавный случай, связанный с Диланом. Как-то ночью, накануне его выступления в средней школе, я встретил его в Folk City. И всю ночь мы там провели в размышлениях: о чем же Боб расскажет школьникам? И знаете, что мы решили к утру? Он конечно же расскажет им о… Роберте Джонсоне!.. (Смеется.)  С Бобом Диланом было нелегко уживаться. Он был слишком амбициозен.[14]

Слово вновь взял Иззи Янг, чтобы продолжить о Дилане.

– Мое самое первое интервью относится к 1961 году, хотя я вел свою деятельность уже много лет. И я спрашиваю себя: почему же я никогда не взял интервью у Реверенда Гэрри Дэвиса или у Ледбелли? Потому что когда я встречал этих черных музыкантов, то не чувствовал, что должен написать о них. А Боб Дилан был первой действительно новой для меня фигурой в фолк-музыке. Это невозможно объяснить…

– Вы поддерживаете отношения с Диланом? – спросил я Иззи.

– О да! Особенно с его офисом… (В голосе Иззи сквозит ирония.) Он всё еще выступает, очень занят… Он очень занят… (Опять ирония!) Я сказал ему, что пора остановиться. Он уже не получает удовольствия от игры. Ему не нравится публичность. У него нет контактов с другими музыкантами… А вы, наверное, думаете, что Боб Дилан – это революция?

– Я так не думаю, но так получается… И я вообще не хочу о нем писать… – признался я, и этому невероятно обрадовались Иззи и Самюэль: они даже зааплодировали!

– Отлично! Мы уже так устали от Боба Дилана! – сказал Чартерс.

– Но тем не менее, – возразил я, – чего ни коснись – всюду Дилан, Дилан, Дилан…

Чартерс немного сжалился над Бобби. 

– Он изменил всё. Мы все знали его, и он был частью нашего мира… После выхода его первой пластинки мы не думали, что будет вторая… А когда появилась вторая, то уже ничто не было прежним… Каждый молодой музыкант слушал его второй альбом…[15]

– Да, – согласился Иззи. – Когда вышла первая пластинка, то все подумали, что ему пора остановиться.

– Она продавалась плохо… – уточнил Самюэль. – А потом вышла вторая… Он начал сочинять, и это было для нас ново…

– Вы знаете, что Дилан в своё время был в Лондоне, где посещал кафе Troubadour и многое почерпнул от Мартина Карти (Martin Carthy)? – поделился я своими знаниями.[16]

– Да. Он многое взял у Мартина… – согласился Иззи.

– Это совершенная правда… – поддержал Чартерс и рассказал историю, как в составе Ragtime Jug Stompers Дэйва Ван Ронка они пели в Ньюпорте, на фолк-фестивале 1963 года:

– На большом заключительном концерте воскресным вечером мы выступали перед Одеттой (Odetta Holmes-Felious). А перед нами пела Джоан Баэз. У нее были тогда отношения с Бобом Диланом, и она позвала его к себе на сцену, чтобы петь вместе. А по регламенту они могли спеть только две песни… Так, когда мы вышли на сцену после них, зал гудел и выражал недовольство всё время, пока мы пытались петь: они хотели слушать только Боба Дилана и Джоан Баэз!.. Потом с джаг-бэндом Дэйва Ван Ронка у нас была первая большая работа в клубе Village Vanguard… Это был знаменитый клуб… Мы выступали там, но прямо перед нами сидели Джоан Баэз с Бобом Диланом и что-то там делали друг другу под столом… Из-за этого никто не обращал на нас внимания: публику занимала только эта пара…

– После выхода фильма «Don’t Look Back» в 1967 году, – говорит Иззи, – я был единственным, кто говорил и писал, что Джоан Баэз ему больше была не нужна. Он и не смотрит в её сторону. Не зовет с собой  на сцену… Он был не вполне честен с нею…

Чартерс в принципе согласился с Иззи Янгом, но, обращаясь ко мне, тут же пошел на попятную.

– Но без Дилана вы не сможете понять американскую рок-музыку: без того, что он сделал, персонифицировав свою песню. Это не была фолк-песня, а была песня Боба Дилана… Он был близок с нами, потому что Энн и я писали о Джеке Керуаке, Аллене Гинзберге (Allen Ginsberg) и Грегори Корсо (Gregory Corso). И единственной персоной, о которой Дилан во время наших с ним бесед говорил с нотками зависти в голосе, был Корсо, большой поэт. И Дилан много проводил времени в путешествиях с Гинзбергом, и каждый раз, когда мы встречались с Алленом, он нам рассказывал, где они побывали…

Я обратил внимание Иззи Янга и Самюэля Чартерса на то, что они совсем ничего не сказали о Вуди Гатри, словно отмахнулись от него. Много говорили о Ледбелли, еще больше о Дилане, который сразу вызвал столько эмоций, но Вуди… Он оставил их безучастными… Почему?

– Что важно в Вуди… – начал было что-то говорить Чартерс, но почему-то остановился… – Понимаете, – продолжил он после паузы, – Вуди довольно сложная фигура. В Калифорнии он уже вёл свою радиопрограмму: крутил записи и пел сам… И когда приехал в Нью-Йорк, то за его плечами уже были годы деятельности… Он был тщеславным. Мо Эш вспоминал, что Вуди никогда не садился на стул в его офисе, а располагался на полу и так с ним разговаривал… Он написал множество песен, вполне хороших, просто великих. И люди связывают его с большой фолк-музыкой, но забывают, что «Dust Bowl Ballads» были в первую очередь записаны для RCA Victor, то есть для крупной коммерческой компании. И только когда они плохо продавались, договорился об издании их у Мо Эша… Вуди был крайне сложным. И все осложнялось его болезнью. Он становился непредсказуем… У него нарушалась координация, он мог уронить гитару, забывал тексты песен… Джек Эллиот и Пит Сигер были с ним в его последней поездке по штатам, они ехали втроем в одной машине… Вуди был труднопереносим, и в конце концов Сигер и Эллиот оставили его в палатке под деревом в калифорнийской долине. Не хотели его больше видеть… Потом Вуди написал Эллиоту письмо: «Дорогой Джек! Пошел ты на …! Вуди Гатри».

Все рассмеялись, а Иззи признался, что до сих пор не слышал об этом эпизоде… Мне стало ясно, что о Вуди Гатри мои собеседники ничего определенного сказать не могут, и я спросил, кого же они считают наиболее выдающимся фолксингером эпохи? Самюэль, не долго думая, ответил:

– Когда вышла вторая пластинка Боба Дилана, то этой фигурой  стал он… Я работал тогда в сфере звукозаписи и получал сотни пленок молодых исполнителей, желавших записаться. До выхода второго альбома Дилана это были сплошь традиционные песни, а после… После все уже писали собственные песни, хотели звучать, как Боб Дилан… И надо было придумывать новый термин: их уже нельзя было называть «фолксингерами», а их песни «фолк-музыкой». Тогда стали говорить – «singer-songwriters», и это было правильнее, чем «исполнитель фолк-песни», потому что эти музыканты пели о себе.

– Значит, вы, Самюэль, считаете Боба Дилана самой выдающейся фигурой той эпохи? – спросил я прямо Чартерса, с некоторым удивлением, поскольку до сих пор он и Иззи Янг довольно критично высказывались о фолксингере.

– В одном из музыкальных журналов в Америке проходили масштабные опросы на тему: «что было наиболее важным в музыке?» и «какие перемены в музыке имели наибольшее значение?». Все музыканты и любители музыки участвовали в опросе – сотни тысяч людей. И они выбрали «Like A Rolling Stone» Боба Дилана. Он стал соединяющим мостом в музыке… Вы должны помнить, что роман «On The Road» Керуака вышел в 1957 году, а  поэма «Howl» Аллена Гинзберга – в 1956. И молодое поколение уже предвкушало что-то новое… Но как можно было петь с высоты «On The Road» и «Howl»?  А Дилан достиг обоих берегов. К тому же – в начале он был сильно политизирован. Так, он смог это все в себе соединить: фолк-музыку, новое сознание и политику…

– Так как же о нем не писать? – спросил я.

– Это и есть проблема, – произнес с улыбкой Иззи Янг. – Просто скажите обо всём этом – и двигайтесь дальше. Потому что о Дилане написано слишком много. Ведь происходило много чего другого… После несчастного случая с Диланом… (Иззи всем видом показал, что сомневается, будто таковой имел место) Я видел его в Вудстоке после катастрофы, и он был в неважном состоянии… Была ли авария?.. Есть разные версии. Говорят, что на мотоцикле не было ни царапины…

– Я не знаю… – сказал Самюэль Чартерс. – Но после этого происшествия он практически исчез… Став в один миг таким знаменитым, он вдруг оказался вне сцены. Мы его перестали видеть, он не ездил в туры. Он больше не был частью той сцены. А потом был Сан-Франциско,  Beatles… Вы ведь помните, какую важную роль играли английские группы…

Пользуясь случаем, я спросил, как Самюэль и Иззи относятся к битлам, и Чартерс, в глазах которого вспыхнул огонек, сразу ответил:

– В свое время я был директором направления фолк-музыки для Prestige Records, офис которого располагался в Нью-Джерси. И я записывал всех фолк-музыкантов… Дилан постоянно приходил в студию… Лайтнин Хопкинс… да и все остальные. Помню, я ехал в машине в офис, включил радио и услышал: «She loves you, yeah, yeah, yeah…» И я остановил машину сразу, как только смог. Я понял: моя работа закончилась! Все то, что я делаю, вскоре умрет… А когда я начал продюсировать рок-н-ролльные пластинки, Иззи много меня критиковал… Он написал, что «я распродаюсь».

Чартерс засмеялся, глядя с добрым укором на Иззи, от которого в свое время «получил», а тот с такой же доброй улыбкой отшутился… Я же вспомнил, что и Боб Дилан впервые услышал битлов по радио в своем автомобиле и понял, что происходит что-то крайне важное…

– Это правда, – уже серьезно сказал Иззи Янг, – мы тогда все так подумали…

– А мне рассказал о Beatles Мозес Эш, – заметил Чартерс. – Он впервые услышал их в Лондоне и сказал, что это нечто новое, что поглотит все остальное…

Иззи вспомнил, как известный  американский критик Роберт Шелтон (Robert Shelton) из «New York Times» сказал, что мы, американцы, «должны слушать достойную музыку, настоящую музыку американцев», и назвал… Kingston Trio!..

После упоминания трио из Кингстона Иззи Янг и Самюэль Чартерс залились гомерическим смехом!

– Я написал тогда, – продолжил со смехом Иззи, – что если Beatles могут уничтожить американскую музыку, то это не их беда, а наша! – и все рассмеялись еще сильнее.

– Это действительно было так… – произнес Чартерс. – Но потом битлы услышали Боба Дилана – и всё изменилось…

Иззи и Самюэль вновь залились смехом, а почему – можно только гадать…

– Но я где-то прочел, будто Боб Дилан сначала не произвел никакого впечатления на битлов, – вспомнил я высказывание Джона Леннона (John Lennon).[17]

– Такая же реакция была и у Алана Ломакса, – сказал Иззи Янг.

– Первая пластинка Боба была очень плохой… – подтвердил Чартерс, а я, сообразив, что разговор вновь уходит к Дилану, попытался переключить их на что-то другое:

– А сцена Greenwich Village? Дэйв Ван Ронк… В России о нем мало знают…

– В Швеции о нем тоже знают не многие… – среагировал Иззи.

– Он был великолепным… – с грустью отозвался Самюэль. – Он был моим ближайшим другом. Когда Дэйв умер, я тяжело переживал… Вместе мы переиграли всю музыку. Мы были дружны с 1958 года, когда сделали вместе свою первую запись. Мы сделали лонгплей! Дэйв и я организовали наш джаг-бэнд… У Дэйва была тогда довольно ревнивая девушка, которая однажды заперла его в своей спальне. Так мы и репетировали: я стоял на улице под окном этой спальни, а Дэйв пел из окна… Я тогда играл на гитаре, трампете, стиральной доске, написал несколько песен…

Я заметил, что трудно найти хоть какие-нибудь записи того первого джаг-бэнда Дэйва Ван Ронка…[18] Самюэль сказал, что он это знает, и продолжил о Ван Ронке.

– Дэйв приютил Боба Дилана, который спал у него на полу… Куда бы мы ни пошли – всюду там оказывался Дилан… Было сложно… Дэйву Дилан нравился, но Дэйв чувствовал, что тот его использует. Мы все были близкими друзьями. Девушкой Боба была Сюзен Ротоло (Susan Rotolo)… Но когда Дилан получил контракт с Columbia, он купил ей бутылку дешевого вина, платье за шесть долларов и сказал «Goodbye!»… Иззи, – Чартерс обратился к Янгу, – ты говоришь, что видел Сюзен пару месяцев назад?

– Я видел её две… нет, три недели назад, – ответил Иззи.

– Она замечательная… Вы поговорили? По-моему, она не хочет рассказывать о том времени? – вопросы Иззи Янгу задаю уже не я, а Самюэль Чартерс. Это неплохо!

– После сорока лет она готова рассказать кое-что об их отношениях с Диланом, – отвечает Иззи. – Он сильно ранил её. Сейчас она пытается это объяснить так: «Я была молода, он был молод…» Кое-что важное произошло в Сиэтле в прошлом ноябре.[19] Там была Сюзен Ротоло. Она выступала… Я выступал… Там был Брюс Лэнгхорн (Bruce Langhorn)…[20] И она только в последнюю секунду решилась говорить с нами… Она все еще пытается быть политичной…[21]

Вновь всплыл Дилан… Чтобы увести собеседников, я задаю им вопрос о другом герое Гринвич Вилледж – Фреде Ниле.

– Он потрясающий певец… – говорит Чартерс. – Но я хочу рассказать еще о Ван Ронке… Мы с ним сделали много-много пластинок вместе. И он был одним из артистов моей компании звукозаписи. И последнее, что мы сделали, это набор из двух компакт- дисков, где он исполняет песни всех фолксингеров, которых когда-либо любил. Это песни Дилана, Фреда Нила, Джека Эллиота, Тома Пэкстона… Работа над этим изданием заняла два с половиной года. На это ушли все мои деньги. И я очень горд этой работой… Называется альбом «To All My Friends In Far-Flung Places» – это послание всем, кого он повстречал на своем пути…[22]

Я сказал о том, что сейчас многие музыканты уходят из жизни, и иногда узнаю об этом во время написания своей книги… Пишу о Ледбелли, Вуди Гатри, Пите Сигере; собираюсь написать о Ван Ронке, Фреде Ниле, Филе Оксе (Phil Ochs), Тиме Хардине (Tim Hardin), Тиме Бакли (Tim Buckley), Дэвиде Эклзе (David Ackles)… Из них только Пит Сигер жив… На это Чартерс ответил:

– Когда я писал книгу о кантри-блюзе, то не было еще книг о блюзе, и я создавал его историю сам. Все остальные только повторяют эту историю. А если бы я написал другую историю, то они бы переписывали её… В своей книге вы можете говорить все, что хотите.

Иззи согласился с этим утверждением, добавив, что с семидесятых вообще перестал покупать книги, так как все они об одном и том же, повторяют то, что уже было написано. Не такие уж интересные события и в мире фолк-музыки.  

– Большие компании звукозаписи больше не нуждаются в умных людях возраста пятидесяти пяти – шестидесяти лет… Многие мои друзья были уволены… На их места пришли молодые…

Я объяснил, что, прежде чем писать о музыкантах, я стараюсь побывать в их родных местах…

– Конечно, – согласился Чартерс. – Именно поэтому я был в Бразилии, на Ямайке… Вам обязательно надо ощутить те же запахи, попробовать  их пищу...

– Я вам могу сказать вам только одно: оставьте нам Сэнди Булла, – смеясь, добавил Иззи Янг, намекая, что этот музыкант не стоит внимания. Чартерс категорически не согласился:

  – Я так не считаю, потому что Сэнди записал важнейшую пластинку с длинными импровизациями. Да, очень важную для других гитаристов!..[23]

 – Мне Сэнди Булл не особенно нравится… – оставался при своем Иззи Янг. – Вот Джон Фэхей – другое дело! Действительно важная фигура…

– Да, – продолжал возражать Самюэль, – но Валерий говорит о тех, кто умер… Недавно одна шведская компания звукозаписи попросила меня перезаписать джазовые записи, которые я сделал в семидесятые. Таких музыкантов как Диззи Гиллеспи… Я все сделал, собрал материал… А на вечере меня попросили выступить с речью, и я сказал: «Знаете, джазовые музыканты не просят нас о многом. Они только хотят, чтобы мы сохраняли тишину во время их выступления… Но послушайте, из всех этих музыкантов, чьи записи я сделал тридцать лет назад, только двое еще живы… Я хочу сейчас произнести имена тех, кто умер… И хочу, чтобы вы просто подумали о звуках, аккордах, гармониях, которые сыграны ими»… Мы все живем в мире, главные фигуры которого уже ушли…

Неплохо сказал Самюэль, и я, вторя ему, сообщил, что  спешу еще кого-то увидеть, поймать, уловить…

– Пятьдесят лет назад… – вспомнил Чартерс, – после выхода моей первой книги многие университеты приглашали меня преподавать, предлагали хорошую должность, твердый оклад. Но… Тогда музыканты умирали один за другим… Я понимал, что, пока буду обучать студентов в аудиториях, тот, с кем мне надо успеть встретиться, умрет… Я видел свою основную работу в попытках еще что-нибудь сохранить. И если кто-то другой уже исследует что-то, то я там не нужен. Я пытался найти такие области, где бы оставалась работа для меня… А сейчас не очень-то много такого осталось: почти все прежнее поколение уже умерло… В Миссисипи остался только один старый блюзмен, ему 89 лет, –  Дэвид «Ханибой» Эдвардс (David «Honeyboy» Edwards). Он знал Роберта Джонсона. И все еще поет…

Я заметил, что Джон Хэммонд-младший (John Hammond Jr.) снял фильм о Джонсоне с участием Эдвардса, и напомнил, что Вазари писал историю Возрождения, потому что спешил «уловить» его героев…[24] Я и сам тоже хочу успеть кого-то потрогать – хотя бы Самюэля Чартерса с Иззи Янгом. На это Иззи ответил, что надо бы мне встретиться с Питом Сигером, и его поддержал Самюэль, сказав, что это последний великий сингер… А я им отвечаю, что звоню иногда Питу и он даже знает о нашей встрече…[25]

– О Боже! – произнес со смехом Иззи Янг.

– У нас были проблемы с Питом Сигером, – говорит Чартерс. – Мы провели много политических демонстраций, протестуя против бойкотирования его на телевидении. И Пит уверял нас, что не был членом коммунистической партии, но он был им… Мы пытались ему помочь, а он нам говорил неправду. Вот такая неприятная история…

Я рассказал об истории создания песни «Where Have All The Flowers Gone», идею которой Пит почерпнул из романа Шолохова «Тихий Дон», а теперь считает, что должен отдать часть своего гонорара за эту песню в какой-нибудь русский фольклорный архив. Иззи Янг на это сказал, что Пит Сигер недавно выплатил пять тысяч долларов в качестве гонорара за песню «Turn! Turn! Turn!»…

– Случайно не Экклезиасту? – спросил я.[26]

Иззи сказал, что кому-то из Израиля… Затем он достал папку и показал мне свою переписку с Питом Сигером, добавив, что Пит  аккуратно отвечает на каждое письмо и в этом остается уникальным, что я подтвердил…

Наша беседа подходила к концу. Иззи обещал встретиться с нами на следующий день, и я не возражал, так как разговор сразу с двумя собеседниками дался с трудом. Идеально было бы их «развести» – но как, если Самюэль Чартерс был уверен, что для моей книги больше полезен не он, а Иззи Янг?..

Мы вышли из Фольклорного центра, сфотографировались, и Иззи вернулся в свой офис. Можно было видеть его в окно, разговаривающим по телефону… Но поскольку мы с Чартерсом не отходили от дверей Фолк-центра, Иззи Янга интересовало, о чем мы говорим без него. Мне показалось, он лучше бы постоял еще немного в нашей компании, чем звонил по делам… Между тем надо было «разговорить» Чартерса, у которого еще оставалось время. Впрочем, он и без того охотно отвечал на  вопросы… Я спросил, почему он живет в Стокгольме, а не где-нибудь в Миссисипи, где бы должен жить исследователь блюзов.

– Я большую часть времени живу в Стокгольме, но бываю подолгу и в США. А уехал оттуда из-за вьетнамской войны… У меня также были неприятности с маккартистами, еще в 1952 году. Я находился под политическим подозрением, вместе с Folkways Records. За нами постоянно наблюдало ФБР. Одно время я был в туре с певцом и гитаристом Дэнни Кальбом (Danny Calb). Он в то время был членом небольшой группы «Друзья Кубы», куда также входил Ли Харви Освальд (Lee Harvey Oswald). После убийства Кеннеди внимание спецслужб особенно ощущалось нами…[27] В моем лице, а также в лице Иззи Янга вы разговариваете с двумя весьма политизированными людьми… Я сейчас скажу еще что-то, о чем вам надо написать… Лонгплеи с американской фолк-музыкой на Folkways, изданные в 1952 году, были сделаны уникальным экспериментатором, безумцем и эксцентричным фильм-мэйкером Гэрри Смитом, вместе с Мо Эшем. Эти шесть альбомов знакомили каждого с музыкой кэджун, хиллбилли, госпелом, черным блюзом… – всё было там представлено. Гэрри Смит подготовил толстый буклет с совершенно сумасшедшими комментариями. Все записи были так чудесно систематизированы! Мы с Энни, конечно, купили эти шесть пластинок. Там были и белые и черные музыканты – все. И все молодые люди, такие как Дилан, – и вообще каждый музыкант слушал их! Я пошел в армию в 1951 году, тогда еще не было «Антологии» Гэрри Смита. А когда вернулся в 1953-м, то у всех уже были эти записи! Все – малые и взрослые – учились играть на гитарах и банджо и пели эти песни. Это собрание сейчас снова выходит, на компакт-дисках, и не дорого стоит. Если бы вы только могли достать эти записи… Если бы вы только могли начать с этого! Потому что все с этого начинали: «Anthology Of American Folk Music», Folkways Records

Я сказал Самюэлю, что именно так и поступил несколько лет назад, когда после тщетных поисков оригинальных альбомов купил CD. На это Чартерс заметил, что оригинальные пластинки достать невозможно, даже переиздание, выполненное в шестидесятых, найти сложно.[28] Также я сказал, что с тех времен, когда вышла «Антология», то есть с 1952 года, многие из музыкантов, представленных на этом издании, были затем не раз записаны и изданы в гораздо большем формате и ко многим из этих альбомов Чартерс написал обширные комментарии. А если к американским лейблам, специализирующимся на издании фольклора, добавить английские, например Topic, да к ним – европейские, которые с семидесятых переиздавали (и переиздают) блюзовые пластинки двадцатых годов, то очевидно: нынешние исследователи и музыканты снабжены первоисточниками во много раз лучше, чем поколение Самюэля в юности, когда за каждой пластинкой выстраивалась очередь и тот же Дилан бегал к Иззи в Фольклорный центр, чтобы послушать кого-нибудь из старых фолксингеров или блюзменов… Чартерс согласился со сказанным, а также с тем, что оригинальные пластинки Folkways сами по себе несут удивительную и ни с чем не сравнимую информацию о прошлом…

Я знал, что Самюэль – разносторонний в своих пристрастиях, любит и ценит не только фольклор, но и джаз, и популярную музыку, и, конечно, блюз, в то время как Иззи Янг изучает только фолк, а об остальном прямо говорит, что не любит… Кроме того, Чартерс сочетал исследовательскую работу с игрой в одном из популярных джаг-бэндов… С конца пятидесятых Самюэль постоянно писал комментарии к альбомам Folkways и к блюзовой серии этого лейбла – RBF. А затем Самюэль стал главным продюсером Vanguard. Он издал одного из моих героев – Джона Фэхея, работал с ним над двумя  альбомами… Так что, пока Самюэль не ушел от нас по стокгольмским улицам, я спросил его о Фэхее…

– Он совершенно сумасшедший, – быстро ответил Самюэль, тотчас добавив, – и абсолютно гениальный! Джон прислал мне свою первую пластинку еще в конце пятидесятых. Он издавался на своей Takoma Records, выпускал по сто копий, потом по триста, по пятьсот, так что их нельзя было достать, но мне высылал всегда… А в 1967 году мы с ним встретились, и я предложил издать его на Vanguard. Помню, ему постоянно нужна была кока-кола и виски… Горы банок из-под этой кока-колы… Мы записывали сначала альбом «Requia», потом «The Yellow Princess», и были постоянные проблемы, потому что он все время куда-то исчезал…

Пока Самюэль говорил, я вспомнил, как в одном из последних интервью – Фэхей дал его Стефану Гроссману (Stefan Grossman) – Джон рассказывал, что его самый первый диск, вышедший в 1959 году, никем не был понят, и даже Самюэль Чартерс, которому он переслал альбом, в ответном письме посоветовал Фэхею учиться у Рэмблин Джека Эллиота… «Он (Чартерс – В.П.) совершенно неверно истолковал то, что я пробовал делать. Ну и хорошо! Я и без этого понял, что и как надо делать», – решил тогда Джон Фэхей и, как видим, оказался прав…

Я не стал напоминать об этом Самюэлю, лишь сказал, что Фэхей – герой моего Первого тома, что он тот музыкант, все работы которого мне интересны, а изданные на Vanguard любопытны особенно, поскольку в них столько разных замыслов, которые Джон Фэхей называл коллажами… На это Самюэль ответил, что многие из тех коллажей ему пришлось придумывать самому, поскольку Джон куда-то исчез, а треки надо было дописывать к сроку.

– Мы долго возились с его альбомами, а он только звонил и спрашивал, когда будут деньги. Видимо, ему их не хватало на выпивку… Совершенно сумасшедший, – Чартерс перешел почти на шепот, – просто совершенно… Помню, как его однажды попросили сыграть. Они вышел на сцену, молча выкурил сигарету… И все смотрели на него, пока он курил… Помню, пошли с ним в клуб, ему понравилась какая-то девушка, и он тут же грозился покончить с собой из-за неё, и покончил бы, если бы не мы… Но ведь как он играл! Он просто рисовал картины своей гитарой!.. Он отыскал Букку Уайта, поехал за ним в Мемфис… А в последние годы был алкоголиком, жил в какой-то хибаре… Но абсолютный гений!

Я успел спросить Чартерса о его работе с Country Joe And The Fish. Все-таки он записал с ними несколько альбомов, лучших у этой группы. Самюэль рассказал, что с ними работать было одно удовольствие, хотя и трудно; а вот на вопрос, были ли у него предложения работать с какой-нибудь поп-группой, ответил, что никогда бы этим не стал заниматься, ни за какие деньги, поскольку подобная работа требует постоянного включения, она изматывает…

– Самое счастливое время, – сказал Чартерс, – это моя работа с блюзменами: с Фурри Льюисом, Лайтнин Хопкинсом, Гас Кэнноном… Вот что незабываемо!..

Самюэль Чартерс говорил негромко, почти шепотом, но в его голосе было торжество, понимание того, что он все же не зря жил на этом свете, он видел и принимал участие в чем-то самом главном, в чем уже никому больше участвовать не придется…

– Я видел их, слышал, разговаривал с ними вот так же, как сейчас с вами!.. Мы с женой были в Миссисипи, в Техасе, застали живых музыкантов… Не поверите, моя жена была первой белой женщиной, на которую поднял глаза Скип Джеймс… Им ведь даже это не позволялось… А в Ньюпорте, в середине шестидесятых… Это были счастливые дни… На одной сцене, в одной комнате, рядом, находились Скип Джеймс, Слипи Джон Эстес, Сан Хаус, Букка Уайт, Лайтнин Хопкинс, Миссисипи Джон Хёрт, Хаулин Вулф… Такое никогда не повторится… Никто такое уже не увидит…

Самюэль Чартерс стоял рядом и говорил с явным ко мне сочувствием, потому что мне уже никогда не увидеть ничего подобного… При этом сам он был явно в другом месте и почти не смотрел на меня,  пытаясь рассказать о чем-то таком, чего никто никогда уже не поймет… Он был участником поистине легендарных событий. Таких, о масштабности которых люди только-только начинают узнавать… Все эти блюзмены хорошо знали его, называли своим другом, приезжали к нему в гости, он брал у них интервью, записывал на пленку, издавал… А еще – писал о них статьи и книги тогда, когда о блюзменах никто из белых еще ничего не знал. И его книги читали, по ним изучали культуру черной Америки…

– Да, я видел почти всех их! Вот так, рядом…

Мы помолчали, понимая, что самые важные события в жизни Самюэля остались в пятидесятых и шестидесятых, но эти события столь грандиозные, что ему стоит позавидовать, в чем я и признался.

Мы попрощались, и Самюэль Чартерс размашистой походкой, какою шагают лишь в добром расположении духа, направился по своим делам…

 

На следующий день точно в назначенное время мы вновь встречались с Иззи Янгом в его Фольклорном центре. Теперь Иззи был один, и  ничто не мешало ему говорить длинными фразами. Иззи приготовил для меня материалы, которые касаются его исследовательской деятельности: копии вырезок из газет и журналов, рекламы и прочее, что может понадобиться в работе над книгой. Затем он подвел нас со Светланой Брезицкой к своему письменному столу и показал особо ценные бумаги: объявление о концерте Боба Дилана под эгидой его Фольклорного центра – это был первый концерт Боба Дилана в Нью-Йорке – и рукопись песни Дилана о Фольклорном центре. Раньше рукопись висела на стене, но затем Иззи её убрал, потому что ценность документа могла стать для кого-нибудь соблазном… Конечно же разговор вновь зашел о Бобе Дилане, хотя меня больше интересовал сам Иззи Янг, да только что я мог поделать, если Иззи хотел говорить о том, что его больше всего беспокоит.

– К моменту, когда я повстречал Боба Дилана в Стокгольме в октябре 2003 года, мы не виделись уже тридцать лет… Все шведские «эксперты» по жизни и творчеству Дилана спрашивали: «А когда вы в последний раз виделись с Диланом?» Это единственное, в чем они могли меня поддеть. Потому что в Швеции эти специалисты меня не любят. Да и в Америке тоже. Это неприятно, но я стал понимать это только сейчас. В понедельник, прямо перед возвращением в Стокгольм, я встречался с десятком таких экспертов. Все эти «знатоки» Дилана, читающие буквально все книги о нем, не в состоянии сами сказать ни слова, составить о нем собственное мнение: он для них – Бог! Но ведь он не Бог, он – человек! Даже Пушкин – и тот человек! И, кстати, Пушкина – убили!..

– Пушкина долго ругали. Прошло сто лет, пока заговорили в добром тоне. По крайней мере, пятьдесят со дня смерти, когда Достоевский сказал о нём речь на открытии памятника… – тут уж я показал Иззи Янгу, что не меньший «пушкинист», чем он.

– Я этого не знал… В любом случае, люди, которые пишут о Бобе Дилане, несвободны. Они не могут с ним разговаривать, не имеют возможности написать ему. Нет диалога... Он не может ходить по улице… Когда Пит Сигер приезжал в Швецию – он оставался здесь около недели, – то мы с ним все вокруг исходили. Он привечал людей на улицах, его узнавали, брали автографы…

– Давно это было?

– В 1974 году… Он приехал с двумя  концертами в мою поддержку. Он знал, что у меня не было денег… К тому же здесь был Аллен Гинзберг… В 1983 году. Он оставался со мной четыре дня. Мы с ним тоже всюду побывали. Аллен провел два  вечера поэзии в большом Доме культуры. Читал стихи. Что-то наподобие официальной поэзии. Все было слишком церемонно, чинно, серьезно. Стихотворение – аплодисменты… Потом я сказал Аллену: «Тебе надо читать стихи для детей, молодежи». И он решил прочитать стихи анархистам, троцкистам, левой молодежи. В центре билет на вечер поэзии стоил сто крон, а здесь – только двадцать, почти бесплатно! Юношеская программа вышла намного интереснее той, что состоялась в ДК. Ведь здесь Аллен мог позволить себе некоторые «грязные» словца. Говорил о гомосексуализме…

– Так что же Дилан? Что было, когда он приехал в 2003 году? Вы встретились? – торопил я Иззи.

– Я его не узнал. Он выглядел как-то нездорово, всклокоченные волосы, какой-то весь серый. Я, совсем как еврейского мальчика из Нью-Йорка, обнял его. Я не знал, что делать. Если мне кто-то нравится, то я обычно этого человека обнимаю. Боб выглядел смущенным… Шведы, кстати, не любят обниматься. Это в России люди обнимаются при встрече. Но не в Швеции… Когда я его обнял, то охранники подступили ко мне со всех сторон, посчитав, вероятно, что я хочу его убить или что-то в этом роде. Они переполошились… Боб сказал: «Иззи, я пишу о тебе главу в своей книге». Я ответил: «О, нет-нет!» Смотрите…

Скрупулезный, и даже дотошный Иззи извлёк из папки заранее приготовленный лист, чтобы показать его мне, а я призываю читателя быть внимательным, потому что, анализируя «Хроники» Дилана, Иззи Янг предстаёт во всей красе.

– Второе июля 1962 года… Это история моей прогулки по Нью-Йорку. Вам она понравится. Ведь, гуляя по городу, иногда не видишь ничего, а иногда подмечаешь абсолютно всё… Так вот, я увидел всё. А вот… (Иззи указал на фрагмент из текста.) …я написал здесь о Бобе Дилане: «…только вчера Боб сказал, что посвящает мне главу в своей новой книге, и это означает, что я должен продолжать заниматься магазином (Фольклорным центром  – В.П.) по крайней мере до тех пор, пока не выйдет книга, чтобы не повредить имидж, ведь я даже не знаю, что это такое – “имидж”…» Важно то, что это я пишу еще в 1962 году, сорок лет назад, и что я не знаю, что значит «имидж». А это означает, что сам Дилан играет с публикой в игры посредством своего имиджа: «он – бог» или  «не бог»? Это означает также, что он писал свою книгу сорок лет! А десять лет назад он начал практику обещания выхода книги «в следующем году»… Итак, это доказательство того, что, будучи еще совсем молодым и безвестным, Боб Дилан планировал стать «великим». Потому что обычно бедный двадцатилетний юноша не затевает книгу о своей жизни…

Почти счастливый, Иззи выжидательно посмотрел на нас. Только что он разоблачил шпиона и теперь ждал нашей реакции: вот только способны ли мы понять всю значимость этих разоблачений?.. Мы, конечно, изобразили восхищение его неутомимостью, словно сказали: «Ай-да Иззи, в свои-то семьдесят семь!»… Получив от нас немое, но красноречивое «добро», он продолжил: 

– Я люблю бумагу, все стараюсь на ней фиксировать. Основа моих настоящих суждений – это мои же статьи, заметки, написанные в прошлом. Таким образом, я имею полную документальную хронику развития события, цепь фактов. Сегодня процветает так называемая «устная история», когда кто-нибудь рассказывает о том, что происходило тридцать, сорок или пятьдесят лет назад. При этом он ничего не помнит… Но утверждает: «О да! Он был очень хорош! Она была так хороша!» – и тому подобное…

Я заметил, что в этом, как никто другой, хорош Самюэль Чартерс, который великолепно владеет устной историей. И память у него отличная,  и выдумывает не много…

– Да, он хорош в этом, – согласился Иззи,– но он всегда помещает себя в центр повествования. А я чаще выступаю в роли стороннего наблюдателя. Я писал в свое время нелицеприятные вещи о Самюэле… И он не может ответить, так как не может сказать правду. Он всегда должен был работать на большие компании. А я работаю вот так! – Иззи развел руками, показывая свою лабораторию, после чего с гордостью произнес: – У меня есть свобода, которой нет у него.

– Вы работаете системно, как настоящий ученый, – отпустил я комплимент, как выпускник истфака Казанского университета.

– Я не ученый! – смутился Иззи Янг. – Я работаю для себя и не знаю никаких систем. Моё я – и есть моя система! Однажды я что-нибудь замечаю. Потом наблюдаю за тем же спустя десять лет и говорю: «Постойте! Это же отличается от того, что было прежде!» Но ученые не могут этого сделать. И журналисты не способны…  Все  эти  книги… (Иззи указал на забитые книжные полки.) Авторы время от времени их переиздают. Кто-нибудь приходит ко мне за книгой, но не хочет её брать. Спрашиваю: «Почему?» Оказывается, ему надо второе издание. Потому что второе издание изменено в соответствии с…

Тут Иззи поднес свой палец к языку, затем указал им в потолок, демонстрируя известный приём, коим определяют направление ветра.

– Знаете, что это означает? Это очень глубокомысленный жест…

Уличив момент, когда Иззи взял недолгую паузу, я решил спросить о нем самом, о детстве, о родителях… Но, оказалось, рано: Иззи еще не договорил.

– Я сначала закончу… Ничего из того, что я пишу, я никогда не должен буду изменять. Вот почему мои труды получат  признание в будущем. Мне не заплатят за них, но мне нравится так писать…

Говоря это, Иззи перебирал ворох информационных писем, заметок, статей, фрагментов из своих записных книжек, дневников…

– Я пишу на отдельных листочках, – перебирая бумаги, приговаривал Иззи. – Мне давали деньги для написания книги, но если я буду писать большую книгу, то в ней я смогу рассказать только о пяти, а не о двадцати музыкантах… Вот это  был когда-то маленький журнал, и он пытался быть прогрессивным…

Иззи, наконец, извлек из кучи бумаг текст своего телефонного интервью для журнала «John Doe» и продолжил:

– Они застали меня по телефону лет пять назад. И я говорил с ними о старых и новых временах… Тут разные мои мысли, но вы всегда можете мне написать по этому поводу…

Я обратил внимание на то, что Иззи всегда говорит «они». Кто эти «они»? Это бесчисленные журналисты, писаки, писатели, критики, биографы и прочая пишущая братия, которая пишет примерно о том же, о чем пишет и сам Иззи Янг, но только пишет неверно, неправильно, необъективно… Это и сами музыканты вроде Дилана, которые насоздавали о себе мифов, убедили всех в их подлинности и морочат головы… Но Иззи не проведешь! Он на всех найдет управу! И всем им вместе взятым – он еще покажет «кузькину мать»! Я вспомнил недоумение Дилана: «Я даже не представлял себе, какие бои ведет Иззи. Внутренние, внешние – кто знает?» Но вот теперь я вижу, какие бои ведет Иззи Янг, только не видно, с кем именно, не видно этих самых «они», о которых без конца говорит Иззи, но уже чувствую, что сам скорее всего принадлежу к ним. И пока я размышлял о нешуточных «боях» Иззи, он спросил,  прочёл ли я статью «A Bob Dylan Story…», которую он дал мне вчера. Я уверенно кивнул, и это означало, что со мной стоит продолжать разговор…

– Я каким-то образом всегда чувствую ложь… Мне было очевидно, что Боб Дилан говорит неправду: это не был кто-то другой, кто не узнал его… Здесь я пытаюсь подчеркнуть, что он еврей. И не хочет говорить об этом. Но я-то могу об этом говорить. Вот почему я называю данную ситуацию «еврейским фольклором»…

– В России есть вечный вопрос: «еврей в России». Потому что русские считают себя народом божьим. Был Великий Рим, потом Византия, Константинополь, а после – Москва… И есть Иерусалим, – попытался я вмешаться в «еврейский вопрос»…

– А сейчас Папа пытается всех помирить, – перебил меня Иззи, но тут я заметил, что Иззи Янг поворачивается к окну, как только в нём мелькнет проходящая мимо женщина… Иззи перехватил взглядом мои догадки и с евреев переключился на женщин.

– Швеция – не Америка! Женщины здесь выглядят здоровее и счастливее. Так как я только что вернулся из США, то особенно замечаю это. И получаю удовольствие… Я себе налью еще кофе…

Когда Иззи вернулся, я вновь спросил его о родителях, но это было лишь еще одним поводом продолжить разговор о… Бобе Дилане.

– Итак,– Иззи отпил кофе,– я его повстречал в 2003 году… В своей книге, а она тогда еще не вышла, Дилан написал: «Единственным человеком, которому я говорил правду, был Иззи Янг». Он написал это в книге! Это большой комплимент. Я не имел с ним никакого контакта, он написал это сам. И когда он писал песню, посвященную Фольклорному центру,[29] он понимал меня. Он заметил, что я всегда нахожусь в одном месте, в то время как люди входят и выходят… Он понял идею моего центра лучше, чем все, кто только в нём бывал. Те, кто написал обо мне во всех этих книгах – Иззи вновь указал на книжные полки, – ничего обо мне не знают, а Боб увидел самую суть, самое главное… Итак, он сказал мне при встрече: «И зачем я все это делаю?..» Совсем как еврей!..

Говоря это, Иззи смеется, характерно разводит руками, повторяя фразу: «Я не знаю, зачем…»

– Русские тоже часто разводят руками и пожимают плечами… – продолжил Иззи Янг. – Так вот, я спросил Дилана: «О чем это ты?»  В ответ послышалось: «Я должен бы заботиться о своих внуках, а не продолжать всё это…» И это все он говорит мне! То, что я сделал после этого, не поддается объяснению… Я никогда не делал этого ни одному взрослому человеку, только детям. Вот так…

Иззи обеими руками слегка ущипнул за щеки сидящую рядом Светлану, как это он проделал с Диланом…

– И Боб засмеялся! Он был так счастлив! Ведь никто не может к нему прикоснуться! Я это не сразу понял… Он сам вдруг стал ребенком! Но охранники сразу же подступили со всех сторон и попытались отстранить меня от Дилана. Наверное, думали, что я хочу его задушить… Потом я заговорил о фильме, который только вышел.[30] Боб ответил, что это все пустое… Ведь он потратил кучу денег, снимая меня, Аллена Гинзберга и Пита Сигера, но так и не смог сделать фильм. И я чувствовал, что Боб Дилан не сделает его. Он этого просто не умеет делать… Боб потратил пять миллионов долларов на свой фильм – и фильм не получился хорошим. Ему не дано видеть, как разворачиваются события… Однажды я и сам попытался сделать фильм. Снял ленту об одной юной леди – только её улыбка, четыре минуты. Без проб, с одного раза. И это тоже было ужасно плохо. Кто-то делал одно, кто-то другое, но фильм не получился. Мне стоило пять тысяч крон, чтобы понять: фильмы я снимать не способен… А Боб потратил пять миллионов долларов и не понял, что не может это осуществить. Фильм вышел ужасный. И он и я можем видеть только то, что происходит перед камерой…

– Так что же Дилан? – попытался я вернуть Иззи Янга от фильма к его встрече с Бобом Диланом.

– Потом он сказал: «Я бы хотел куда-нибудь поехать… Мне скучно находиться там, где живу. Неинтересно…» У него дом в Лондоне, куда ему не интересно съездить; у него дом в Нью-Йорке, и там ему тоже скучно, хочется уехать; у него ферма в Миннесоте – но и там ему надоело, он стремится прочь; у него есть дом где-то в Калифорнии, но и там тоже скука наваливается… Так, он живет в пяти разных местах – и всюду только скука и скука. А у меня есть только  вот это место. И иногда мне скучно, а иногда – потрясающе интересно! В год я встречаюсь с тысячей потрясающих людей – я вижу их больше, чем кто-либо другой. Все мои друзья ревнуют меня. Они просят, чтобы я приглашал их к себе, когда здесь происходит что-то интересное… Но! Я знаю, что не всегда бывает интересно! Потому что это просто невозможно, чтобы все было красивым и совершенным…

– И что же было дальше? – поторопил я Иззи.

– Потом Дилан спросил, есть ли у меня земля, дом… Наверное, имел в виду, есть ли у меня пони, собаки, садик, маленький домик для прислуги… Я сказал тогда ему: «Боб! Ты не понимаешь: я занимался всем этим не для денег, а для себя. Это мой способ познания мира – того, что происходит вокруг. Здесь я встречаю людей…» Некая дама все это время стояла неподалеку от Дилана, чтобы накинуть на него плащ и проводить в автобус… У Дилана большой автобус, где он спит на металлической кровати, а его музыканты спят на таких же кроватях в другом автобусе. Я знаю его музыкантов. И они знают меня. Они смотрели на меня с удивлением: «Иззи разговаривает с Бобом Диланом! Мы с ним говорить не можем!» Понимаете? Дилан  мыслит, как Лев Толстой, у которого огромное имение и всё вращается только вокруг него… Итак, дама ждала Дилана, чтобы накинуть на него легкий плащ… Я подумал тогда о пьесе Стриндберга (August Strindberg) «Мисс Джули», где женщина говорит мужчине, что он не является отцом их ребенка. В конце концов тот лишается рассудка, и на него надевают смирительную рубашку. Совсем как та дама, накинувшая на Боба Дилана плащ… Он отвернулся от меня, вошел в автобус… А я думал о пьесе Стриндберга… Дилан сошел с ума! Ведь это несвобода! Он играет на сцене в Стокгольме до одиннадцати вечера, а в следующий полдень уже дает концерт в трех часах езды отсюда. Ку-Ку! Он – миллионер, он богат. Даже я не стал бы так разъезжать…

– А что потом?

– А неделю спустя из Нью-Йорка мне звонит менеджер Боба Дилана: «Иззи! Я тебе что-то скажу… Боб Дилан только что звонил из Германии и сказал, что просто отлично провел с тобой время в Стокгольме!» Я ответил: «Не понимаю…» Менеджер продолжал заверять: «Иззи! Он действительно получил массу удовольствия!»

– Сколько времени вы проговорили с Бобом Диланом?

– Минут двенадцать-пятнадцать. И все это время люди Дилана окружали нас в состоянии готовности. Я даже не хотел выходить на улицу, но Боб попросил… Итак, менеджер Дилана заверял, что Боб великолепно провел со мной время! Я ответил, что он так же хорошо мог провести время и в Париже, и в Нью-Йорке, и в Хельсинки, и в Йокогаме, и в Берлине… А музыканты говорили, что не видели никогда Дилана таким счастливым. Через пару недель он прислал мне чек на три тысячи долларов… 

После того как Иззи рассказал о своей последней встрече с Диланом и о странном «резонансе», который вызвала эта встреча в стане фолксингера, Иззи начал наконец говорить о себе.

– Я родился в Нью-Йорке, в еврейских трущобах, куда отец прибыл из Польши в 1905 году. Так как в школу он ходил в Польше, то там он изучил русский язык. Польским овладел на улице, а идиш постигал дома. Он также знал немецкий, благодаря существовавшему некоторому торговому обмену между немцами и поляками…  Отец знал шесть языков! Помню, я полагал, что все евреи умны: ведь они говорят на стольких языках! Но это вовсе не потому, что они умны: просто у них не было выбора… Знаете, почему отец покинул Польшу? Он не хотел идти в русскую армию. Начались погромы, и они отправились в Америку за свободой… Там отец попал в американскую армию. И первым местом, куда его занесло, стала Мексика, где он преследовал Панчо Виллу (Pancho Villa).[31] Мой отец!!! В первую мировую он служил еще и во Франции. Потом женился, но жена вскоре умерла от рака. Он вернулся в Польшу в 1926 году и там повстречался с моей мамой… Итак, я родился в Нью-Йорке. Мои родители разговаривали между собой на идише. Если возникали какие-то проблемы, скажем, со мной, то они переходили на польский. Ребенком, я знал: если родители говорят на польском – происходит что-то нехорошее, а если на идише – то все нормально… У меня не было сложностей с изучением английского. Мой брат и я подрабатывали на улице, мы смущались своих родителей, не хотели работать с ними. …В Швеции, если у ребенка родители поляки, то он получает бесплатное образование на польском языке. Или на английском, или на греческом, если родители англичане или греки. Такое не во многих странах практикуют… Итак, я рос, как типичный американский мальчик: слушал популярную музыку по радио, интересовался бейсболом, футболом. Я пел религиозные песни в школе и однажды попал на небольшую вечеринку, организованную коммунистами. Я тогда ничего не знал о коммунизме. И там я встретил Ледбелли, Пита Сигера, Джоша Уайта, Фрэнка Уорнера, Джин Ритчи… И они мне понравились. Среди них я чувствовал себя как дома. И я сказал себе тогда, что хочу быть их частью. Я вообще никогда не желал лидерства, хотел быть лишь частью чего-то и принял идею солидарности, которая была у коммунистов. Но коммунисты в то время уже становились капиталистами. Они говорили, что победить капитализм можно только в том случае, если у тебя есть деньги. И они стали регистрировать копирайты точно так же, как это делают капиталисты. Я не понимал тогда суть происходящего, но навсегда заразился идеей солидарности. Я не открывал магазин до 1957 года, хотя начал деятельность уже в 1942 году. И открыл его в центре  Гринвич Вилледж, на улице МакДугал. Я был там первым, но  не сделал это, чтобы заработать. Я вообще не брал денег с посетителей. У меня были все книги, пластинки, журналы, старые и новые, научные и другие, – у меня было всё. С первого дня я оказался плохим бизнесменом (смеется). Когда открылся, было пять или шесть групп фолк-музыкантов, из разных районов города. И все они приходили в мой магазин. Я этого не планировал – просто так было. За два месяца или за три недели до открытия я так оценивал сложившуюся ситуацию: «О Боже мой! Слишком поздно! Все уже закончилось!» – это я о Фолк-Возрождении. «Уже слишком поздно!», – считал я. И это в 1957 году! 

Я сказал Иззи, что в этом же году я родился, и спросил, помнит ли он день или хотя бы месяц, когда открылся Фольклорный центр?

– В марте 1957 года… А когда вы родились? – спросил Иззи.

– В сентябре, – сказал я .

– Вы безумец! Для меня дата не важна. Вы же, как эксперт, придаете этому большое значение. Люди приходят ко мне и говорят: «Первый организованный вами концерт Боба Дилана состоялся 4 ноября 1961 года». Они сообщают мне детали, которые для меня не имеют большого смысла… Я вам сейчас кое-что скажу. Один молодой человек из Гарварда написал что-то об американской музыке, где главный смысл, что без евреев не было бы фолк-музыки…

Я согласился, что без евреев не было бы и мира, потому что и Адам – еврей. Иззи засмеялся и сказал, что Иисус Христос тоже был евреем, но добавил, что это еврейская проблема, а не христианская…

– …Итак, я вырос в еврейской колонии. Там были главным образом люди из рабочего класса, но вполне образованные и культурные. В начале века в Нью-Йорке было пятьдесят еврейских и пятьдесят немецких театров! Они играли произведения Стриндберга и многих других авторов. И было, быть может, два американских театра, где ставили драму. Главным образом музыкальные спектакли. Мои родители знали всех писателей, могли многое рассказать о каждом. Им был хорошо знаком мир продюсеров, художников, музыкантов. Я ходил в театр, когда был ребенком. …Раньше евреи были лучше образованы, все они посещали театр. Сегодня только смотрят телевизор и уже всего этого не знают… Мои родители читали еврейские газеты. А по воскресеньям следили за циклом передач «Истории Шолема Эша»; ребенком, я их тоже слушал. Я всё еще помню один случай… Моя мама родом из Лодзи – второго по величине города Польши. А Шолем Эш затрагивал проблему проституции в Лодзи. Мой отец сказал тогда: «Шолем Эш говорит неправду!» Моя мама сразу же отправила нас, детей, наверх. Она-то знала, что в Лодзи существовала проституция, а отец не желал это признавать, он хотел видеть розовую картинку. А Шолем Эш был прав, понимаете?.. …В детстве я видел игру великих еврейских актеров. Но с 1952 года перестал бывать в еврейском театре, потому что он был слишком…

Пока Иззи Янг искал нужное слово, зазвонил телефон. После короткого разговора на шведском Иззи вернулся к нам, и я напомнил, на чем прервалась наша беседа.

–…Так вот, я не мог больше принимать игру актеров, выражавшуюся только в том, чтобы владеть своим телом. Но это стиль, на котором я вырос… Тем не менее я оставался самым настоящим евреем и закрывал свой магазин по еврейским праздникам. В Гринвич Вилледж больше никто не закрывался в эти дни. И большинство людей, с которыми я работал, были евреями. Однажды мы устраивали концерт балканской этнической музыки. Я сказал тогда: «А почему бы нам не устраивать концерты еврейской музыки?» Тогда со всех сторон послышалось: «Еврейская музыка? Еврейская музыка? Еврейская? Еврейская?..» – все, кто меня окружал, были евреи. Я пригласил свою маму на один из концертов. И она увидела представление… Понимаете, все знали тогда, что евреи пишут песни, но не хотели их слушать. Испанская музыка – хорошо, негритянская – хорошо,  пуэрториканская – тоже, но еврейская… Была там группа из семи девушек-коммунисток, которые исполняли балканскую музыку. Они умоляли: «Иззи, пожалуйста, не говори, что мы поем еврейские песни!» Но потом еврейская музыка стала популярной. Сейчас даже есть специальные курсы еврейской песни, и кто-то на них зарабатывает, а тогда об этом даже не задумывались… Но я не изменился. Я все так же устраиваю концерты еврейской музыки в Швеции, в Америке… Организовываю также концерты польской и другой, самой разной, музыки…

Иззи отвлекся на посетителя, который пришёл к нему по какому-то делу. Перебросившись с ним несколькими фразами, указав на нас и объяснив, что он еще занят, Иззи усадил пришедшего чуть в стороне, чтобы тот не мешал нашему разговору, но и не чувствовал себя безучастным. После этого Иззи вернулся к нам и дал понять, что у него для нас осталось не так много времени… Я спросил его о войне, о том, как она его коснулась.

– Я был слишком молод… А вот мой отец отправился на войну добровольцем… Он был пекарем. Еврейским пекарем. Но еврейский хлеб – это польский хлеб, варшавский, немецкий, но только не еврейский на самом деле… Когда началась война, в Америке каждый мог на ней заработать много денег. Только не мой отец. Он отправился работать на правительство на Гавайях, практически бесплатно, на возведении домов. Отец получал сорок долларов в месяц, в то время как я зарабатывал двести. Потом отец пытался попасть на корейскую войну. Невероятно! Сбежать от русского погрома, чтобы… Вот что происходит с евреями в Америке! Они всё очень быстро забывают. Эта проблема существует и в Швеции. Здесь люди даже не знают, что они евреи. Они не хотят быть евреями. Если кто-то в Америке по моей внешности догадывается, что я еврей, то сразу начинает мне что-то рассказывать… В Нью-Йорке в любое время кто-то мог прийти в мой магазин, чтобы что-нибудь мне продать: конверты для пластинок или что-то другое. Смекнув, что я еврей, он светился счастьем. Он показывал мне фото своей еврейской жены, тем самым давал понять, что знает, что я еврей. Поэтому я должен был что-то у него купить: ведь он – еврей! Но подобное не происходит в Швеции… Я как-то был в Нью-Йорке и столкнулся с религиозным евреем: с пейсами, в большой шляпе… Он посмотрел на меня, и в его взгляде сверкала ненависть. Моя дочь, выросшая в Швеции, спросила: «Почему он так на тебя смотрит?» Я ответил: «Он ненавидит мою распутную жизнь в Гринвич Вилледж тридцатилетней давности». Дочь опять спросила: «Откуда он может о ней знать?» Я ответил: «Он видит это по моему лицу». По лицу человека, живущего уже много лет в Швеции! И вот он выходит из вагона метро, двери закрываются, и он плюет на меня… Плюет!.. Это ужасно! Дочь спрашивает: «Почему он плюет на тебя?» Я отвечаю: «Потому что я еврей». Дочь: «Как он узнал, что ты – еврей?!» …Шведы не такие расисты, как американцы… Помню, в Стокгольм приехал чернокожий из Миссисипи. Он жил в Германии и был менеджером группы Delta Blues Band. Он пришел ко мне домой, я позвал друзей. А моя дочь еще не видела ни одного черного в своей жизни. Я тогда молил Бога: «Пожалуйста, сделай так, чтобы моя дочь ничего не сказала, когда он войдет!» …Когда в Нью-Йорке черный появлялся в доме еврейской семьи из среднего класса, дети в ужасе кричали. А родители были вынуждены объясняться: «Наш ребенок непривычен к незнакомым». ...Итак, он вошел. Я говорил про себя: «Господи! Пожалуйста, пусть только моя дочь не кричит!» Гость тоже весь напрягся, ожидая, что вот-вот что-нибудь произойдет: моя дочь закричит, и я буду оправдываться… Но она вышла к нему и принялась играть его галстуком… Гость произнес: «О! Она очень общительная!» …Вот вам разница между Швецией и Америкой. Я сам видел кричащих детей в Америке…

 

Иззи Янг рассказывал бы еще и еще, но его влекли другие дела. Он все чаще стал демонстрировать нам свою занятость, и, наконец, мы простились… Иззи обнял меня и Светлану, которую еще и потрепал по щекам своими мягкими руками, как это он проделал с Диланом, и вышел вслед за нами на порог своего офиса…  Так же Иззи Янг когда-то выходил на крыльцо Фольклорного центра на улице МакДугал и стоял неподвижно, оглядывая прохожих и высматривая в них кого-то из своих приятелей… Уже давно нет того исторического магазина, а в помещении, где он располагался, уже много раз сменились хозяева. Нет и полуподвального кафе Gaslight, как нет и Village Vanguard и прочих, некогда знаменитых клубов, баров и кофехаузов Гринвич Вилледж… И сам Иззи Янг, счастливо подбирающийся к тому, чтобы разменять девятый десяток, давно уже живет на другом материке, в тихой северной стране… Но он до сих пор убежден, что его роль – стоять на крыльце своего Фольклорного центра и наблюдать за тем, что происходит вокруг…  

 

Я добрался до центрального Нью-Йорка,

Вышел и бродил кругами; где-то на 62-ой улице

Вдруг возник «коп», при исполнении.

Говорит, мол, волосы у меня слишком длинные,

Говорит, ботинки у меня чересчур грязные,

И еще, говорит, шляпа моя – неамериканская,

Сказал, что за решетку меня упрячет.

 

Так что я кинулся в метро; присел;

Вышел на 42-ой улице.

Там напоролся на типа, по имени Долорес, –

И как принялся он щупать меня за волосы –

Тут я быстро смекнул: что-то не так…

И метнулся через десять лотков с хот-догами,

мимо четырех кинотеатров

И пары танцевальных студий – обратно в подземку.

 

Ветер гнал меня на север и на юг

И забросил в кофехауз.

Познакомился с одним парнем

в солнцезащитных очках.

Тот рассказал, что поет фолк-песни, –

Я поверил, потому что на нем были темные очки…

 

Он спел «Scarlet Ribbons» раз десять, может и больше,

Исполнил «Michael Row The Boat Ashore».

Спел «Where Do All The Flowers Go?».

Нет такой фолк-песни, которой бы он не знал, –

Те, что были ему незнакомы, в любом случае,

ему не нравились.

 

На МакДугал-стрит я заприметил квадратный проем –

Вошел – лишь бы прочь с холода.

Выяснилось, уже внутри,

Что местечко называется Фольклорный центр,

Хозяин – Иззи Янг.

Он всегда на заднем плане

Или в центре.

 

У них там настоящие пластинки и настоящие книги,

Каждый может войти и посмотреть.

Тебе не нужен Кадиллак

Или гитара за 952 доллара –

Просто делай так, как поступает большинство:

Входи –

Пройдись –

И на выход.

 

Но все не так, как тебе представляется, –

А должно быть совсем по-другому:

Единственно верное отношение –

Не считать, что это «манна небесная»,

Данность, что будет здесь вечно.

 

Езжай туда и купи пластинку или книгу,

А не просто ходи да заглядывай:

Это ты можешь делать и в другом месте.

Оказавшись здесь, ты ступил на простую землю –

На землю простых людей –

Землю людей простой гитары –

И нам нужен каждый ее клочок![32]

 

 


Примечания

[1] Они вдвоем даже написали книгу «I Love: The Story Of Vladimir Mayakovsky And Lili Brick». 1979.

 

[2] Авраам Линкольн (Abraham Lincoln, 1809-1865), президент США в 1861-1865 гг.; Фредерик Дуглас (Frederick Augustus Washington Bailey, 1818-1895), американский общественный и государственный деятель, писатель.

 

[3] Дилан. С. 26-29.    

  

[4] Марта Промис (1906-1968), жена Ледбелли. Иногда подпевала Хьюди во время концертов.

 

[5] Чартерс имеет в виду документальный видеоролик из серии «March Of Time», снятый в начале 1935 г. и показанный в кинотеатрах страны в марте того же года. Сценарий ролика приводится в кн.: Писигин. Очерки об англо-американской музыке, Т.4. С.66-68.

 

[6] Речь о снимке, сделанном в 1936 г. Отто Гессе (Otto Hesse) для книги Джона Ломакса «Negro Folk Songs as Sung by Lead Belly».

 

[7] Ральф Пир: «Моя издательская фирма владела копирайтами, и таким образом я получал компенсацию в виде гонораров с композиций, которые  я выбирал для записи» (My publishing firm would own the copyrights, and thus I would be compensated by the royalties resulting from the compositions which I would select for recording purposes). Из статьи «Ralph Peer Remembers Jimmie Rodgers», 1953. (Цитата взята из сайта www.bluegrasswest.com.)

 

[8] В примечаниях к 4 тому мы уже отмечали, что в сентябре 2005г. в одном из интернет-магазинов эта книга продавалась за 600 долларов.

 

[9] Negro Songs of Protest. Arranged for voice and piano by Elie Siegmeister. New York, American Music League, 1936.

В сборник своих работ о блюзе – «Walking a Blues Road. A Blues Reader 1956-2004». Marion Boyars. New York, London. 2004 – Чартерс поместил статью «Lawrence Gellert And Negro Songs Of Protest», в которой обосновывает свои сомнения относительно подлинности источника так называемых «негритянских песен протеста».

 

[10] Банк Джонсон (1889-949), наст. имя William Geary Johnson, трубач, представитель новоорлеанской школы, еще в 1910 г. играл в составе Eagle Band, позже создал собственный оркестр. С Ледбелли записывался в июне 1946 г.

 

[11] Мы доверяем всему, о чем говорит Иззи Янг, но Баском Ламар Лансфорд знал Пита Сигера еще с 1935 г., благодаря его отцу Чарльзу Сигеру (Charles Lois Seeger), который в том году привез Пита на фестиваль в Эшвил. См. Писигин. Т.4.С.204-205. Другое дело, что Лансфорд мог забыть Пита Сигера, если тот приехал на фестиваль спустя годы в составе Almanac Singers, Weavers или с еще какой-то группой. При встрече с Питом Сигером я не стал выяснять достоверность этого эпизода.

 

[12] Речь о документальном фильме Мартина Скорцезе «No Direction Home», который вышел в прокат в октябре 2005 г. Иззи Янг представлен в этом фильме.

 

[13] Имеется в виду альбом «Carolyn Hester» (1962, CL 1796), в котором на нескольких треках Дилан подыгрывал певице на гармонике. Альбом записывал Джон Хэммонд. Он же, спустя некоторое время, записал и Дилана. Молодому фолксингеру льстило, что знаменитый продюсер издал его вне очереди, и это не осталось незамеченным Иззи Янгом. 

 

[14] Одно из самых сильных мест «Хроник» – строки, в которых Дилан делится впечатлениями от прослушивания пластинки Роберта Джонсона. Самюэль, как признанный специалист, может иронизировать насчет познаний юного фолксингера, но впечатления Боба удивительны, и, если бы он поделился ими со школьникам, это было бы полезнее многих академических уроков.  

 

[15] Речь об альбоме «The Freewheelin’», 1963 г.

 

[16] Дилан был впервые в Лондоне зимой 1962-63 гг. Мартину Карти посвящена глава в первом томе Очерков. См. Писигин, В.Ф. Очерки об англо-американской музыке пятидесятых и шестидесятых годов XX века. Т.1. – Псков, 2003. С.91-117. Далее ссылка на указ.соч.

 

[17] Когда Леннону впервые предложили послушать пластинку Дилана, согласно некоторым источникам, это произошло в январе 1964 г. в Париже, он сказал буквально следующее: «Да пошел этот Дилан. Мы играем рок-н-ролл, – и добавил: Давай слушать Чака Берри, Литтл Ричарда, а не это фольклорно-интеллектуальное дерьмо». Ну а потом, уже после их известной встречи, скрашенной марихуаной, Дилан и битлы много лет поддерживали дружеские отношения. (См. Albert Goldman. The Lives Of John Lennon. N.Y., 1989 или эту же книгу в переводе В.И.Григорьева – М.:  Мол.гвардия, 2000. С.175-176.) 

 

[18] Лонгплей «Orange Blossom Jug Five» (Lyrichord-773), изданный в 1959 г., безуспешно ищут многие коллекционеры.

 

[19] Иззи имеет в виду появление Сюзен Ротоло на  Experience Music Project в ноябре 2004 г. в Сиэтле, где, в частности, обсуждались и первые годы Боба Дилана в Гринвич Вилледж.

 

[20]  Лэнгхорн – один из наиболее востребованных сессионных гитаристов. Участвовал в сессиях Рэмблин Джека Эллиота, Chad Mitchel Trio, Каролин Хестер, Боба Дилана, Richard & Mimi Farina, Фреда Нила, Тома Раша, Баффи Сент-Мари, Гордона Лайтфута, Стива Джиллета (Steve Gillette), Эрика Андерсена, Хойта Экстона, Дэвида Эклза, Майка Блумфилда и многих других.   

 

[21] Сюзен Ротоло и Лэнгхорн, наряду с Иззи Янгом, Питом Сигером, Тони Гловером, Ван Ронком, Алленом Гинзбергом, также представлены в фильме Скорцезе «No Direction Home». Они, конечно, говорят о Дилане.

 

[22] «To All My Friends In Far-Flung Places» вышел двумя CD в 1994 г. (Gazell, GPCD 2011/12).

 

[23] Чартерс имеет в виду известные композиции Сэнди Булла «Blend» и «Blend II» c альбомов «Fantasias For Guitar And Banjio» (1963, Vanguard) и «Inventions» (1965, Vanguard).

 

[24] Джорджио Вазари (Giorgio Vasari, 1512-1574), итальянский живописец, архитектор и писатель, написавший «Le Vite De’piu Eccelenti Pittori, Scultori ed Architettori».

 

[25] Встреча с Питом Сигером, которая составила основу третьей главы четвертого тома очерков, состоялась в октябре 2005 г., то есть уже после моей встречи с Янгом и Чартерсом.

 

[26] Одна из самых известных песен Пита Сигера – «Turn! Turn! Turn!» –написана на слова из Книги Экклезиаста.

 

[27] Ли Харви Освальд (Lee Harvey Oswald, 1939-1963), предполагаемый убийца президента Джона Кеннеди. По одной из версий, Освальд был связан с Кастро, по другой – с антикастровскими заговорщиками. 

 

[28] В октябре 2005 г. на ярмарке винила в Остине (Техас), вероятно, самой большой в мире, заядлые коллекционеры рассказали, что за последние десять лет работы ярмарки видели оригинальные пластинки с «Антологией» Г.Смита лишь однажды, и то их выставили только для показа.

 

[29] Речь о песне «Talking Folklore Center», в которой есть такие слова:

 

На МакДугал-стрит я заприметил квадратный проём –

Вошёл – лишь бы прочь с холода.

Выяснилось, уже внутри,

Что местечко называется Фольклорный центр,

Хозяин – Иззи Янг.

Он всегда на заднем плане

Или в центре.

    

[30] Имеется в виду «No Direction Home». 

 

[31] Франциско «Панчо» Вилла, настоящее имя Доротео Аранго Арамбула (Doroteo Arango Arambula, 1878-1923), – один из лидеров мексиканской революции 1911 и 1920 гг.

 

[32] «Talking Folklore Center», by Bob Dylan. В буклете Иззи Янга указывается, что песня была написана в понедельник, 19 марта 1962 г.

 

I came down to New York town,

Got out and started walking around,

I's up around 62nd Street,

All of a sudden comes a cop on his beat;

Said my hair was too long,

Said my boots were too dirty,

Said my hat was un-American,

Said he'd throw me in jail.

 

So I got on a subway and took a seat,

Got out on 42nd Street.

I met this fellow named Delores there,

He started rubbin' his hands through my hair –

I figured somethin' was wrong,

So I ran through ten hot-dog stands, four movie houses

And a couple a dancing studios to get back

on the subway train.

 

The wind it blew me north and south,

It blew me in a coffee house.

I met this fellow with sun glasses on,

He told me he sung folksongs –

I believed him 'cause he was wearing sun glasses.

 

He sung "Scarlet Ribbons" 'bout ten times or more,

He sung "Michael Row The Boat Ashore".

He sung "Where Do All The Flowers Go?".

There was no folksong he didn't know –

The ones he didn't know he didn't like anyway.

 

On MacDougal Street I saw a cubby hole,

I went in to get out of the cold,

Found out after I'd entered

The place was called the Folklore Center –

Owned by Izzy Young –

He's always in back –

Or the center.

 

They got real records and real books,

Anybody can walk in and look.

You don't have to own a Cadillac car

Or a nine hundred and fifty-two dollar guitar –

Do like most people do –

Walk in –

Walk around –

Walk out.

 

But that's not the way you see,

That ain't the way it oughta be,

There's just one way a lookin' at it,

You shouldn't take this place for granted –

That'll always be here.

 

So go down and buy a record or book,

Don't just walk around and look,

You can do that when you go uptown,

When you come down here you're on common ground –

Common people ground –

Common guitar people ground –

We ned every inch of it!