Опыт несостоявшегося советчика

Опыт несостоявшегося советчика

 

Интервью с историком М. Я. Гефтером

17 июля на Президентском консультативном совете, помимо прочего, поднимался вопрос: куда мы идем? к какому обществу стремимся?

Б.Н.Ельцин высказался за то, чтобы над этим вопросом всерьез задумались интеллектуалы, поскольку это очень важно для общества и для него самого.

Сразу же после заседания я отправился в Подмосковье к историософу Михаилу Яковлевичу Гефтеру, который многие годы размышляет над этим вопросом*.

 

 

                                                 *     *    *

 

Михаил Гефтер. Итак, куда? Прежде чем пытаться ответить (пусть предварительно), зададим вопрос вопросу: а откуда он? Как будто не бередил ум и душу в памятном августе и после, в январе 92-го, и дальше. По крайней мере, не занимал тех, кто, придя к власти, вместе с нею унаследовал «право» распоряжаться ― сверх обстоя-тельств будничной жизни ― и самой жизнью. Оно, конечно, так не выговаривается. Может, и не думается так. Не до того. К тому же четыре десятилетия после 1953-го не прошли бесследно. И баррикады, опоясавшие в памятные дни Белый дом, и люди на них к немалому обязывают.

Однако призраки былого также норовят заново лаз пробить. Тут схватка видимая и неявная, потаенная. В обход куда? или внутри него? Правда, сомнение не уходит: быть может, оно вообще без нужды нам, это самое «куда»? Бесповоротно распрощались с его словесными обличьями, а быть может, приняли за образец тех, кто уже благоуст-роился во всех смыслах и отношениях и оттого уже свободен от заботы о «пути», «выборе» и т.п.

Сложили свой отказ с их опытом... И обрели себя? Многое говорит, что нет. Хотя мал срок. Можно бы, вроде, и обождать.

Но злоба дня бросает вызов розовощекому самодовольству. Жизнь берет за горло размерами человеческих бедствий. Спрашиваем: надолго они? А разумеем: удастся ли выплыть без лоции? Не обманываемся ли, полагая, что «процесс» нынешний сам выстроится в нечто цельное, способное не только примирить человека очереди с невзгодами, но и пробудить в нем веру в себя?

 

Валерий Писигин. Обычно, когда мы говорим «куда?», то понимаем под этим будущее. Ушли вроде от него и вернулись. Так?

 

М.Г. Будущее все-таки не простой календарь. История вложила в него определенный смысл, которому следовали сугубо разные идейные страны. Оно, утопией вскормленное, не только отвергало настоящее, но и загодя сулило превзойти его. В конечном счете превзойти самим человеком; у «новой твари» двухтысячелетний стаж, не так ли?

Но на исходе ХХ века всё клонит к тому, чтобы поставить точку. И не оттого, что достигнут предел человеческого совершенства, а потому, что во все двери стучится запрет на искоренение «несовершенства». Хотим поменять журавля на синицу? Пожалуй, иначе. Другой журавль... И когда лидер России озадачивается этим самым «куда?», я хочу предположить, что он усмотрел тупик в ежетекущих «пробуксовках», а может, и сам вопрос вычитан из пришедших к нему подозрений, что метод проб и ошибок слишком дорого обходится. Не станем пенять, что Ельцина поздно осенило. Ежели осенило...

 

В.П. Хотелось бы, однако, уточнить, чем же наше нынешнее «куда?» отличается от традиционных планов, бюджетов и т.п.? Тем ли, что берет в изначальный расчет человека, его потребности и еще сокрытые возможности?

 

М.Г. Да, это так, но, пожалуй, выражено несколько общо. Я думаю, что то человеческое самоопределение, о котором речь, ― не вдобавок к экономическим программам и социальным компенсациям и не в сфере «разъяснительной работы», а в самых корневищах идей и решений, адресованных ныне живущим. Последнее слово за ними. И слово и дело!

Поясняю. Все вроде ратуют за плюрализм, за многоукладность. Но что это значит? Только терпимость или вовсе иной принцип жизнетворения? Высвободиться ли нам из насильственного выравнивания, из сталинского (и после) вытаптывания различий, не узаконивания равенство стартовых условий и проистекающую отсюда свободную состязательность, реальный выбор себя? Нет, от универсальных рецептов не ушли. Если приватизировать, то, в сущности, по одному стандарту. Если земледелие возродить, то лишь фермерское, не очень беря в расчет, что фермер не просто собственник, но особая цивилизация, сменившая деревню, что это и особый тип хозяйства, и строй повседневности. В один год его не создашь. Без того, чтобы в это вложились все (и не только через цены, бюджет, налоговую систему, но и через культуру, образование, исследование), вообще ничего не выйдет.

Иначе говоря: никакое антимонопольное законодательство само по себе, никакие комитеты борьбы с этим чудищем по имени «моно» не принесут ничего, кроме произрастания чиновников, если плюрализм не возведен в сверхзадачу, не заложен предварительно в любой «макроэкономический» эксперимент, если им не выверяется правильность всякого текущего решения.

Говорят: сначала стабилизация. Я не очень понимаю, как это мыслится. Каков её предмет? Что, собственно, «стабилизируем»? Непременные внешние условия существования или жизнь, доставшуюся в наследство? Будто бы только словесная разница, на деле же ― основополагающая. Она-то и раздирает нас сейчас, множа схватки «слепых» и распри «глухих».

 

В.П. Но ведь прежняя жизнь пошла на слом. Достаточно назвать одно: нет Советского Союза. Жалеть или радоваться?

 

М.Г. Другими словами: запоздал ли распад? или он ― следствие поразительных ошибок, непростительных колебаний, сопровождавшихся бессмысленными и кровавыми акциями (Тбилиси, Баку, Вильнюс, Рига)? Проще сказать: и то, и другое. Труднее выговорить: да, Горбачев своими действиями фактически выталкивал из Союза «окраинные народы», но и в этом качестве Промысел избрал его своим орудием. «Система» им (Горбачёвым) доканывала неотъемлемое от нее миродержавие: семьдесят лет плюс века позади...

Мое давнишнее убеждение: без нового «врозь» не прийти к новому «вместе». И это не только смена унификации, лишь разверстанной в пространстве, естественностью и добровольностью связей. Это еще и сотворение планетарного «тела», какого не было.
Вернемся к плюрализму. Достижим ли он, если оставаться только в пределах двуглавой собственности-власти? Полагаю, что нет. Ибо в любой клеточке ― зазор между агонизирующим единообразием и еще не найденной архитектоникой живого целого...

Что такое Россия с этой точки зрения? Очевидное: множество форм бытия. Не «способов производства», а основ жизнедеятельности! От климата до человеческих характеров ― гигантский разброс. Хорошо это, плохо ли ― не скажешь одним словом. Ибо перемешаны нравы, навязанное «сверху» вошло в плоть и исторгается мучительно, с чудовищными выбросами, которые было бы весьма неточно сводить к «межнациональным конфликтам». Смерть динозавра что угодно, но не комикс и не провинциальный анекдот. Мы все втянуты в величайшую трагедию ХХ века.

Распад Союза не отменил Евразию и, напротив, до предела заострил наше евразийство как проблему, пожалуй именно сейчас освобождающуюся от давних мистических покрывал. Ждущую разумного, глядящего вперед решения. Но что-то мешает, очень существенное что-то. Наваждение «единой и неделимой»? Да, и оно, но не оно одно. Хотя густо вмазаны в печальной памяти риторику староновые предрассудки и прихоти буйно расцветшего политического карьеризма, нельзя не видеть действительной трудности. Нелегко, переступая через себя, осознать, что имеем дело не с «регионами», не с «губернаторствами» (предел желаний иных из реформаторов), а со странами. И с Россией как страной стран. С уникальной, едва ли не единственной такой на свете.

 

В.П. Слово это беспокоит, что и говорить. Но и суть смущает. России разъединиться на страны? Зачем?

 

М.Г. Да разъединиться ли? Или, наоборот, найти в этом шанс по-новому собраться? Не навязываясь, не оттирая кого-то, не воздвигаясь на «чужих» судьбах. Но раньше всего принять за отсчетное понятие ― страну. Это что? В нашем случае ― родословная и потенция, истоки и проект. Само собой: география и история, то, что осело, отложилось в ближних связях и в человеческом характере, общее в посильном разнообразии. В тенденции и в оптимуме ― нормальное, жизнепоказанное пространство обитания человека. Ширь, которую можно все-таки «охватить». То «место», где людям доступно ощутить результаты собственного труда и в нарастающей мере самим распорядиться ими.

Нет ничего оскорбительного в признании: Россия никогда не была в этом смысле страной. Отметилась в веках Русью ― протостраной (вспомним «Господина Великий Новгород»). Монгольским нашествием и его откатом включилась в Азию. Империей стала еще до названия этого ― и ею же в облике власти («нечистокровная» опричнина как модель). Многорасовая, многоязычная, без явственного деления на метрополию и колонии, с бесконечностью переходов от одного образа жизни к другому. Пространство соединяло ― и давило всех, включая и самих русских. Соблазн освободиться от внутренних проблем выносом их вовне сделал экспансию буднями, растрачивая ресурсы и растлевая души. В последнем счете Россия-империя надорвалась. (Думающий о неудаче Столыпина вряд ли сможет обойти имперский фактор.)

Советский Союз ― её антипод-преемник. Случайно ли наркомнац в тиранах? Случайно ли Сталин, не довольствуясь тем, что вырезал местную верхушку, дробил сами территории на все более мелкие единицы, превратив РСФСР в самую фиктивную из фикций? Все русское для него начиналось и кончалось на «Москва, Кремль». Поэтому стоит ли сталинскую геополитику брать за эталон, выдавать за наследие предков? Мне кажется, мы еще не осознали как следует, что нынешняя Россия ― впервые. Такой, какова она теперь, в этих пределах не существовало.

 

В.П. С этой точки зрения Федеративный договор можно рассматривать как учредительный акт?

 

М.Г. Если не сомнут поправками и добавками, особенно пресловутой «реальной политикой». Если заложенные в этом акте принципы получат развитие. А это вовсе не просто. Необходимы и страноведческие знания, и вкус к этой проблематике. Нужна, если угодно, специальная теория новых «горизонтально-вертикальных» структур. (С нетерпеливым интересом слежу за сотрудничеством Григория Явлинского с Борисом Немцовым: в Нижнем [Новгороде] оба ищут не меньше чем Россию ― возводят по собственному почину ее строительные леса...)

Но чтобы сдвинуться с места ― там ли, в другом месте, ― потребность превыше остальных ― превозмочь страх перед действительными, а чаще мнимыми призраками сепаратизма. Да и время надобно. Но жизнь так устроена, что иногда стоит запрячь телегу впереди лошади.

Меня, как и многих, смущают импровизации Бориса Ельцина. Однако порой и восхищают. Человек с завидным честолюбием, он не страшится компромиссов. Именно: не сделок, а уступок, ведущих к согласию. Пытался навязать свою волю Татарстану. Не вышло ― отступил. Отступлением выиграл. И Татарстан, и много большее.

Но достаточно ли сейчас, летом 1992-го, здорового инстинкта? Не пора ли всерьез и надолго открыться стихийной тяге «мест» к работающей суверенности, вводя её красной строкой в общую программу реформ?

Рискну утверждать: без пространственного плюрализма обречена и многоукладность как смысл и сверхзадача. Тут очевидная обратная связь. Новые страны, а в их числе и новые русские страны, ― самый мощный таран из всех, что способны покончить со стоголовым «моно». Причем без взрыва. Ускоряя и очеловечивая конверсию, даже неизбежный бартер встраивая в рыночную перспективу. И что не менее важно: страна стран ― залог спасения от экологической разрухи. Из Кремля биосферу не вызволишь. Тут в крестоносцах ― приземленная мощь, гибкая и контролируемая жизнью.

 

В.П. Но Вам возразят, беря за пример Западную Европу: там все идет к интеграции, а Вы взываете к тому, чтобы сначала «врозь» и лишь затем «вместе».

 

М.Г. А если совместить их во времени, подумавши о самом Времени ― по каким часам жить? Когда на Камчатке рассвет, в Смоленске еще глубокая ночь. К тому же «чистая» европейская интеграция ― самообман. Интегрируются там ведь страны, не переставая ими быть. Вообще, учитывает ли домашний реформатор по меньшей мере несовпадение фаз, когда пытается догнать подражая?

 

В.П. Почему подражая? Не вернее ли ― заимствуя, отказавшись изобретать велосипед?

 

М.Г. Если бы о велосипеде речь... или даже о компьютере очередного поколения. Все же предмет наш ― повседневность, какая более всего отличает человека от человека. И не только по признаку опережения или отставания. Сами эти понятия в качестве чего-то навязчивого, неотступного, притязающего объять собой все ― не вчерашний ли день? Тема обширная, острая. Отложим до лучшего случая. Замечу лишь, что очень небезобидна наивность подтягивать наши сегодняшние распри к старому расколу славянофилов и западников. Хотя бы потому, что уже не тот Запад и что Мир не сводится к «ним» и к «нам». И особенно потому, что нет и никогда уже не будет «капитализма» и «социализма» в прежнем исчерпывающем смысле: либо тот, либо другой.

А будет... Открытый вопрос. Один из самых тревожных в нынешнем Мире. Разве не благо согласие вчерашних «двух миров», их сотрудничество против иных планетарных опасностей, совсем древних, как пробудившийся этнос, тянущий руки к курку, или вовсе новых, как экологическая разруха? Безусловно, благо. Но абсолютное ли, безоблачное ли даже в самом лучшем случае?

Вам не кажется, что из благословенной еще недавно конвергенции может вырасти что-то нездоровое и даже опасное? Веками гнали людей и народы в единственное единство, а теперь скажут им нежно, опираясь на совместное СОИ: не сметь быть большим, чем варианты.

 

В.П. Но что это значит для России? Каждая из предполагаемых стран отправляется на поиски своего «куда?».

 

М.Г. Мы действительно вернулись к нашему «куда?». Уточняем: солидарная жизнь и разные векторы её ― согласуемо ли такое? Все зависит от того, что понимается под вектором. Опять же плюрализм, многоукладность! Кто сказал, что пропорции укладов, форм жизни должны быть одинаковыми повсюдно и что это различие в пропорциях, в жизненных ритмах не принадлежит ныне к числу самых фунда-ментальных проблем?

То настоящее, которому досталась ноша будущего. Но уже без мании превосходства. Один вектор отличается от другого не тем, что сулит нечто более высокое и совершенное, а тем «просто», что каждый из них несет в себе часть общей работы различий. Я вкладываюсь в твою непохожесть, поелику и ты вкладываешься в мою... Говоря, что Россия ― заново, что страна стран впереди, как раз это и имею в виду. Но если так, то почему бояться русских стран? И ведь не на пустом месте появятся. Разве Русский Север, сибирское и тихоокеанское Зауралье, сам ли Урал, российский центр или кубанско-донской, предгорный Юг ― на одно лицо? Многие десятилетия обезличивали их. Как бы теперь не впасть в тот же грех, но с другого, «реформаторского», конца. Либо, если хотим упорядочиться, обустроиться, не отнимая у следующих поколений возможности вымолвить свое «куда?», мы призваны сделать превеликое усилие и превозмочь «наследственный» монополизм дум и чаяний?!

 

В.П. А как претворить это в государственность? Ей что, тоже стать многовекторной?

 

М.Г. Чем больше сегодня говорят о государственности, тем, похоже, мы от неё все дальше. Есть какая-то натужность в стенаниях об её отсутствии и в призывах «возобновить» её или «учредить». Будто государство ― нечто сакральное, а не совокупность политических институтов и учреждений, которые и не способны, и не вправе вмещать в себя всё и вся.

Простая вроде истина: не всякая власть ― государство. Государство ― всегда в паре с обществом, наступая на него, отступая, но не разрывая связки спором, а то и кровью. Нет общества ― нет государства (но и наоборот также). Это именно то, в чем Россия увязала столетиями. Не голое насилие, а демон вездесущности. Николай I определял, в каких размерах женам декабристов разрешается подавать милостыню сибирским горемыкам. Что уж говорить о Сталине...

1917 год отменил сословия, но не перестроил основания. Откуда бы взяться «номенклатуре», со всеми ее родовыми чертами, в числе коих и роль всеобщего опекуна, когда бы не наш социум власти: особенная конструкция из намордника и поощрения. Либо привилегия, либо дискриминация. Где вычерк лица, там и невозможность для человека реализоваться, минуя причастность к распорядительству судьбами. В сексотах ты или просто голосуешь, разница существенная, но где-то стирается. Для обретения же частной жизни, жизни маргинальной требовалась неудача. Неудачники, вперед!.. Однако на этом регулярное бытие не построишь. Начинать государство нужно у нас с общества. И тут замкнутый круг.

Дано ли вообще построить общество всея Руси? На этом подорвалось не одно поколение ― от людей 14 декабря и дальше, дальше. Кто замыкающий? Булгаков своего закатного романа, воронежский Мандельштам? Александр Твардовский, Андрей Сахаров?

Общество, как и Россия нынешняя, возникает, превозмогая ношу пространства. Жесткая зависимость: без демонтажа властной вездесущности не пробиться к многоукладности, без последней неизбежны пароксизмы социума власти. Не это ли происходит сейчас в прихотливом переплетении игр в политическую монополию с разливом публичности, многоголосием течений и движений? Выход вижу опять-таки в стране стран. Страна ― реальный контур для продуктивной, ответственной демократии. Пока же есть демократы, но нет демократии.

 

В.П. Кто же в этом раскладе Президент, спрашивающий «куда?»?

 

М.Г. У него свой выбор. Он может стать крестным растущей снизу вверх страны стран. Если только не даст запугать себя тем, кто видит, скажем, в слове «конфедерация» гибель России. Тем вообще липовым русофилам, которые, если вдуматься, ныне самые опасные русофобы. Если не впадет в соблазны власти ради власти. Проста вроде истина: президент он (в равной мере!) и тех, кто его сторонники, и тех, кто во фронде, всех тех, кто дал себе обет: без крови, без насилия!

 

17 июля 1992 г.

 

* Под заголовком «В поисках нового "куда?"» настоящий текст с некоторыми сокращениями опубликован: Московские новости. ―1992. №32. ―9 августа. — С.15.