Опыт несостоявшегося советчика

Опыт несостоявшегося советчика

 

Будущее демократии в России

  Доклад на конференции «Америка и Россия в будущем»

 

Вашингтон, 15 января 1993 г.,

посольство России в США

 

Дамы и господа!

Мало где говорится столь много о демократии и делается для нее столь мало, как в России. Я имею в виду не демократию как возможность и способность безбоязненно конфликтовать между собой, открыто выступать с критикой, в том числе на таких вот международных конференциях, а демократию как образ жизнедеятельности огромного народа и огромной страны. Как же с этим у нас сегодня, сейчас?

Я попытаюсь показать происходящее на частном примере, из которого же попытаюсь сделать некоторые обобщения.

В тихом и красивом городе Пенза люди решили заниматься полезным делом. Создали акционерное общество и стали производить продукт: какие-то механические узлы для открывания ворот (уж что могут!) и ценные меха, для чего выращивают зверей. Первым товаром пензенские умельцы решили торговать аж с США, а меха и у нас расхватываются.

Но вот беда: по существующему положению с акционерного предприятия требуют: а) 28% налога на добавленную стоимость от общего объема продажной продукции; б) 20% таможенного сбора (тоже от общего объема продаж) на целый ряд простейших изделий (замки, задвижки, шпингалеты...); в) 32% от полученной прибыли. Итого: 80%, не включая обязательные взятки, различные поборы, откупы и тому подобные явления, связанные с периодом так называемого первоначального накопления.

Спросите себя: аль не дураки в Пензе, что занимаются этим делом?

Теперь о мехе. Предприятие, производя пушнину и продавая ее как сырье, не облагается налогом на прибыль. Но стоит выделать шкурку и разрезать ее на пластины — с тебя уже снимают 32% налога на прибыль, а если вы еще из этого вздумаете пошить шапку, воротник или, страшно подумать, шубу, то еще вводится акцизный сбор в размере 20% от общего объема продажного товара.

Какой идиот, спрашивают предприниматели, в этих условиях станет перерабатывать сельхозсырье, выпускать продукцию, открывать свои фирменные магазины, торговать с заморскими странами, богатеть сам и обогащать страну? Вообще, спрашивают, эта страна (как держава) кому-нибудь нужна?

Нужна: приходит малоприметный человек, скупает шкурки, шьёт в темном подвале шапки и продает себе на радость, без всяких там акцизов, но платит небольшую мзду местной мафии за место в калашном ряду. Это называется у нас «теневой экономикой».

В результате в государственный бюджет, который стремятся сбалансировать члены правительства, не попадают миллиарды рублей, да и долларов, поскольку внешнеэкономическая деятельность, если речь идет не о распродаже ресурсов, не развивается; не вкладываются средства в развитие предприятий – попросту не из чего вкладывать, – предприятия в конце концов сворачиваются, сокращая базу демокра-тических реформ; процветает и структурируется преступный мир, который получает не только финансовые средства, но и квалифицированные кадры в лице ушедших от государственного произвола в экономическое подполье предпринимателей; главное же – происходит дискредитация самого демократического рыночного курса и государства как гаранта этого курса, в серьезность которого верят все меньшее число предпринимателей.

И таких вот проблем и недоуменных вопросов уйма и у банкиров, и у торговцев, и у сохранившихся еще кое-где производителей. И не только в Пензе, а повсюду в России.

Вот вам так называемая «конкретика».

А вот косвенная реакция на нее.

«Мы не собираемся проводить в отношении кого бы то ни было никаких эксклюзивов», – сообщает наукообразно и не без гордости министр экономики Нечаев на предложение академика В.А.Тихонова поддерживать на государственном уровне малый и средний бизнес (телепередача «Красный квадрат» от 3 января 1993 г.).

Заявление министра экономики и без контекста предельно ясно: ключевые фигуры правительства так и не поняли, в чем главная причина их неудач. Ведь и действия парламента и разного рода оппозиций, и негодующие толпы с уничижительными плакатами – есть лишь следствие и реакция на нерешенные и нерешаемые проблемы. Так и хочется спросить: а, собственно, какой экономики этот министр? Уж не той ли, где торгует шапками из-под полы малоприметный пензяк?

Это говорится в стране, где господствует государственная форма собственности, где уже год высокая инфляция, где много нищих, разгул преступности, социальная апатия, кризис нравов и духовности, грозит безработица и тому подобное, причем говорится министром правительства, проводящего демократические преобразования, борющегося за бездефицитный бюджет и за сохранение которого президент и много других добрых людей ломают копья, ругаются, ссорятся между собой!.. А подумать, так ради чего?!

Это тоже «конкретика», и далее проблема, из нее непосредственно вытекающая.

Частный случай пензенских предпринимателей и косвенная реакция на него министра экономики (на фоне умиллионивающихся проблем) убеждают меня в том, что системы исполнительной власти в России попросту нет. И если так, то и никакой «борьбы двух ветвей власти» тоже нет и быть не может. В форме этой «борьбы» происходит нечто более сложное, а то и вовсе иное: законодательная власть вольно или невольно узурпирует функции исполнительной, тем самым создавая новую политическую реальность.

Но если так, то вполне естественно, что взоры регенерирующейся госбюрократии, стремящейся к самоидентификации, обратились к российскому парламенту с его комитетами, подкомитетами, комиссиями и подкомиссиями (которые бюрократия стремится захватить), с корпоративной связью с местными Советами всех уровней (начиная с сельсовета), с его колхозно-совхозным менталитетом, наконец, со старой Конституцией, которая в руках парламента и его спикера служит поистине дрожжами для восходящего российского чиновничества.

Надо иметь в виду, что такая древняя субстанция, как российская бюрократия, несмотря на многообразные видовые различия, которые она способна принимать в зависимости от обстоятельств места и времени, родовую сущность не изменяет. Занимаясь и распоряжаясь всем и всеми, собою всерьез бюрократия заниматься и распоряжаться не дает никому. Достаточно припомнить прошедший съезд, где депутаты пытались «обуздать» не только прессу, но и сам российский народ, запретив ему судить о состоятельности власти «народных» избранников.

Реформистские кампании Горбачева и Ельцина изрядно потрепали наше госчиновничество, выбив из его структуры голубую кость – партийную номенклатуру, а события августа '91-го и последовавшая за ними миграция иерархий произвели в российской бюрократии заметные деформации. В освободившиеся кабинеты устремился поток политических новобранцев, которые и мечтать не смели о таких «высотах». И пока активисты демдвижений, упиваясь августовской победой, всерьез занимались переименованием улиц и интересными рассуждениями о будущем (в том числе о «ветвях власти»), новое чиновничество методично заполняло существующие клетки государственного иерархичного организма в центре и на местах, встраиваясь в неизменившуюся модель общества с абсолютным преобладанием государственной собственности.

Так в свое время малозаметный сталинский Учраспред привлек к себе моложавую и тонкошкурую политическую шпану, из которой в одночасье вырос самый большой и безжалостный государственный аппарат в мире, до последнего времени цинично прикрывавшийся коммунистической фразой. Тогда, как и сейчас, номенклатура выбирала: с кем быть? И предпочла посредственного, но последовательного интригана Джугашвили экзальтированным героям революции. И не ошиблась...

Для этой модели характерен именно монополизм власти, её неделимость и принципиальная безраздельность. Законодатель – он же и распорядитель, и начальственное распоряжение – им же возводится в единственный закон. Так называемые «подзаконные акты» в бюрократической структуре становятся надзаконными и наделяются высшей силой. При таком обороте затянувшиеся тяжбы между исполнительной и законодательной властями очевидны: в сущности, спорят не о разграничении власти, но о ее монопольном воссоединении; не о том, как развести и сочетать эту власть, а как прибрать ее к рукам вместе со всем пучком властных функций.

Министр печати Федотов, отдавая дань модной рыночной лексике, очень точно назвал это «приватизацией законотворчества» (в телепередаче «Без ретуши»). А писатель Даниил Гранин справедливо замечает, что номенклатура не привыкла делить власть ни с какими другими ветвями. «Ствол этой власти гол и прям, – пишет Гранин, – как ствол автомата».

Но было бы несправедливым винить во всем одних лишь недобросовестных депутатов, которые вынуждены становиться добросовестными чиновниками. Не развивая адекватно провозглашаемой политике экономику, не беспокоясь о создании социальной базы для демократических реформ, оставляя, по сути, нетронутой систему госмонополизма, – наши либеральные реформаторы так и не создали для бюрократии политическую среду для ее самоутверждения, опрометчиво предоставив ей оставшийся институт Советов – апробированный политический эквивалент государственного монополизма, и, главное, они, как мы уже говорили выше, не организовали систему исполнительной власти.

В итоге молодая российская демократия может закончиться не начавшись. Не решив или даже не продвинувшись к решению глобальных социальных проблем (наоборот, ухудшив их), реформаторы поставили под сомнение саму идею демократии на российской почве и подвигли своих политических оппонентов к поиску иных, недемократических, путей к разрешению внутриполитических проблем.

Сегодня еще не поздно организовать систему исполнительной власти, с учетом глобальных политических изменений в мире и с учетом изменений в самой России. Мы должны определить, каковы реальные роль и значение президента, вспомнить, что всенародно избранный президент не глава лишь исполнительной власти, но глава Российского государства. И если президент хочет оставаться президентом при изменившихся обстоятельствах, он должен быть заинтересован в сильной исполнительной власти. Сильной – не значит тоталитарной и кровавой.

Следует наконец уяснить, что демократия – это не возможность лишь открыто конфликтовать и проводить референдумы, которые сами по себе, конечно же, не решат главных проблем. Демократия, если хотите, есть самый настоящий эксклюзив (по-русски – предпочтение) в пользу человека-гражданина как главного субъекта экономической политики. Это значит, что демократия – то народовластие, при котором открыта дорога частному предпринимательству, кооперации, тому, что в мире называют малым и средним бизнесом. Все это составляет тот самый социальный слой, который, дотянувшись до высокой политики, сможет обеспечить необратимость демократических реформ в России, и, главное, он решит все ее проблемы, позволив пензякам, смолянам, тюменцам и всем остальным самостоятельно решать свои проблемы.

Пока не произойдет денационализация госсобственности, действительная, а не мнимая приватизация, пока президент и правительство не увидят в негосударственном секторе экономики основу для демократической политики и не будут проводить в отношении него протекционистскую политику, придав ей высокий статус государственности, пока не увяжут проблемы предпринимательства с приватизацией, финансовой политикой, внешнеэкономической деятельностью, регионализацией, – до тех пор сохраняется основа для государственного монополизма в политике, реванша со стороны реакционных сил, при котором «новая – старая» бюрократия может легко устранить возникшие в последнее время противоречия между центральной и местными властями, заключив для начала своеобразный бюрократический договор о балансе и взаимоотношении сил, при вступлении в действие которого для демократии и для многих из нас попросту не останется места.

 

Примечание: Чрезвычайно низкий нравственный порог лишает ослабленный общественный организм иммунитета от новых трагических напастей.

 

Магнитогорский рабочий. — 1993. № 28. —12 февр.