Политические беседы

Политические беседы

 

Беседа вторая. Яцек Куронь

 

 Краткая биография, составленная на основе рассказа Кароля Модзелевского:

 

Яцек Куронь родился 3 марта 1934 года во Львове. Он сын члена Польской социалистической партии, которая затем слилась с ПОРП. Семья Куроня с традициями польского рабочего движения. Молодым парнем Яцек пошел работать в комсомол и был там, как говорится, аппаратчиком среднего уровня. Вскоре его оттуда выгнали, как, впрочем, и из партии, в которую он успел вступить. Затем Куронь поступил в институт, обучился на историка и вновь вступил в ПОРП, убедив в такой необходимости и Кароля Модзелевского, своего нового друга, вместе с которым он с тех пор ведёт борьбу за реформы в Польше.

Яцек Куронь принимал активное участие в организации студенческого движения в октябре 1956 года. Он был видным деятелем скаутинга молодежной легальной организации, играл в этой организации важную роль и противостоял тем довоенным деятелям скаутинга, которые стремились придать этой организации независимый от партии характер, за что Яцека Куроня теперь упрекают.[1]

Вместе с Модзелевским Куронь является организатором в 1962 году дискуссионного студенческого клуба в университете Варшавы. Таких крупных молодежных студенческих клубов было несколько. Были также «Кривой Круг» элитарный клуб молодых интеллектуалов, «Клуб искателей противоречий» организованный позже, при участии Адама Михника.

Куронь и Модзелевский написали в 1964 году знаменитое «Открытое письмо к партии», которое вызвало в то время широкий резонанс. В 1965 году оба были осуждены на три года. Вышли в мае 1967 года, но опять осуждены за участие в мартовских событиях 1968 года. Просидев в заключении три с половиной года и выйдя на свободу в сентябре 1971 года, Яцек Куронь стал одним из основателей и, по словам Модзелевского, главным лидером КОС-КОРа (Комитет защиты рабочих — Komitet Obrony Robotników), а затем одним из видных советников Краевой комиссии «Солидарности».

Куронь был интернирован 13 декабря 1980 года с введением в Польше военного положения. В августе 1981 года переведен в тюрьму, в которой находился до августа 1984 года, когда его освободили по амнистии.

 

Характеризуя Куроня и Модзелевского, автор книги «Крах "Операции Полония"» Вадим Трубников писал:

 

«В силу неуемного тщеславия и стремления покрасоваться, Куронь, со своими бонапартистскими замашками, всегда был больше на виду, хотя основной фигурой в этом "тандеме", как показали дальнейшие события, был Модзелевский. "Первым в ряду самых ярых врагов реального социализма в Польше, писала в 1983 году Варшавская газета "Жолнеж Вольности", стоит Кароль Модзелевский, наиболее тесно связанный с враждебными диверсионными вражескими центрами"». (Трубников, В.П. Крах «Операции Полония». М.: АПН. 1983. С.31.)

 

По рассказу Модзелевского, они с Куронем впервые прочитали эту книгу во время многочасовой поездки в поезде, причём читали, покатываясь со смеху...

Куронь — один из ближайших советников Леха Валенсы. Его кандидатура рассматривалась при назначении премьер-министра Польши. В правительстве Тадеуша Мазовецкого ему предложен пост министра труда и социального обеспечения.[2]

 

                                                          *   *   *

 

Впервые я встретился с Яцеком Куронем 30 августа. Он расспрашивал о моих делах и внимательно слушал меня, что для него непривычно, так как этот деятель привык, чтобы больше слушали его. Серьёзной беседы в тот день не получилось, поскольку Куронь не вполне владеет русским, и мы перенесли встречу на несколько дней (на 2 сентября), когда больше времени будет у Кароля Модзелевского.

Куронь произвёл на меня двоякое впечатление. Поразила в его суждениях невероятная лёгкость, даже более того. А ведь речь идет о судьбе народа. Его народа! Вместе с тем, в Куроне есть та необузданность и политический темперамент, без Мемориальная табличка у окон квартиры, где проживал Яцек Куронькоторых едва ли какое-то дело сдвинулось бы с места. Модзелевский говорил, что Куронь чрезвычайно богат на идеи и проекты. По словам Кароля, девять из десяти таких проектов — сумасбродные, но один всегда может оказаться гениальным. «Это очень полезный деятель, — утверждал Модзелевский, — но возле него всегда должен кто-нибудь быть...»

Куронь показался мне очень весёлым и гостеприимным человеком. Наша беседа состоялась у него дома, в Варшаве, на улице Мицкевича. При этом присутствовали Кароль Модзелевский, выполнявший роль переводчика, Збигнев Буяк — лидер варшавской «Солидарности» — и Хенрик Вуец (Henryk Wujec), также один из активных деятелей независимого профсоюза.

Уже во время нашего разговора подошёл — как всегда, весёлый и перевозбуждённый — Адам Михник. В таком представительном составе я и разговаривал с Яцеком Куронем, и за нашей беседой все присутствовавшие, как мне показалось, с любопытством наблюдали.[3]

 

                                                        *   *   *

 

Валерий Писигин. Пан Яцек, меня очень волнует вопрос о поколениях. Я стараюсь этот вопрос задавать всем. У нас в стране произошел разрыв поколений, каждое поколение имеет присущие только ему черты и очень неохотно идет на сближение с другими поколениями. Более того, существуют совершенно замкнутые миры поколений. Это очень опасно, и нас тревожит это состояние. А как обстоит дело у вас и как вы относитесь к этой проблеме?

 

Яцек Куронь. Я не чувствую разницы поколений. Во время избирательной кампании моими помощниками были молодые люди, начиная со средней школы, а также студенты, и никакой проблемы в разнице поколений я не чувствовал.

 

В.П. Но на днях я разговаривал с представителем более молодого, чем ваше, поколения руководителей «Солидарности», я имею в виду Владислава Фрасынюка, и он говорит, что различия между поколениями всё же имеются. Более старшие, в сравнении с вами, боятся войны, голода, тюрем... Пятидесятилетние боятся сталинского террора... Это их удерживает от активных действий... Словом, каждое поколение, по словам Фрасынюка, «имеет свой груз, свой багаж, который его отягощает и мешает действовать в духе нового времени».

        

Я.К. Я согласен, что у каждого человека есть свои тяжести, которые мешают нормально жить, но я не отношу это на счёт поколений. Можно, конечно, сказать, что существует разница между теми, кто пришел действовать до первой «Солидарности», и Яцек Куронь во время демонстрациитеми, кто пришёл после, причём несмотря на разницу в возрасте. Но военное положение стёрло эту грань. Сейчас появилось новое поколение, которое тоже пришло в движение. И в этом смысле можно говорить о поколениях. Но это дело не биологического возраста. Можно говорить о тех, кто пережил войну, кто принимал в ней участие. Можно говорить о тех, кто был арестован в сталинское время. Например, все те, которые пережили аресты в сталинские времена, они всегда отвечают на вопросы. Правду говорить, обманывать — но обязательно отвечать. Им в голову не приходит, что можно отказаться отвечать, потому что их бы тогда за это убили... Но так делить поколения, как предлагаешь ты, — нельзя...

Правда, моя точка зрения может оказаться необъективной, так как я говорю о людях активных, связанных борьбой, и здесь может быть всё иначе, чем у тех, кто бездействует. Может, для обывателей это различие поколений значит гораздо больше. Меня всегда смешит, когда приходят молодые и говорят, что они по-другому видят мир. Я думаю, это способ прибавить себе значения, важности, дескать, он «представитель молодежи», значит, ему есть кого «представлять». Если бы ты сказал молодёжи из «Солидарности», что они — представители молодого поколения (при этом Куронь указал на Збигнева Буяка), они бы померли от смеха... (Буяк засмеялся.)[4]

        

В.П. Теперь вот о чём... У нас в стране чрезвычайно мало известно о том, что происходит у вас в Польше. Понятно, что наши средства массовой информации не очень беспокоятся о том, чтобы мы знали правду. До нас доносятся какие-то отзвуки, какие-то слухи и так далее, но полноценной картины лично у меня нет. Мы не знаем истинного положения вещей, а это чрезвычайно важно, потому что от успеха у вас зависит положение дел у нас, в то же время нам очень важен ваш опыт. Но вот мы обратили внимание на известное заявление Адама Михника: «Президент — ваш, премьер — наш!» (То есть премьер и правительство — от оппозиции, а президент — от правящей партии — В.П.) Это напомнило нам заявление одного человека примерно вашего возраста: «Есть такая партия!» (Общий смех.)

        

Модзелевский (смеётся). Тот был моложе... Немного, но моложе...

        

В.П. Да, лет сорок — сорок пять ему, кажется, было...

        

Я.К. Ну а мне пятьдесят пять...

        

В.П. (ко всем). Только что он говорил, что не обращает внимание на возраст и для него нет разницы в поколениях!

        

Модзелевский (обращается к Куроню). Мне еще нет пятидесяти двух, а тебе на три с половиной больше! (Смеются.)

        

В.П. Так вот... Чтобы делать такие заявления — надо обладать большой ответственностью. Мне кажется, что за это заявление ухватились наиболее умные и толковые ваши противники, которые просчитывают ситуацию, прекрасно понимая: чей бы ни был премьер и чьё бы ни было правительство, в ближайшее время в Польше нет группы или группировки, вооруженной серьезной экономической программой, опирающейся на мощные демократические слои, для того чтобы вытащить Польшу из вот этого глубокого кризиса. Поэтому они с удовольствием приняли этот ваш тезис, эту формулу, Ярузельский (Wojciech Witold Jaruzelski) выставил свою кандидатуру в президенты, хотя в начале отказывался от этого, а другой лидер, Лех Валенса, догадавшись, что всё это грозит серьезными потрясениями, уехал в Гданьск, сосредоточившись на работе в этом районе, оставив ситуацию на Тадеуша Мазовецкого и на тех, кто его поддерживает. Это, как вы понимаете, мое личное предположение, оно может быть ошибочным... Но что вы думаете об этом?

        

Я.К. Я не согласен с такой интерпретацией. Что касается коммунистов и Валенсы, то это не так. Но это и не существенно в данный момент. Существенен вопрос: есть ли программа?

Я хочу объявить: «Да, есть!» И кажется, что она всем известна. Её не смогли реализовать партийные реформаторы, потому что они связаны с номенклатурой, социальной опорой этого строя. Что касается Мазовецкого, то, вообще, вопрос программы такой: все знают, что надо сделать, что надо перейти к рыночной экономике, провести радикальную реформу собственности. Но такую реформу собственности нельзя сделать без рыночной экономики, и наоборот. У нас есть такие, которые говорят: «Надо сделать прыжок!» Они хотят одним «прыжком», с четверга на пятницу, всё решить, всё сделать. Но есть люди, которые предлагают решать проблемы поэтапно. Те и другие имеют программы. Сейчас у Мазовецкого имеются две возможности. Первая — его правительству удастся решить эти программы; вторая — его правительство сорвётся, падёт в результате социальных потрясений, которые его сломают. Но в целом это ничего не изменит, так как свою историческую задачу правительство Мазовецкого в обоих случаях выполнит.

Позавчера у нас был разговор с одним из важнейших персонажей партийного руководства, которому я предложил в случае падения правительства Мазовецкого создать коалицию из «Солидарности» и ПОРП. Он мне ответил, что ПОРП — это уже прошлое. Партия разваливается, потому что это партия номенклатуры. И они бегут сейчас, как крысы с тонущего корабля. Конечно, если Мазовецкому ничего не удастся сделать и всё лопнет, сильно пострадает авторитет «Солидарности», будет рост общественной дезорганизации, а значит, возрастет угроза применения насилия. Но в любом случае никто уже здесь коммунизма не восстановит. Коммунисты это знали с самого начала. Сейчас, после 4-го июня, я с ними разговаривал по вопросу «ваш президент наш премьер». Они говорили: «Это заманчивое предложение, но партия у нас распадается». Они это предвидели, и вот теперь это происходит.[5]

        

В.П. У меня возникло впечатление, ещё в Советском Союзе, — причём с того момента, как я начал пристально следить за событиями в Польше, а здесь оно только укрепилось,— что, при феноменальных победах политических, при удаче в организации серьезных политических структур, — произошёл огромный перекос в области новых производственных отношений, то есть проблема в недооценке экономизации своей политики. Получилось, что политической победе не соответствуют экономические преобразования, проводимые «Солидарностью». Нет достаточно мощной экономической базы, опираясь на которую можно было бы делать дальнейшие шаги. Нет тесной связи вашего политического движения с альтернативной экономикой Польши. Я не обнаружил в разговорах заботы о накоплении общественного капитала как экономической базы для оформления гражданского общества.[6] Такой капитал, альтернативный государственному монополизму, существует у вас только в сельском хозяйстве... Что вы на это скажете?

        

Я.К. Вы, конечно, правы. Но всё это невозможно построить при номенклатуре. И мы включаемся здесь в довольно трудную для меня дискуссию, потому что вы — марксист, и мы будем вести наш разговор с двух разных берегов океана...         Идея, которую вы предлагаете, — а я прочитал ваши бумаги — благородна, но всё это неизбежно развалится при нынешней ситуации. Это может существовать только в условиях сильного рыночного окружения. Ну и нечего тут мудрить! Надо капитализм строить! И только потом мы уже сможем говорить о том, чтобы рабочий стал субъектом труда. Только потом... Маркс, я не помню уже в каком случае, говорил, что может сложится ситуация, при которой общество скатится назад, в докапиталистические отношения, то есть оно не доросло до сознания частной собственности. Вот мы в таком положении, когда нам надо всё это пройти.

        

В.П. Я понимаю, о чем вы говорите...

        

Я.К. Так ведь это надо осознать, построить надо сначала рынок на капиталистических началах, а после мы будем говорить о том, что на Западе называется «самоуправлением».

        

В.П. То есть речь идёт о том, что, «перескочив» через неразвитые до конца капиталистические отношения, точнее — отбросив их, мы провозгласили некие «новые» отношения, тем самым отбросив себя назад. Но вот теперь наконец-то мы «доросли» до частной собственности, и задача теперь, чтобы через неё идти дальше вперёд... Я правильно понял?

        

Я.К. Да, совершенно правильно.

        

В.П. Тогда у меня ещё один вопрос. Можно ли сказать, что экономика Польши контролируется сегодня тоталитарным государством?

        

Я.К. Нет. Она сегодня уже не контролируется никем. Номенклатура существует сегодня не как сила государства, а как мафия...

        

В.П. Но ведь она так существует давно...

        

Я.К. Да. Но она теперь существует без государства. Она дезорганизована. Неслучайно, что в партийном руководстве и в партактивах обкомов они так слабы, что не могут организовать себя против партийных либералов, которые немногочисленны. Это разные мафии, и они мало общего имеют между собой, и они слабы как политическая сила. Если мы теперь проведём выборы в местное самоуправление, то мы их разобьем к ё...й матери...

 

Модзелевский. Я ищу какое-нибудь слово, соответствующее матерному выражению, но не нахожу...

        

В.П. Я найду такое слово... Русский язык богат на такие слова... (Смех.) Но вот в чём проблема. Оказывается, к великому сожалению для политиков, после захвата зимних, смольных и тому подобных цитаделей власти люди не перестают хотеть пить, есть, одеваться, обуваться... Меня интересует: какие слои в Польше работают в альтернативной экономике, в новых общественных отношениях, идет ли перераспределение собственности, ибо что же такое «взять власть»?

        

Я.К. Ты имеешь в виду альтернативное экономическое хозяйство или альтернативное экономическое мышление?

        

В.П. Я имею в виду и то, и другое.

        

Я.К. Альтернативное хозяйство у нас существует.

        

В.П. Я это вижу. Но я не вижу у этого хозяйства политической надстройки.

        

Я.К. «Политическая надстройка» — это мышление и высказывание рыночно ориентированных экономистов-теоретиков. Даже политическое движение такое есть...

        

В.П. Всё же я очень хочу задать вопрос. Вернуться к вопросу о взятии власти. При этом вы можете называть меня марксистом или еще кем-либо, хотя я «писигинист». (Всеобщий смех.) Власть взять, по-вашему, это перераспределить собственность? И пан Куронь...

        

Я.К. Первый наш шаг: мы продаем государственное. Из народного хозяйства будет выделена часть производственная — конечно, без шахт, железных дорог, — и эту работу возглавит ликвидационная комиссия. Всё это будет продаваться.

        

В.П. А кто всё это купит?

        

Я.К. Некоторые объекты купят немедленно. Небольшие производства. Торговую сеть. Надо будет выпустить акции на нормальный рынок.

        

В.П. А есть этот «нормальный» рынок?

        

Я.К. Если он хочет мне доказать (обращается к Модзелевскому), что мы не знаем, как это сделать, значит, он прав, потому что никто этого не знает, поскольку никто никогда этого не делал. Это революция, делаемая антиреволюционерами. Нет выхода. Надо же обратить назад то, что здесь сделали... Знаешь, что такое социализм? Это самый длинный, самый болезненный путь от капитализма к капитализму!

        

В.П. Я слышал такой юмор. Он у нас также популярен.

        

Я.К. Мы не знаем, как сделать это. Но мы будем делать. Я не ручаюсь. Может, нам не удастся из этого выйти...

        

Модзелевский (смеется и обращается к Куроню). Ты уж точно в следующий раз не выйдешь.

        

Я.К. А кто ж меня тогда посадит? Просто победивший народ меня гильотинирует. Это возможно.

        

В.П. У меня нет времени рассказывать вам о своей концепции, о своём пути, и это, вероятно, здесь мало кого заинтересует. У вас свой путь....

        

Я.К. Это не наш путь... Это просто попытка перехода к рыночному хозяйству. Нет другого пути!

        

Збигнев Буяк, Валерий Писигин, Адам Михник, Кароль Модзелевский и Яцек Куронь. Варшава, квартира Я.Куроня. 2 сентября 1989 года. Фото Хенрика ВуецаВ.П. Никто этого не отрицает. Мы тоже стоим перед вопросом перехода к рыночной экономике. Но мы выступаем за гармонию этого перехода. А вот один молодой человек, один из лидеров «Солидарности», я имею в виду Владислава Фрасынюка из Вроцлава, с которым я долго беседовал и который тесно связан с рабочими массами, — он говорит: «Правительству веры нет. Партии веры нет». Он рассказывал, что прежнее правительство предлагало бросить политику и заняться экономикой. Они предлагали взять в аренду фабрики, заводы, предлагали развивать кооперацию, для этого снижали налоги, давали кредиты, но от этого «Солидарность» отказывалась, не шла на компромиссы. Фрасынюк сказал, что государство только тогда будет «хорошим», когда к его виску будет приставлен пистолет. Только на таком языке можно «сотрудничать» с государством... Но, согласитесь, это уже не государство. Государством становится уже тот, в чьих руках пистолет. Я вспоминаю мысль нашего философа Бердяева: «Поистине, государство менее деспотично, чем общество, возомнившее себя государством».  

То, что вы сейчас говорите, — это отрицание гармонии при переходе к рыночным отношениям. Это действительно революция наоборот, это контрреволюция. Она столь же разрушительна, и даже более того. Вы ослабили всё, сделали всё «свободным» в надежде, что рынок создастся как-нибудь сам собой... Я считаю, что это чрезвычайно опасный путь. Потому что он может привести к большим потрясениям в Польше. И может быть, что к этим потрясениям номенклатура готова больше, чем вы.

        

Я.К. По-моему, ты прав на сто процентов, а может, на девяносто. Но то, что те структуры, с которыми мы боремся, подготовлены лучше нас, — это неправда. Они тоже не подготовлены. Никто не подготовлен.

        

В.П. Но у них есть Большой Друг.

        

Я.К. Но у этого Большого Друга достаточно своих хлопот, я думаю...

        

В.П. Хлопотой больше — хлопотой меньше...

        

Яцек Куронь, Кароль Модзелевский, Валерий Писигин, Збигнев Буяк и Хенрик Вуец. Варшава, квартира Я.Куроня. 2 сентября 1989 года. Фото Адама МихникаЯ.К. (обращается к Модзелевскому и остальным присутствующим). То, что он нам тут рассказывает, так быстро здесь рассыпалось. У него возникнут скоро такие же вопросы по отношению к Советскому Союзу, очень скоро, несмотря на то что у него имеется эта самая «программа гармоничного перехода». Я долгие годы тоже был сторонником гармоничного перехода, вместе с нашим товарищем Рышардом Бугаем (Ryszard Bugaj), с которым я соглашаюсь до сих пор. Это был очень интересный проект, но сейчас он рассыпался на мелкие кусочки, и его нельзя больше склеить. Этот спор мы ведём многие и многие годы. Мне кажется, что прежде всего из-за общественных ожиданий нам ждать больше нельзя. Если бы мы умели дать народу хлеб и мясо, то можно было бы не делать никакого прыжка. Но мы не можем этого дать, и никто сейчас этого дать не может. Вместо хлеба и мяса, надо дать прыжок...[7]

        

В.П. Но всё же меня удивляет... Ведь существует ситуация в стране, такая обстановка,  при которой интересы самого высшего руководства и широких слоёв общества — совпадают. В этом случае правительство предлагает не политические, а экономические свободы. Они предлагают развивать кооперацию, предлагают аренду, разрешают создавать кооперативные банки... Почему этим не пользуется «Солидарность»?

        

Я.К. Я с этого начал. Потому что то, о чем говоришь ты, может действовать только в рыночном окружении. Это «квадратура круга», как у нас говорят. Посмотри на Югославию. Они прошли этот круг, а почему у них остались проблемы? Потому что у них есть рынок без собственности.

        

В.П. Может, целесообразно посмотреть, чего не сделали и что сделали югославы. У нас сейчас очень активно развивается кооперация, конечно, не без преград, но все же. Развиваются кооперативные банки, идет накопление общественного капитала, идет то, что мы называем «перекачкой» этого капитала и государственного сектора... Сейчас развивается аренда крупных промышленных предприятий...

        

Я.К. Всё это существует у вас?

        

В.П. Да! Да!

        

Модзелевский. Он не верит...

 

Я.К. Как без рынка могут существовать банки?

        

В.П. Рынок в Советском Союзе существовал всегда... Но он был подпольным...

        

Я.К. Разговор между нами... такой... Представь, что я твой брат, старше на пять лет. Не в возрасте дело, просто мы это уже прошли. Это всё сказки.

        

В.П. Время покажет.

        

Я.К. (говорит по-русски, смеётся). Да, время покажет!

        

В.П.  Ну, я желаю вам успехов, несмотря ни на что... (Все смеются, особенно громко Михник.)

        

Я.К. (по-русски). «Несмотря ни на что...» И я буду очень рад, если вам будет сопутствовать успех. Очень-очень буду рад... (Смеётся. Все смеются, Михник заливается смехом.)[8]

 

 


Примечания

[1]  Союз польских харцеров (Związek Harcerstwa Polskiego, ZHP) — польская национальная скаутская/пионерская организация.

 Первые группы польских скаутов возникли в 1910 году во Львове, который тогда входил в состав австрийской Галиции. С самого начала польское скаутское движение, как и весь скаутинг вообще, носило милитаризованный характер. Подростков учили пользоваться оружием, ориентироваться на местности, методам разведки, не забывая о постоянной кооперации и строгих правилах поведения, господствующих в команде...

Различные харцерские группы в 1918 году объединились в единую организацию — Союз польских харцеров. В межвоенный период польское харцерство превратилось в мощное молодежное движение. Перед Второй мировой оно насчитывало 200 тыс. человек.

С падением Польши в сентябре 1939 года харцерские организации были запрещены немецкими оккупационными властями, многие активисты арестованы и казнены. Массовые аресты скаутов были проведены и на территории, оккупированной  СССР. Однако уже 27 сентября 1939 года, накануне падения Варшавы, на собрании харцерских инструкторов в Варшаве было постановлено создать подпольную харцерскую организацию, которая бы действовала в условиях как немецкой, так и советской оккупаций. Организация получила название «Серые шеренги», её возглавил 24-летний харцмистр Флориан Марциняк ("Новак"), а после его ареста и казни немцами в начале 1944 года — харцмистром стал Станислав Броневский ("Орша").

«Серые шеренги» в свою очередь делились на три организации по возрастам: «Zawisza» для младшего, «B.S.» (Bojowe Szkoły, «боевые школы») для среднего и «G.S.» (Grupy Szturmowe, Штурмовые группы) — для старшего, то есть для молодых людей уже призывного возраста (верхняя возрастная граница организации была тогда выше, чем впоследствии). Младшие харцеры использовались для разведки и наблюдения за немцами, передачи корреспонденции и т. д. Харцеры среднего возраста участвовали в акциях «малого саботажа» (организация «Wawer») — писали на стенах антинемецкие лозунги (в том числе акция «работай медленно»), вывешивали польские флаги, распространяли листовки, срывали демонстрацию немецких фильмов, а также обучались боевому делу на специальных курсах. Непосредственно в боевых акциях участвовали «штурмовые группы». Все харцеры, находившиеся в Варшаве в момент начала Варшавского восстания 1944 года, приняли в нем активное участие...

После освобождения Польши советскими войсками в 1945 году Союз польских харцеров был восстановлен. Однако ПОРП старалась поставить его под свой контроль. В результате в 1950 году СПХ был включен в структуру Союза польской молодежи и приближен по своим принципам и символике к пионерскому движению. В 1956 году СПХ был восстановлен под прежним названием, уже как организация, построенная на социалистических принципах... Во главе Главного совета друзей СПХ стоял министр национальной обороны ПНР. В 1977 союз имел свыше 2,7 млн членов, в том числе 100 тыс. инструкторов.

После распада советского блока и падения власти ПОРП в Польше, численность харцеров резко сократилась, от союза откололись несколько новых харцерских организаций. В настоящее время СПХ имеет около 100 тыс. членов, продолжая оставаться крупной молодёжной организацией. (По материалам из Википедии.) См. сайт Союза польских харцеров:  www.zhp.pl

 

[2]  Я́цек Ку́ронь (Jacek Kuroń, 3 марта 1934, Львов — 17 июня 2004, Варшава) — польский диссидент и государственный деятель, выдающийся представитель оппозиции властям ПНР.

С 1949 активно участвовал в деятельности прокоммунистического Польского союза молодёжи (ПСМ). С 1952 был штатным инструктором харцерской организации и вступил в Польскую объединённую рабочую партию (ПОРП). В ноябре 1953 исключен из ПСМ и ПОРП за критику идеологической концепции ПСМ.

Окончил исторический факультет Варшавского университета (1957). Деятель независимого студенческого движения в 1960-х годах. За «Открытое письмо к партии» (1965; совместно с Каролем Модзелевским), критиковавшее бюрократизм и классовый характер режима в Польской Народной Республике с позиций демократического социализма и антиавторитарного марксизма, был приговорен к 3 годам заключения (освобождён в 1967). В марте 1968 за организацию студенческих забастовок приговорён к трём с половиной годам заключения.

В сентябре 1976 года стал одним из учредителей Комитета защиты рабочих (Komitet Obrony Robotników), переименованного в 1977 в Комитет социальной самозащиты KOR (KSS KOR; Komitet Samoobrony Społecznej KOR); участник нелегальной печати и подпольной системы политического самообразования.

Имея в виду волнения 1970 года, когда рабочие разгромили и сожгли несколько помещений коммунистических парткомов, Яцек Куронь выдвинул ставший знаменитым лозунг: «Не жгите комитеты, а создавайте свои».

Он стал одним из авторов стратегии деятельности независимого профсоюза «Солидарность» (1980). С введением военного положения 13 декабря 1981 года — интернирован, в 1982 арестован по обвинению в попытке изменения государственного строя. Освобожден по амнистии в 1984 г.

Участник «Круглого стола» в 1989 году, приведшего к частично свободным выборам и победе на них «Солидарности». Депутат Сейма (1989—2001); министр труда и социальной политики в 1989—1990 гг., а также в 1992–1993 гг. На президентских выборах 1995 года выдвигалась его кандидатура.

Под конец жизни Куронь критически оценивал результаты рыночных преобразований в Польше и Восточной Европе. В интервью 2001 года он заявил следующее: «Я хотел создать демократию, но не продумал, каким образом. И вот доказательство: я думал, что капитализм может реформировать сам себя, всё необходимое, например самоуправление рабочих… Вот доказательство моей слепоты… Единственное, о чём я сожалею, — это о своём участии в правительстве. Моё правительство помогло людям принять капитализм».

В последней своей речи в апреле 2004 он обратился к альтерглобалистам, протестовавшим против Всемирного экономического форума в Варшаве, со словами: «Это вам, мои дорогие друзья, предстоит совершить то, на что не способны нынешние политические элиты: создать новое понимание общественного сотрудничества, внедрить идеалы свободы, равенства и социальной справедливости».

 Похоронен на кладбище Воинское Повонзки. (Яцек Куронь. По материалам из Википедии.)

 

[3]  К сожалению, я не записал детали этой памятной для меня встречи, обстановку в квартире Куроня, не отметил ни точное место, ни даже время, когда встреча началась и когда закончилась... Помню только, что квартира Яцека Куроня находилась неподалеку от костела св.Станислава Костки, где служил и возле которого похоронен ксёндз Ежи Попелушко. Встреча, включая сам разговор с Куронем, продолжалась час с лишним. Такой представительный состав собрался, конечно, не для встречи со мной: на квартире Яцека Куроня было запланировано какое-то важное мероприятие, потому что в соседних комнатах находились еще какие-то люди, причем одеты они были очень цивильно, в отличие от хозяина квартиры, который был в домашних тапочках... Помню, я привез из Москвы специально для Куроня бутылку армянского коньяка, к чему очень ревностно отнёсся Кароль Модзелевский. «Откуда ты догадался, что Яцек страшный любитель коньяка?.. Но я ни за что не позволю ему выпить эту бутылку одному», — сказал Кароль и тут же поведал историю о том, как органы безопасности однажды обнаружили и арестовали Куроня. «Они нашли (или им кто-то донёс) в одном из мусорных ящиков картонную коробку из-под дорогого французского коньяка и сразу поняли, что где-то рядом должен находиться Яцек: знали о его пристрастиях. Они прочесали квартал и действительно вскоре обнаружили жилище Куроня».

 Добавлю, что бутылку привезённого мною армянского коньяка выпили как раз во время нашего разговора. Возможно, оттого он и получился таким весёлым. 

 

[4] Збигнев Буяк, — ро­дился в 1954 году. Будучи рабочим тракторного завода «Урсус»,  входил в Комитет защиты рабочих (КОР). В августе 1980 г. организовал забастовку на своем заводе, а в 26 лет возглавил региональную организацию профсоюза «Солидар­ность». Прославился тем, что, после введения в декабре 1981 г. военного положения в стране, дольше других под­польщиков скрывался от польских органов безопасности. Сразу после смены в Польше политического режима был избран депутатом Сейма. Защитил диплом магистра на фа­культете политических наук Варшавского университета. В 1999 г. был назначен начальником Главного таможенного управления Польши.

 

[5] Куронь оставил важные воспоминания о польских реформах, составившие книгу «Siedmiolatka, czyli kto ukradł Polskę?» («Семилетка, или Кто украл Польшу?»), главы из которой переведены на русский и опубликованы в журнале «Иностранная литература», 1998, №10. Касается Куронь и упомянутого лозунга «Президент — ваш, премьер — наш!»:

«Заседания “Круглого стола” завершились в апреле, а выборы были назначены на июнь. Кто бы смог за два месяца достучаться до людей с новыми символами? Кто бы без прежних символов сумел организоваться, не имея собственной прессы и располагая лишь ограниченным доступом на радио и телевидение? Поэтому каждый из нас сфотографировался с Валенсой; плакаты с этими снимками — у всех на груди значки “Солидарности” — сыграли огромную роль в предвыборной кампании: мы победили, хотя теоретически победить не могли.

Однако не все из сидевших по нашу сторону “Круглого стола” разделили с нами победу. Тадеуш Мазовецкий своей кандидатуры не выставил, поскольку считал, что нам не следует идти на выборы блоком, что нужно сразу разделиться и участвовать в выборах отдельными политическими партиями, а не всем профсоюзом.

Раскол углубился, когда наши избиратели переложили на нас ответственность за все происходящее в Польше. Когда на базаре, на улице, в магазине меня начали обвинять в том, что в магазинах ничего нет, я понял, что, раз люди меня выбрали, значит, я для них — власть. И, как представитель власти, должен отвечать за пустые полки и бездействующие фабрики. А значит, власть нужно взять.

И мы с Михником придумали лозунг: “Ваш президент, наш премьер”; с этой идеей Адам поехал к Валенсе. Лех рассуждал примерно так же, хотя, по большому счету, мечтал стать президентом. Прямо он, правда, об этом не говорил, но его выдавали некоторые оговорки, жесты, выражение лица. Ему казалось, что можно получить и правительство, и президентство. Тогда, разумеется, об этом не могло быть и речи: ПОРП по-прежнему контролировала всю администрацию (и прежде всего армию, полицию и средства массовой информации), а Польша была лишь островком зарождающейся нормальной государственности внутри подчиненных Москве Варшавского пакта и СЭВа (Совет экономической взаимопомощи — В.П.). Так или иначе, Лех поддержал идею Михника опубликовать в “Газете Выборчей” статью “Ваш президент, наш премьер”...

Мазовецкий стал премьером, хотя за несколько дней до своего назначения опубликовал пространное эссе, доказывающее, что “Солидарность” ни в коем случае не должна брать власть». (Перевод с польского К.Старосельской.)

 

[6] «Общественный капитал» — сейчас уже не вспомню, откуда мы с моими друзьями-соратниками из Политклуба им.Бухарина вытащили эту дефиницию: то ли вычитали у молодого Маркса, коим были увлечены, то ли сами придумали как альтернативу капиталу государственному. Идею об общественном капитале мы развивали в статьях и рефератах, которые затем рассылали своим единомышленникам. Нам виделся общественный капитал как некая база будущей Советской демократии, опираясь на которую молодое гражданское общество сможет противостоять вековой системе государственного монополизма в России, а со временем (нам казалось, что скоро!) сможет принудить государство считаться с собой.

Общественный капитал, по нашим представлениям, мог быть сформирован теми негосударственными формами собственности, которые только-только зарождались в СССР, — прежде всего кооперацией. При этом растущие словно грибы после дождя кооперативные банки мы рассматривали как «ёмкости для накопления и обращения общественного капитала». Мы даже всерьез выступали за создание собственной, не зависимой от государственной, финансовой системы со своими расчетно-кассовыми центрами и так далее...

В то время, а речь идет о конце восьмидесятых, любой законный капитал, который не контролировался государством, мы готовы были признать общественным. Накопление, обращение и умножение общественного капитала признавалось нами как важнейший элемент мирного и гармоничного перехода к рыночной экономике... Ну а сегодня, наверное, любой просвещенный школьник смог бы задать вопрос: а воровской общак, хранящийся в каком-нибудь частном банке, это тоже "общественный капитал"?  И даже не знаю, что бы мы, тогдашние, на это ответили. И вообще, чего в наших поисках было больше: наивности, невежества или просто глупости?

По прошествии четверти века можно было бы сознаться в последнем, если бы только не иметь перед собой опыт тех, кого принято считать «умными».

             

[7] Уже в наши дни я узнал, что незадолго до своей смерти Яцек Куронь очень критично относился к своей тогдашней деятельности, сожалел о том, что входил в правительство, признавался в собственной политической слепоте, разочаровывался в реформах... Эти признания не умаляют, но лишь возвышают выдающегося польского реформатора, ибо только высокой натуре свойственно винить себя во всех неудачах своего народа. Ну кто сейчас знает, как было бы действовать правильно и какое решение было в те бурные дни единственно верным? Ни у нас, ни в Польше, ни в целом мире никто не знал и не мог знать, как сложится жизнь после демонтажа тоталитарных коммунистических режимов, потому что ни одно общество ещё не решало задачи разгосударствления (деэтатизации) такого масштаба.

 

[8] Никакой письменный слог не передаст этот общий смех в конце нашей беседы, к счастью запечатленный на магнитофонной плёнке и потому сохранившийся. И этот смех — одно из самых ярких воспоминаний моего пребывания в Польше. Кроме прочего, смеялись ещё и оттого, что Куронь и Модзелевский спорили в те дни между собой, причём на ту же тему, о чём я, конечно, понятия не имел, но о чём хорошо знали присутствовавшие Буяк и Вуец, а особенно Михник. Невесть откуда взявшийся, я невольно высказывал Куроню аргументы своего переводчика — Кароля Модзелевского, который в переводах, видимо, кое-что добавлял от себя, используя меня как ещё один довод в свою пользу, что их особенно веселило... Как бы я хотел, чтобы хоть кто-нибудь из поляков когда-нибудь услышал этот не поддающийся описанию детский смех своих героев, ведших в те дни, казалось бы, тонущую страну к свободе!