Политические беседы

Политические беседы

 

Беседа четвёртая. Кароль Модзелевский

 

Краткая биография. Родился 23 ноября 1937 года в Советском Союзе. После того как его родители Александр Будневич и Наталья Вильтер расстались, он с матерью переехал в Польшу. Его отчим Зигмунт Модзелевский занимал высокий пост в министерстве иностранных дел Польши. Наталья Модзелевская талантливый литератор, автор многих переводов литературной классики с польского на русский и наоборот.

Кароль с молодых лет окунается в оппозиционную борьбу, не забывая при этом о своём основном призвании изучении истории Средних веков.

Неоднократно арестовывался. Провел в тюрьме общим сроком более восьми с половиной лет. В настоящее время сенатор от города Вроцлав, в котором проживает вместе с женой Ольгой.

Кароль Модзелевский никогда не занимал высоких постов в структурах «Солидарности», не стремится занять их и сейчас, после прихода к власти правительства Тадеуша Мазовецкого, однако влияние его на ход событий в Польше велико. Он авторитетный член парламентского клуба «Солидарности». Модзелевский блестящий оратор и редкостный мыслитель. Остальные характеристики, а также вехи его биографии можно узнать из приведенной ниже беседы с ним, состоявшейся в Варшаве 4 сентября 1989 года.

 

 

Но прежде — несколько выдержек из уже не раз цитированной книги Вадима Трубникова:

 

«Эти "деятели" — Куронь и Модзелевский — давно уже шли рука об руку. И тот и другой в своё время были членами ПОРП. Свою "особую позицию" они продемонстрировали ещё во время событий 1956 г. В 1961–1962 гг. Модзелевский установил в Италии тесные связи (первые контакты ещё в 1957 году) с одним из лидеров западноевропейских троцкистов Л.Мафтани.

После возвращения из Италии Модзелевский привлёк к троцкистской деятельности Куроня. Тогда же они вместе с профессором философии Л.Колаковским (позже эмигрировал в Англию и стал одним из идеологов польской "тихой" контрреволюции) организовали в Варшавском университете дискуссионный молодёжный клуб "Кривой круг", где пропагандировали троцкистские и анархо-синдикалистские идеи.

В середине шестидесятых  Куронь, Модзелевский и Колаковский были исключены из ПОРП (Куронь — второй раз; впервые — в 1953 году).

Модзелевский был главным организатором скандального "празднования" в 1967 г. группой сионистов в Варшаве "победы Израиля" в войне против арабов. В силу неуёмного тщеславия и стремления покрасоваться, Куронь со своими бонапартистскими замашками всегда был больше на виду, хотя основной фигурой в этом "тандеме", как показали дальнейшие события, был Модзелевский.

"Первым в ряду самых ярых врагов реального социализма в Польше,— писала в 1983 г. варшавская газета "Жолнеж Вольности",— стоит Кароль Модзелевский, наиболее тесно связанный с враждебными диверсионно-вражескими центрами". Уже в самом начале 70-х годов оба фактически отошли от троцкизма, объявив себя "социал-демократами", однако оставили в своём идеологическом арсенале некоторые постулаты троцкистского IV Интернационала». («Крах "Операции Полония"», С.16.)

 

                                                             *   *   *

 

Валерий Писигин. О вашей деятельности я наслышан главным образом из книги «Крах "Операции Полония"» Вадима Трубникова, вышедшей у нас в 1985 году уже вторым изданием. Из этой книги я знаю, что ваша деятельность растянулась на многие годы и начало её относится ещё к пятидесятым — началу шестидесятых. Мне интересно, какую роль играли вы в те годы? Можно ли сказать, что эта деятельность связана с эпохой хрущевской оттепели? И ещё меня очень интересует, каково влияние идей Льва Троцкого на формирование вашего мировоззрения как молодого революционера?

 

Кароль Модзелевский: Насчет книги Трубникова могу сказать, что никому бы её не рекомендовал, потому что там много неправды, хотя нам читать её было весело. Насчет нашей молодости — моей и Куроня, потому что тогда мы были тесно связаны, — и не только нашей, а, я бы сказал, вообще молодого поколения из среды той польской интеллигенции, которая либо была связана с коммунизмом уже давно, либо пошла строить новый порядок в Польше, и таких было много, после войны... Об этом теперь часто забывают, но, по-моему, большинство польской интеллигенции, особенно творческой, одобряло коммунизм и социализм. Никаких особенных различий тут не делалось: коммунизм — как движение, социализм — как строй. Эта интеллигенция поддерживала так называемый «авангард» и была, можно сказать, соучастником всего того, что тогда происходило в Польше, в том числе и соучастником сталинизма, конечно. В этом смысле то, что произошло с этими кругами польской интеллигенции в 1956 году, советскому читателю должно быть понятно по собственному опыту.[1] Мой случай в некотором роде исключение, потому что у меня коммунистическое воспитание было домашним...

        

В.П. Вы имеете в виду отца?

        

К.М. Да... И вот это воспитание научило меня всерьез воспринимать основные лозунги коммунистической идеологии, а значит, и сопоставлять их с жизнью. И меня, как, впрочем, и других, которые поверили в эти лозунги и сопоставляли их с реальной жизнью, как раз и называли ревизионистами. Поскольку я видел огромное различие, контраст между реальностью и идеалом, которому меня учили, то это вызвало желание изменить существующее положение, устранить всё, что противоречило этому идеалу. В партийных кругах всё это на официальном уровне воспринималось как ересь. ...В церкви когда-то были такие, которые считали себя умниками, а на самом деле хотели изменить интерпретацию Священного Писания... Сейчас бы ревизионизмом я назвал критику реальной социалистической действительности, потому что она противоречит социалистическому или коммунистическому идеалу. И вот, исходя из этой формулы, может быть, самым крайним, даже экстремистским в Польше было то, что мы в 1964 году написали вместе с Яцеком Куронем документ, который опубликовали как «Открытое письмо к партии».

Это, действительно, была и критика чрезвычайно резкая,  и программа экстремистская. Впрочем, всё это можно отнести на счёт нашей молодости: мне тогда было двадцать шесть лет. Мне теперь просто не нравится то, что мы тогда написали. У меня сегодня даже есть чувство смущения, когда я говорю или вспоминаю об этом документе, который мне даже трудно прочитать заново. Мне неприятно в этом сознаваться, ведь это существенный момент моего прошлого.

Но вот что произошло потом. Экстремистским в документе было то, что мы провозглашали революцию, насильственное свержение существующего в Польше строя, который мы охарактеризовали как «угнетателя рабочего класса». Здесь были схожи точки зрения и с Милованом Джиласом (1911–1995), может быть, и с Троцким, но всё же больше с Джиласом.[2] Мы провозглашали борьбу за революцию рабочего класса, которую возглавляют Советы, и здесь, конечно, были смешаны элементы общедемократической платформы — плюрализм, многопартийность, независимые профсоюзы с правом на забастовки — с коммунистического рода утопией: государство рабочих Советов и прочее... [3]

Кроме революционного, мы не видели других способов. Всё другое, на наш взгляд, было невозможно, а этот путь — неизбежен. Это была программа, которая ни в коей мере не считалась с политической реальностью. Это, вообще-то, и не была, строго говоря, политическая программа, скорее, это была идейная платформа. Это была «лебединая песня» нашего ревизионизма, потому что критика системы с позиций её же идеологии была настолько доведена до крайности, что за этим надо было уже отрезать пуповину. То есть дальше с этих позиций критиковать уже было нельзя... Это может многим не понравиться в Советском Союзе, потому что у вас немало людей, которые сейчас думают так, как мы думали тогда...[4]

Всё это было размножено на пишущей машинке в четырнадцати экземплярах, но уже время было такое, что у нас, как и у вас, это считалось тяжёлым преступлением. Нас очень скоро арестовали, мы получили по три с половиной года. Это был 1965 год.[5]

Вышли мы на свободу 3 августа 1967 года... То есть в то время, когда, по Трубникову, я «организовал ликование еврейских националистов в Варшаве», я находился в тюрьме...

        

В.П. У нас люди, сидевшие по десять и более лет в сталинских тюрьмах, умудрялись прямо оттуда «руководить» подпольными контрреволюционными организациями... Так что ничего нового в этом нет.

        

К.М. (смеется). Да. Так вот, после этого я себя коммунистом уже не считал, и это было очень важное изменение, потому что здесь мы обрезали ту самую пуповину и сказали, что дело не в извращениях и не в противоречиях между идеологией и практикой. Напротив: есть даже некоторая последовательность между чертами идеологии и практикой, которая во имя неё проводится в жизнь. Так что надо не критиковать эту систему, а устранить её... И моя, и Куроня точка зрения переменилась в том смысле, что мы из еретиков стали неверующими. При этом мы были более склонны учитывать политическую реальность. Особенно после чехословацких событий 1968 года. Мы уже были гораздо менее склонны к революционным мероприятиям и к революционному мировоззрению и подыскивали эволюционные формы вроде введения сначала некоторых гражданских демократических свобод в существующую действительность, в существующую систему.

Эта идея эволюционных перемен в кóровское время — значит, в середине семидесятых годов — уже торжествовала. Впрочем, я к КОРу не принадлежал, потому что я не профессиональный политик и не профессиональный деятель, а профессиональный медиевист. Я общественной деятельностью занимался только тогда, когда считал, что нет никакой возможности от неё уклониться. Это всегда мне очень мешало в моей профессиональной деятельности, у которой, как у всякого медиевиста, публика небольшая, но все же это выбранная мною профессия, и я хочу иметь возможность ею заниматься. Так вот, в семидесятые годы я не был членом КОРа...

        

В.П. А можно несколько подробнее о Комитете обороны рабочих — КОРе?

        

К.М. Да, про КОР надо сказать, это важно, как об эволюции польской оппозиции, и он, по-моему, особенно исковерканным образом был представлен в тогдашней советской печати, и Трубниковым, конечно, тоже.[6] 

Философия КОРа была нереволюционной, очень практической, можно сказать, внеидеологической, то есть в его деятельности не было никакой идеологической последовательной системы. Зато это была философия связи со всеми другими демократическими движениями на основе общечеловеческих и моральных ценностей. Это была философия самоорганизации общества, без апелляции к руководству, без обращений к Коммунистической партии с просьбой наладить жизнь. Это было время Эдварда Герека... К слову сказать, я не люблю присоединяться к брани в его адрес, хотя в экономическом смысле его политика потерпела полное поражение в конце концов. Это была всё ещё очень консервативная политика, хотя и без мракобесия, которое было свойственно позднему периоду правления Гомулки... Так вот, кóровцы не обращались к руководству партии, к властям, они обращались к людям, к разным социальным слоям, — я здесь не хочу употреблять великое слово народ, — с тем чтобы люди сами поднимались на защиту своих элементарных гражданских прав...

А дело началось с выступлений рабочих в 1976 году, думаю, что тебе это известно, и ты можешь сам рассказать об этом своим читателям...[7]

Словом, в КОРе уже не было следа от ревизионизма, хотя внутри КОРа были бывшие ревизионисты, такие как Куронь и Михник. Были и другие: например, такой известный ксендз Ян Зея (Jan Zieja, 1897–1991), связанный с подпольной антифашистской деятельностью во время немецкой оккупации, можно сказать, герой подполья; был Ян Юзеф Липский (Jan Józef Lipski, 1926–1991), с которым ты беседовал в Сенате и который никогда не отличался симпатиями к коммунизму, потому что он убежденный социал-демократ шведского, можно сказать, направления; были там интеллектуалы, актеры, люди, которых привело в КОР чувство морального долга. То есть КОР — это была элитарная форма, но она пробуждала активность у людей. Конечно, ошибочно считать, будто активность КОРа привела в движение огромную массу рабочих. Но философия КОРа оказалась близка активистам рабочего движения. Впрочем, некоторые из них, такие как Анджей Гвязда (Andrzej Gwiazda) и сам Валенса, были связаны с КОРом еще до появления «Солидарности».[8]

        

В.П. Философия КОРа не включала каких-то экономических программ?

        

К.М. Нет, потому что это не была философия управления страной. Это была философия организации общественных сил — главным образом рабочих, интеллигенции и крестьян — на защиту своих прав. И уже потом выдвигался лозунг экономической реформы, перехода к рыночной экономике, но это была не конкретная программа. И потом уже, в начале восьмидесятых годов, очень популярна была идея рабочего самоуправления на государственных предприятиях. Но это все уже было по ходу развития событий...

1980 год ознаменовался массовыми рабочими выступлениями. Освобождение общества от тоталитаризма привело к формированию мощного независимого профсоюзного движения. Всё, что было оппозиционно в Польше, приняло четкие очертания именно как рабочее движение. В то же время было конкретизировано всё то, что уже существовало в зародыше кóровского движения, а именно — концепция компромисса с коммунистами. Коммунисты — это сила, которая руководит страной. Учитывая политические реалии, мы, как новое рабочее движение, не были намерены брать власть. Таковой была философия «Солидарности». Мы считали, что, в соответствии с политической реальностью, власть должна оставаться у коммунистов. Тем более что Москва признавала только такую власть и считала, что только коммунисты могут быть гарантией того, что Польша не отойдет в сторону, что державные интересы Советского Союза в Польше не будут ущемлены. В этом смысле у коммунистов, как у руководителей страны, не было альтернативы. Но мы считали, что если у коммунистов должна остаться власть, то это больше не может быть абсолютная власть. Она должна быть ограниченной и подвержена контролю.

Эта формулировка сохранялась актуальной буквально до сегодняшнего, а скорее, до вчерашнего дня для мышления главных руководящих кругов «Солидарности», и она была актуальной для большинства членов «Солидарности». Не для всех, конечно, потому что это было стихийным явлением.

Надо понимать, что профсоюз — это масса людей. Громадная масса! В нём было девять с половиной миллионов членов, а строили его по крайней мере миллион из них. Строили собственноручно во времена шестнадцатимесячной оттепели. Поэтому авторских прав на то, что кто-то построил такой профсоюз, ни у кого нет и быть не может. И руководить этими профсоюзами было не так просто. Это меньше всего похоже на шахматную доску, на которой умный шахматист переставляет шахматные фигурки. Это — кипящая активностью  общественная реальность, которая не менее существенна, чем геополитические реальности — например, интересы Советского Союза и понимание этих интересов тогдашним или сегодняшним кремлевским руководством. К счастью, разница — громадная, к нашему счастью и, я думаю, к вашему тоже. Это, можно сказать, геополитическая реальность.

Но активное, бурлящее массовое движение — это ведь тоже реальность. Если, например, — а такое случалось — руководители «Солидарности» по каким-то политическим или тактическим соображениям сделали ход — я уже пользуюсь шахматной терминологией, — который был непонятен и противоречил желаниям миллионов или сотен тысяч активистов «Солидарности», которые прежде их поддерживали, — то в этом случае руководители попросту теряли контроль над профсоюзом. Ведь никаких нормальных демократических механизмов — с постановлениями, голосованиями, отзывами депутатов, новыми выборами и тому подобным — не существовало. Просто на фабриках, заводах в регионах местные отделения начинали самостоятельное движение, часто хаотичное, неуправляемое, усиливая тем самым конфликты. В конце концов профсоюз эти конфликты как-то сдерживал, но ценой большого риска и за большую политическую плату. И поэтому если надо было проводить умеренную политику, — а надо было! — то следовало эту политику обсудить со всеми заинтересованными сторонами, у которых было реальное влияние, хотя они и не были членами центрального руководства «Солидарности».

Таков был тогда облик этого профсоюза, и поэтому давление радикально настроенных сотен тысяч людей очень сильно влияло на действия руководства профсоюза. Кроме того, надо сказать, что коммунистическое руководство в это время считало гданьские соглашения — я цитирую одного из этих руководителей, фамилию которого не могу назвать, потому что этот разговор был частным, — «брестским миром».[9] Советскому человеку нет никакой нужды объяснять, что это такое. То есть надо подождать, считали они, соотношение сил изменится, и тогда...

Концепции были разные среди руководящих кругов коммунистов. Была и такая, её носителем был сегодняшний заместитель председателя Сейма со стороны партии Тадеуш Фишбах (Tadeusz Fiszbach), и таких было не так уж мало. А он в то время был руководителем Гданьского обкома. Такие деятели считали, что профсоюз «Солидарность» это постоянный фактор польской жизни и компартия должна научиться с ним сожительствовать, а значит, должна измениться и сама, потому что уже невозможно дальнейшее тоталитарное управление страной. То есть партия должна была произвести  такие необходимые реформы, которые позволяли бы ей сотрудничать с «Солидарностью», и чтобы это сотрудничество не доводило дело до конфликтов, которые разрушают страну. Или чтобы эти конфликты устранялись законными и наиболее безопасными для общества способами.

Но такая точка зрения не была поддержана большинством руководства ПОРП, и она не одержала победу на IX съезде компартии. Победу одержал «центр»: Ярузельский, Раковский,  прежде всего тогдашний генеральный секретарь Каня (Stanisław Kania), которые старались довести до такого положения, чтобы можно было «Солидарность» обуздать, надеть на неё ошейник, подвергнуть пресловутой «руководящей роли партии», что никак не удавалось. Впрочем, это не удавалось не только по отношению к «Солидарности», но и по отношению к другим организациям, таким как Союз журналистов, Союз писателей и другие, которые стали самостоятельными. Любопытно, что Братковский (Stefan Bratkowski), тогдашний председатель Союза журналистов — впрочем, сегодня он тоже председатель, — в то время был активным членом партии... Была и крайне реакционная, репрессивная группа в руководстве партии, которая рассчитывала на помощь извне.

Так вот «центр» хотел мирным путем взять контроль над «Солидарностью», с тем чтобы реставрировать старый порядок либо с небольшими переменами, либо довести положение до того, чтобы соотношение сил позволило применить принуждение, но всё же силами самой Польши, без вмешательства извне, без участия войск Варшавского договора. И конечно, это соответствовало, по-моему, интересам брежневского руководства. Потому что нельзя сказать, что Москва стремилась ввести войска ещё и в Польшу, помимо Афганистана. Наверняка они говорили, и это даже известно, польским руководителям: «Вы справьтесь с этой контрреволюцией своими силами, только поскорее... Товарищи, поскорее!..» То есть подгоняли наше руководство.

И вот в этом подгоне свою некоторую роль сыграла самая репрессивная фракция внутри политического руководства ПОРП, которая просто слала доносы в Кремль, что «Каня это капитулянт!», что «Ярузельский тоже капитулянт!», «Скорее надо прекратить эту контрреволюцию!» и так далее... Часто они делали даже провокации — «Вводите сюда войска! Мы вас зовем! Мы будем вместе с вами!»... То есть это были люди, которые, для того чтобы схватить в свои руки руль управления партией и страной, были готовы к тому, чтобы довести Польшу до крушения и чтобы своих же лучших союзников, кремлевское руководство, втянуть в авантюру, которая бы стоила Советскому Союзу, наверное, не меньше, чем война в Афганистане... Такие люди, впрочем, и сегодня, наверное, есть, только их не видно, они ведут себя тихо, и к ним не так прислушиваются в Москве, будем надеяться....

Яцек Куронь и Кароль Модзелевский Так вот, в том, что тогда не дошло до более–менее продолжительного компромисса, что всё дело сорвалось и привело  к военному положению, сыграло свою роль то, что руководство не шло ни на какие изменения, уступки и даже стало поворачивать назад. Это вызывало множественные столкновения с «Солидарностью», в которых партия уступала, потому что была слаба. Это придавало «Солидарности» чрезвычайное чувство силы, а кроме того, такая политика радикализировала «Солидарность». Такое положение, конечно, способствовало и конфликтам, и антагонизму в обществе. Кроме того, и это связано с внешними обязательствами ПОРП, долгий компромисс, конечно, был недопустим, так как не устраивал брежневское руководство, которое считало положение в Польше язвой и заразой, которая может отравить весь Советский лагерь, включая и Советский Союз, и потому с этим надо поскорее покончить.[10] 

Поэтому в период крайне консервативной политики брежневской эпохи «Солидарность», можно сказать, не имела шансов. В конце концов Ярузельский и стал тем, кто реализовал желание Кремля справиться с «Солидарностью» собственными силами при помощи введения военного положения.[11] Одновременно это была и блокировка реформ, на которые пошло государство. То есть руководство партии доводило до конфликта, который делал невозможной политику сотрудничества ПОРП и оппозиции, поскольку такое сотрудничество могло существовать только при политике реформ. При условии детотализации государства сожительство независимого движения с тоталитарным государством невозможно, потому что государство в таких условиях разлагается, причем очень быстро. При этом, конечно, разлагаются не его репрессивные силы, а разлагаются его функции, связанные с организацией общественного быта. Это мы отчетливо видели в 1980–1981 годах. Но  вот усилия государства уничтожить «Солидарность» насильственным путем, с помощью военного положения, — это показалось нам делом совершенно утопичным.

        

В.П. Это любопытно, так как у нас тоже говорят о возможности вмешательства военных или еще каких-то сил.

        

К.М. Я уже говорил, что «Солидарность» стала реальностью. Ну а кроме того, в создавшемся в Польше катастрофическом экономическом положении надо было искать выход, а его ведь не могут дать войска. Ярузельский пробовал пойти на экономические изменения в условиях военного положения, но именно эти условия как раз и исключали успех реформ. Поэтому теперь пришлось вернуться даже не к первоначальному пункту, потому что, формально говоря, договор Круглого стола, а тем более то, что происходит сейчас после выборов, — это  большее, чем «Солидарность» требовала тогда[12]. Это даже больше того, что требовали те, кого мы считали «горячими головами». Но, конечно, сегодняшнее положение — это вопрос отдельный, так как идёт чрезвычайное ускорение хода событий. Очень много угроз, связанных с экономической катастрофой, это уже хуже, чем просто кризис. Это требует уже объяснений не только в тех категориях, которыми я пользовался, рассказывая тебе про «Солидарность» 1980 и 1981 годов...

        

В.П. Прежде чем вы продолжите, я хотел бы вернуться к той философии, о которой вы говорили, к философии КОРа. Это очень важно для понимания, чего же хотела «Солидарность». Эта философия, как я её понимаю, была основана на политике гражданского мира, стабилизации, объединения всех слоев Польши, и с этим шли лидеры и всё движение, ни от кого не отворачиваясь. Скорее всего, именно ПОРП отвернулась от всех этих соглашений и договоров...

        

К.М. Я не совсем понимаю терминологию, которой ты пользуешься, она для меня нова, поэтому буду говорить своими словами...

Конечно, поиски соединяющих элементов, которые могли бы соединить разные группировки — и рабочих, и не рабочих, и интеллигенцию, и крестьянство, — то есть того, что ты называешь «гражданским миром», — это для «Солидарности» очень характерно даже до сегодняшнего дня, хотя, к сожалению, это ослабло во время кризиса. Сожалеть можно, но такова действительность.

Вот, например, можно сказать... Надо сказать! Во время последних выборов появились кандидаты из других кругов оппозиции, не от «Солидарности», и, между прочим, так называемые «экономические либералы», которые себя провозглашали кандидатами от «правых» и обвиняли «Солидарность». Обвиняли, потому что термин «левый» и особенно термин «социализм» очень сильно ассоциируются у поляков с действительностью, состояние которой плачевно. Громадное большинство поляков не привыкло противопоставлять какие-либо социалистические идеалы системе, в которой мы живем без энтузиазма лет сорок и которую все называют «социалистической». Правые обвиняли «Солидарность» в том, что это социалистическое движение, потому что оно опирается на рабочих и связано с их интересами, в то время, как по мнению либералов, выход из кризиса — в резком возврате к капиталистическому образу хозяйственной жизни, в котором рабочие не могут быть заинтересованы. Значит, считали они, «Солидарность» это сила социалистическая и к тому же консервативная.

Это, конечно, некоторая риторика, риторика полемическая, обращенная против «Солидарности», связанная с некоторыми правилами и требованиями предвыборной борьбы. Надо сказать, что на выборах такая риторика никакого успеха не обеспечивала, и «Солидарность» победила повсюду. Но у нас во Вроцлаве, например, где я был кандидатом в Сенат, были совершенно свободные выборы, нас было одиннадцать кандидатов в нашем воеводстве на два места в сенате, среди них был кандидат от либералов, который получил 1,3 процента голосов. Так что нельзя сказать, что «правые» идеи очень популярны, но как будет в будущем — этого мы не знаем, конечно.

        

В.П. Я вновь хочу вернуться к вопросу о «гражданском мире». Меня очень интересует политика мирного сосуществования всех слоёв и социальных групп. Дело в том, что наши «коммунистические» партии, хотя я их и не считаю коммунистическими, всегда дестабилизировали ситуацию в наших странах, потому что принцип тоталитаризма — это правление в условиях постоянной чрезвычайщины и дестабилизации...

        

К.М. Это правда. Особенно в экономике.

        

В.П. ...И они всегда занимались воспроизводством этой чрезвычайщины, всегда играли... Сталин на этом взошел к власти... на противоречиях между социальными слоями, на несовпадении интересов рабочих, крестьян, интеллигенции...

        

К.М. Но это только в экономической плоскости...

        

В.П. Это находит своё воплощение и в политической плоскости, потому что когда происходит дестабилизация, вводится чрезвычайное положение, то тогда приходит и черед чрезвычайных мер. «Солидарность» же шла с протянутой для рукопожатия рукой. Само слово солидарность олицетворяет то, что нет никакой особенной роли рабочего класса или особенной роли...

        

К.М. Нет-нет... Про слово солидарность я могу рассказать, потому что именно по моемý предложению профсоюз взял это название... Не будем вдаваться в детали... Дело в том, что в сентябре 1980 года были две концепции: либо отдельных региональных профсоюзов, либо одного всепольского союза. Но организационный принцип был региональным, так как профсоюзы возникали не по отраслевому принципу, а на основе забастовочных комитетов. Лозунгом бастующих было слово «Солидарность!». И говорили: «Это забастовка Солидарности!» И даже тот красный графический знак, который сейчас тебе известен, он появился ещё до названия этим именем профсоюза, и бюллетень забастовочный, в Гданьске, который издавался в типографии Гданьского судостроительного завода имени Ленина, он тоже имел название «Солидарность». И вот, подыскивая общее, объединяющее название для всех профсоюзов, которые отделялись от центрального комитета профсоюзов... Не знаю, как у вас такой называется...

        

В.П. ...ВэЦээСПээС...

        

К.М. ...Так вот, они отделялись и называли себя независимыми и самоуправляющимися, и, чтобы не получилась неразбериха, нужен был организующий символ. И тогда я на том съезде от имени вроцлавской делегации предложил единый общепольский профсоюз, конечно, с очень большой автономией каждого звена, то есть без централизации, но единый, — с названием «Солидарность». Предложение хотя и было моим, но оно просто выросло из события, это было необходимостью момента. В этом не было никакой заранее обдуманной философии. Вот ты говорил о какой-то идеологии солидаризма и так далее... Просто всё это выросло из движения, можно сказать, стихийно. И название «Солидарность» тоже появилось стихийно, просто я предложил это название, чтобы профсоюз его принял, потому что это название отделяло и обособляло его от других, с которым профсоюз не хочет быть связан... Можно сказать, что впереди была не идеология, а само движение.

        

В.П. Теперь перейдем к дням военного положения. Как психологически на вас подействовало введение военного положения?..

        

К.М. На кого?.. На народ?..

        

В.П. Лично на вас! Вы были готовы к этому?

        

К.М. (после некоторого замешательства). На этот вопрос очень непросто ответить... Я лично считал, что дело дойдет до применения силы польскими властями, потому что появились основания опасаться этого. В конце ноября 1980 года правительство вдруг приняло постановление, которое значительно ухудшило бы жизнь в Польше. Причем это было осуществлено во время переговоров с «Солидарностью». Профсоюз не согласился, но нам сказали, что дискутировать нет смысла, так как правительство это приняло как приказ. Этот приказ можно было провести в жизнь либо под прикрытием танков, либо под прикрытием «Солидарности». Но поскольку это было принято без «Солидарности» и с таким показным высокомерием, то было ясно, что под прикрытием танков.

Кроме того, правительство тогда внесло в сейм проект закона о чрезвычайных мерах, который нам стал известен в первые дни декабря и который был умереннее, чем военное положение, но всё же очень сходен с ним. Там были и милитаризация предприятий, и военные суды над штатскими, и все что угодно. Но там это все предусматривалось только на три месяца. Мы хотели как-то приготовиться к этому, предупреждая, что нашим ответом будет генеральная забастовка. И мы это сделали в Радоме на нелегальном совещании руководства профсоюза. Это было заседание президиума профсоюза, с участием президиума Краевой комиссии, с участием председателей региональных комитетов. Это было 3 декабря 1981 года, и я там появился, потому что Фрасынюк, руководитель регионального руководства во Вроцлаве, попросил, чтобы я туда с ним поехал... Я жил уже тогда во Вроцлаве... В Радоме я, между прочим, сказал, что если мы не станем защищаться генеральной забастовкой, то они по нам несомненно ударят, поэтому мы должны им сказать, что это будет их последний бой...

Я имел в виду, что в резолюции нашего собрания мы должны ясно заявить, что в случае введения военного положения, мы тогда это называли «исключительным положением», мы ответим генеральной забастовкой.[13] Ну они из этой фразы изъяли все «лишние» слова, оставили, что «это будет их последний бой», и использовали эти слова в своей пропаганде как призыв к свержению власти, а не как призыв к защите профсоюзов, что было на самом деле. Ну это понятно, так как им надо было испугать тех, кто еще сомневался, оправдать или, вернее,  облегчить введение военного положения. Его было тем легче вводить, чем меньше люди понимали, в чем дело. Сопротивление зависело от осознания того, что происходит, рабочими, главным образом на предприятиях. Но то, что военное положение будет введено так, как оно было введено, мы не предвидели, и я начал этого опасаться только в последний день, во время дискуссии в Краевой комиссии в Гданьске.[14]

Это было 12 декабря, во второй день работы комиссии в Гданьске, когда я узнал, что оказались отключенными все телефоны. Я тогда сказал, что, может, они ночью все сделать хотят. Что, впрочем, не так удивительно... Но, как говорят в Польше, характера в ногах у меня было недостаточно, и меня поймали в первый же день. Я был интернирован, как это называлось, там провел год, а после этого был вместе с активными деятелями оппозиции переведен в тюрьму. Нас обвинили в том, что во время легальной деятельности профсоюза мы, «в рамках этого профсоюза», свергали существующий строй.

Я просидел под арестом без всякого обвинительного акта вплоть до августа 1984 года, когда был освобожден по амнистии...

        

В.П. Три с половиной года!..

        

К.М. Нет, два года и восемь месяцев... Три с половиной года я сидел за мартовские события 1968 года, когда были студенческие волнения и разгром интеллигенции, но про это мы ещё не говорили. Это, впрочем, осуждено теперь партией и так далее, так что нам даже не стоит об этом говорить. То, что написано теперь по этому вопросу в официальном журнале «Политика», журнале господина Раковского, слишком совпадает с тем, что я думаю по этому поводу сейчас и особенно тогда...

        

В.П. Но сидел-то не Раковский.

        

К.М. (смеется). Сидел, конечно, не Раковский, который, кстати, был тогда очень критикуем на официальном уровне. Но он сумел свои позиции сохранить... Сидели, конечно, мы с Куронем... Если добавить к этим срокам два года и пять месяцев за ту чепуху (Открытое письмо к членам ПОРП В.П.), которую мы с Куронем написали, то в общей сложности мы сидели с Яцеком где-то восемь с половиной лет, что по советским нормам не так много. По советским нормам это один средний приговор...

        

В.П. Ну-ну... И люди еще радовались таким приговорам... Как писал Солженицын: давали пять — радовались, что не дали десять; давали десять — радовались, что не дали двадцать пять; приговаривали к двадцати пяти — были счастливы, что не расстреляли...

        

К.М. Да, но по нашим, польским, нормам это много. И по сегодняшним понятиям, среди оппозиции, мы с Куронем, кажется, рекордсмены.[15] Но я не люблю этим хвастаться, потому что это все-таки слишком большая потеря времени, а никакого патента на безошибочность в будущем это, конечно, не даёт.

        

В.П. Да, Кароль, восемь с половиной! Это гигантский срок! Лучшие годы, молодость... Теперь вот о чем я хотел спросить... Сейчас мы читаем о Польше в нашей прессе более широкую и объективную информацию, а в статье в комсомолке, не помню уже за какое число, там вообще написано: мол, вот как бывает, когда мы лжём, и как мы будем теперь смотреть в глаза полякам! Так вот, в нашей прессе я читаю о Михнике, довольно видной фигуре сегодняшних дней, также и о Куроне... Но Модзелевский просто исчез с высшего политического небосклона. Мы почему-то его в нашей прессе не видим, не слышим, а между тем Модзелевский — сенатор: где-то в «Известиях» промелькнуло... А так, вас почему-то не слышно. С чем это связано?

        

К.М. Мне нелегко ответить на этот вопрос... Во-первых, и я тебе об этом уже говорил, я не политик-профессионал, что не значит, что у меня нет понятия в политике, но я не занимаюсь ею непрерывно. Я — медиевист, изучаю историю Средних Кароль Модзелевский и Адам Михниквеков, и это поле деятельности привлекает меня больше. Но есть, конечно, исключительные моменты: это когда меня просто уговорили мои товарищи, чтобы я принял участие в выборной кампании от Вроцлава. Куронь и Михник — мои друзья. Они непрерывно этой деятельностью занимались, кроме того периода, когда сидели. Они были в Варшаве. В центре всех этих событий. У нас были, между прочим, разные точки зрения и во время подпольной деятельности, и сейчас у нас разные точки зрения, но их точка зрения сейчас имеет явный перевес. Мы ссориться по этому поводу, наверное, не будем. И я не только желаю им всего доброго, но и постараюсь помочь.

Вот, например, по поводу формирования правительства у нас было сильное разногласие с Михником. У вас это не слышно, но здесь я печатаюсь. И когда в «Газете Выборчей» была его статья «Ваш президент наш премьер», то два или три дня спустя в той же газете — Михника газете, между прочим, — была напечатана моя полемика с этой его статьей под названием «Не будем делать правительство, не будем отсюда уходить». Это такая игра слов по-польски. Михник её напечатал, он же её первый прочёл. Там я  довольно резко спорю с тем, чтобы правительство, которое на деле является правительством самой широкой коалиции — с видным участием «Солидарности», но с участием коммунистов и разных сил из прежней коалиции, — чтобы его называть нашим правительством, и я был против того, чтобы туда входить. Я всегда считал, что нам лучше оставаться конструктивной парламентской оппозицией. Но победила другая точка зрения, и, поскольку она победила, я постараюсь сделать всё возможное, чтобы оказалось, что я был не прав. Понятно, да?..

И ещё, насчёт комсомолки и насчёт Советского Союза, и «как вам глядеть нам в глаза»... Конечно, есть большая тяжесть прошлого, о чём уже много написано и сказано, но, я думаю, нам надо друг другу в глаза глядеть внимательно, потому что наши судьбы — раньше говорили «судьбы государств», а сейчас я бы сказал «судьбы народов» — связаны между собой, как никогда до сих пор.

Мы, конечно, вполне осознаем, что не было бы у нас всего этого перехода к демократии, не будь перестройки. Хотя я не знаю, как у нас все закончится. Это может кончиться крушением. У нас, можно сказать, чрезвычайно взрывчатое экономическое положение. Выдержит всё это народ или нет — не знаю. Сумеем ли мы, политические деятели — потому что ведь я сейчас тоже сенатор, в некотором смысле политический деятель, — сумеем ли мы как-то так действовать, чтобы обеспечить мирный, эволюционный переход от тоталитаризма к демократии? Я этого не могу сказать, да и никто не может этого сказать. Мы еще как-то знаем, от чего мы идем, но гораздо хуже знаем, куда идём. А может, и вовсе не знаем. Умников много, которые говорят, что они все знают, но им верить не следует. Но у всех нас есть полное понимание того, что, не будь перестройки в Советском Союзе, польские конфликты, которые созревали с не меньшей резкостью, пробовали бы решать совершенно другим путем. И для вас, конечно, не в такой степени важно, что происходит у нас, как нам важно, что происходит у вас. Потому что нам всем ясно, что если перестройка падет, то нам не придется искать дорогу в демократию, а придется защищать то, что мы успели достигнуть, и это будет очень трудно.

Но вот если мы падем, то и для перестройки, для всех вас, я думаю, будут большие осложнения. Можно сказать, что теперешнее советское руководство — противоположность брежневскому, которое держалось на сохранении статус–кво, боялось отойти от него и не смотрело вперед, потому что это было бы для него самоубийством. Политика же нового политического руководства, при всех её зигзагах, это политика поиска возможного безопасного перехода из самоубийственного тупика — тоже в неизвестность. Также как и у нас. И если у нас всё закончится крахом, то мирный путь в будущее в Советском Союзе будет менее вероятен. Я скажу осторожно так: судьба польских реформ — или даже польского эксперимента, как любят говорить те, кто привык считать страну лабораторией, — это чрезвычайно важно, это жизненно важно для народов Советского Союза.

        

В.П. Я полностью согласен... Если можно, ещё такой вопрос. Вы начали свой путь политического деятеля еще будучи молодым, очень молодым. Вам сейчас уже пятьдесят два. Что бы вы, исходя из собственного уникального опыта, посоветовали молодым, начинающим политикам в Советском Союзе? Тем более что вы скоро туда приедете...

        

К.М. (смеется). Коль скоро я приеду в другую страну, то приеду учиться, а не учить. А вы приезжайте к нам с тем же намерением, потому что не надо вам слушать наши поучения. Вам надо просто посмотреть наш опыт. А нам надо посмотреть, что происходит у вас, чтобы понимать координаты нашего положения, посмотреть, в чём мы можем помочь вам, потому что, помогая вам, мы помогаем себе. Это ведь ясно.

С Каролем Модзелевским у здания СэймаМеня одно радует... Это не политическое совсем соображение в Польше — скрывать тут нечего, багаж прошлого тяжелый, — это отношение к русским: к Советскому Союзу как к государству, это понятно само собой, но и к русским вообще. Польша обременена этим негативным багажом, и, по-моему, то, что происходит сегодня и в Польше и в Советском Союзе, изменяет это мировоззрение, меняет точку зрения поляков на русских и вообще на Советский Союз. И меня такие перемены очень радуют и обнадеживают. Меня очень радует, когда мои соотечественники, когда поляки, у которых было очень много травматических заболеваний национального сознания, лечатся; когда среди поляков распространяется более открытый подход к другим народам, это очень важно.

По-моему, эмоциональное отношение к русским, к Советскому Союзу и к другим народам Советского Союза, что очень существенно, меняется в положительную сторону, и для меня это очень важно даже вне всякой политики, потому что, если даже в будущем всё может пойти по-разному, это должно в некоторой степени остаться.

        

В.П. Наблюдая за вами, слушая вас, а теперь я уже знаю, сколь тяжелым был ваш путь — пятьдесят два года и восемь с половиной лет тюрьмы, — я вижу, что ваша деятельность была не столько революционера-организатора, сколько интеллектуала, мозга произошедших событий. Соответствует ли действительности вот этот эпитет: «самый серый кардинал польской контрреволюции»?

        

К.М. Интеллектуал — это не обязательно «серый кардинал». Если у нас кого и звали «серыми кардиналами», то советников «Солидарности», а я никогда не был советником. Я был просто деятелем. Меня кооптировали в начале в президиум регионального комитета во Вроцлаве, затем меня избрали пресс-представителем «Солидарности», потом я оставил этот пост, потому что был не согласен с решениями, вернее, с формой принимаемых решений, особенно весной 1981 года, и я вновь ушел в региональную деятельность, где был избранным, но, в общем-то, нормальным профсоюзным деятелем...

Я знаю, что я сильно воздействовал на ход событий в «Солидарности» и в её руководстве, сильнее, чем это могло происходить из формально занимаемых мною должностей. Но я воздействовал, произнося речи на больших собраниях профсоюзных представителей и руководителей, а не закулисным путём. Я не говорю, что закулисный путь в политике подлежит моральному осуждению, и советники представляли собой также важную роль. Они были чутки к тому, что происходило в правительственном лагере, к такой вот кабинетной политике, и это важно, это нельзя упускать из виду. А я был чуток к тому, что не надо забывать разговаривать со всеми профсоюзными деятелями. Так что моё влияние хоть и было довольно сильным, но не на той основе, и если кого-то и можно было называть «серым кардиналом "Солидарности"», то только не меня.

        

В.П. Последний вопрос, связанный вот со всем этим многолетним политическим поприщем: вы не устали?

        

К.М. Устал, конечно, устал... (Замешательство.) Я только... Сейчас бы я предпочитал... Я скажу так: у меня есть сознание... это очень личный вопрос... так вот, у меня есть сознание, что я всё время должен что-то спасать... Потому что если я не схвачу, какую-то дыру не заштопаю, то тогда что-то очень нехорошее произойдет... Ничего не поделаешь, я всегда так делаю...

Но сейчас я хочу написать еще одну книжку. Не про «Солидарность», а про Варварские правды... Вы же знаете, что такое Варварские правды, вы же историк... Я опубликовал две книги. Это об экономической организации Польского государства в X-XIII веках и о польском крестьянстве в средневековье. Кроме того, опубликовал большую работу по ранней средневековой Италии, тоже посвященную социально-экономическим вопросам. И ещё я хочу поработать со студентами. Меня ведь после 1964 года отодвинули от университетской работы. Я хочу заниматься своей профессиональной работой, она мне больше нравится, чем политика. А пока я занимаюсь тушением пожара... Знаешь, когда дом горит, а пожарных нет, то люди хватают ведра и бегут тушить огонь. Может быть, благодаря опыту, у меня уже есть квалификация пожарного, но я не хочу быть пожарным, я хочу быть историком...

 

 


Примечания

[1] Модзелевский имеет в виду известные события 1956 года, названные Познанским июнем.

 

[2] Милован Джилас (Milovan Djilas, 1911—1995), югославский политический деятель, автор книги «Новый класс», посвященной критике коммунизма. Родился в селе Подбишче возле города Колашина в Черногории 12 июня 1911. Изучал литературу и право в Белградском университете, вступил в компартию Югославии в 1932, в том же году за организацию демонстраций был заключен в тюрьму, где находился до 1935. Встретился с Тито в 1937 и был среди его соратников во время Второй мировой войны. В 1953 Джилас стал одним из лидеров Югославии вместе с Тито, Эдвардом Карделем и Александром Ранковичем. Когда Югославия вступила в конфликт с СССР в 1948, Джиласу поручили как ответственному за идеологическую работу доказать подлинность коммунизма в версии Тито, а не Сталина. Анализ режима в Югославии привел Джиласа к критике коррупции и высокомерия партийного руководства.

В 1954 его сместили со всех постов, исключили из партии, а в 1955 он был условно осужден. В декабре 1956 Джиласа заключили в тюрьму на три года за поддержку венгерского восстания. Рукопись книги «Новый класс» (The New Class), которую он написал в тюрьме, тайно вывезли из Югославии и опубликовали в Нью-Йорке в 1957. После этого его судили повторно и приговорили к семи годам заключения. В книге подвергались критике основы коммунистической теории Ленина и Маркса, осуществление которой привело, по мнению Джиласа, к формированию нового элитарного класса. Джилас был досрочно освобожден из заключения в январе 1961.

Публикация отрывков из его новой книги «Разговоры со Сталиным» (Conversations with Stalin) привела к новому аресту, следствию и заключению в мае 1962. Джилас был амнистирован в 1966 и получил от правительства пенсию как организатор партизанского движения во время Второй мировой войны (хотя боевые награды ему не возвратили), однако ему было запрещено публиковать что-либо на территории Югославии и высказываться в прессе и на радио в течение пяти лет. Тем не менее Джилас немедленно принялся за литературную работу. В 1970—1986 его лишили права выезжать за пределы Югославии. В 1982 году он выступал в защиту польской «Солидарности», а в 1990-х годах — против политики С.Милошевича.

Умер Джилас в Белграде (Сербия) 20 апреля 1995. Среди книг, опубликованных им с 1966, — «Несовершенное общество» (The Unperfect Society: Beyond the New Class, 1969), «Записки революционера» (Memoir of a Revolutionary, 1973), «Тито: история, рассказанная его соратником» (Tito: The Story from Inside, 1980). (Статья из Энциклопедии Кольера.)

 

[3] В интервью Т.Косиновой Модзелевский делится своими  взглядами в то время: «Когда мы с Куронем писали свои глупости в 1965 году, мы считали, что никакая советская интервенция нам не угрожает. Революционный процесс — международный по своей сути, и Польша — никакой не островок, и наш союзник — советские люди, простые рабочие. Они пойдут вместе с нами против советских танков, где сидят советские танкисты, которые, конечно, тоже перейдут на правильную сторону».  К.Модзелевский, «Я себя почувствовал не россиянином, а именно русским...».

 

[4] Модзелевский, безусловно, прав: в 1989 году ещё очень многие, принявшие горбачевскую перестройку и жаждущие перемен советские люди, в том числе и интеллектуалы, думали так, как они с Куронем думали ещё в 1965 году, и могли бы считаться ревизионистами. Однако всего через два года, после августа 1991 года и ГКЧП, от всей этой иллюзии не останется и следа: все ревизионисты в одночасье станут неверующими. Правда, на смену одним иллюзиям тотчас придут другие. 

 

[5] Полное название этого ставшего впоследствии знаменитым послания к членам партии таково: «Listu otwartego do członków POP PZPR i do członków uczelnianej organizacji ZMS przy Uniwersytecie Warszawskim». В своё время текст этого обращения был услышан и в СССР. Вот что написала известная поэтесса и  правозащитница Наталья Горбаневская в своей статье «Памяти Яцека Куроня», опубликованной в 7–м и 8–м номерах журнала «Новая Польша» за 2004 год:

«Когда-то имя Яцека Куроня было для меня легендой. Еще в середине 60-х я услышала по западному радио изложение "Открытого письма к партии" Яцека Куроня и Кароля Модзелевского (позже мне удалось и прочесть его). Письмо, написанное с левокоммунистических позиций, поражало своей крайне резкой критикой режима ПНР и власти Польской объединенной рабочей партии. Ну а левацкие позиции никого не смущали: сколько мы видели и в нашей стране людей, становившихся антисоветчиками через поиски "истинного марксизма" или "неизвращенного ленинизма". И Яцек, и Кароль оказались тогда в тюрьме, но к марту 68-го, к тому времени, когда в Польше развернулись бурные студенческие волнения, оба они были на свободе, и Яцек стал одним из лидеров студенческих протестов». 

 См. www.novpol.ru/index.php?id=257

Пока я редактировал книгу, не стало и самой Натальи Евгеньевны. Она скончалась 29 ноября 2013 года в Париже в возрасте семидесяти семи лет. В одном из комментариев кто-то написал: «Горькая новость. Уходят ЛУЧШИЕ, САМЫЕ ДОСТОЙНЫЕ ЛЮДИ. Очень грустно. Светлая память Человеку и Гражданину Наталье Горбаневской». Что к этому добавить?

 

[6] Действительно, в книге «Крах "Операции Полония"» ложь о КОРе нашла своё концентрированное воплощение:

«В отличие от "Польского независимого соглашения" (ПНС), по поводу которого до сих пор западные средства массовой информации хранят гробовое молчание, учреждение в сентябре 1976 г. "Комитета защиты рабочих" (КОР), к которому вскоре прибавилось второе название — "Комитет общественной самообороны" (КОС), получило самое широкое паблисити. И немудрено: ведь, помимо всех прочих функций, КОС–КОР предписывалось служить прикрытием для ПНС. Момент для объявления о создании КОС–КОР выбирался весьма тщательно. Вначале было решено провести "генеральную репетицию", использовав готовившееся правительством Польской Народной Республики (об этом было широко известно) решение о повышении цен на некоторые продукты питания с компенсацией для значительной части трудящихся в виде увеличения зарплаты. Партийные организации, органы народной власти, профсоюзы перед принятием этих мер, в тот момент необходимых для восстановления равновесия на рынке, не разъяснили трудящимся, в силу каких объективных трудностей такие меры экономически неизбежны. Этим умело воспользовались контрреволюционеры. Будущие лидеры КОС–КОР Куронь, Модзелевский и Михник, исподволь направляя недовольство рабочих в нужное им русло, взяли курс на выборочные забастовки. В качестве испытательного полигона ими были избраны предприятия воеводского центра на востоке страны — Радома и Варшавский тракторный завод "Урсус". Старания контрреволюционеров завершились определёнными успехами: в июне 1976 г. и в Радоме и в Варшаве прошли забастовки дезориентированных рабочих.

К сентябрю, когда было объявлено об учреждении КОС–КОР, пропагандистское обеспечение его появления, к которому приложили руку средства массовой информации Запада, сработало неплохо. В дополнение к финансовому зонтику, который был, конечно, основным защитным средством, обеспечивающим свободу действий антисоциалистической оппозиции, стратеги "операции Полония" попытались создать КОС–КОР ореол "свободной организации трудящихся". Имена и фотографии коскоровцев замелькали на страницах западных изданий.

В состав КОР в качестве членов-учредителей вошли 34 антисоциалистических деятеля, среди которых настоящих рабочих, как говорится "от станка", не было. "Крестным отцом комитета,— как писала в апреле 1983 г. "Жолнеж Вольности", — был Модзелевский, несмотря на то что сам оставался в тени находившихся на первом плане Куроня и Михника".

Куронь наконец осуществил давно лелеемую мечту, обретя на Западе славу "вождя" движения за "обновление Польши", а Михник выступил в роли его "исполнительного директора". Именно в этом качестве он выезжал вскоре после создания КОР в Париж, где договорился с представителями ЦРУ и журнала "Культура" о совместных пропагандистских акциях и о столь необходимой финансовой и технической помощи. Заметим, кстати, что некоторым чинам католической церкви, хотя они и поддерживали явно и тайно антисоциалистическую оппозицию, претили откровенные контакты предводителей КОС–КОР с американской разведкой и её "крышей"— парижской "Культурой". Вышиньский призывал паству осторожнее относиться к тем, кто, как он выразился, "стреляет из-за парижского забора". По сценарию "операции Полония" КОС–КОР не предназначалась роль "рабочего объединения" (для этого планировалось создать "свободные профсоюзы"). Он должен был стать главной политической организацией польской контрреволюции, её полулегальным штабом, так сказать, alter ego сверхсекретного дирижёра — "Польского независимого соглашения".

КОС–КОР был задуман как объединение, способное вобрать всех, кто был готов выступить против существующего строя. На первом этапе развития контрреволюционного процесса, согласно планам операции, не важно было, какой именно хотят видеть будущую Польшу члены КОС–КОР; главной "объединяющей идеей" становилось одно — ненависть к реальному социализму. В Вашингтоне были уверены, что Польша, если удастся "отбросить" в ней социализм, будет такой, какой он пожелает её видеть. Польская пресса в своё время насчитывала внутри КОС–КОР минимум семь ориентаций: анархизм, троцкизм, ревизионизм, реформизм, клерикализм, буржуазный либерализм и даже сионизм. Этот разношёрстный идеологически, но единый по главным политическим целям конгломерат должен был стать, во-первых, центром, от которого со временем отпочкуются "специализированные" подпольные организации, работающие в разных социальных слоях и с разными профессиональными группами, и, во-вторых, "политической школой" для подготовки руководящих кадров различных партий в "будущей плюралистической Польше".

В связи с появлением КОР и терпимым отношением к этому польских властей на Западе росли радужные надежды. "С точки зрения... видимых проявлений либерализма,— с нескрываемым удовлетворением писал в 1976 г. известный американский политолог Р.Ремингтон,— можно сказать, что Польша не является теперь проблемой, ибо в ней все идёт настолько хорошо, как этого можно только желать".

Получая с Запада по тайным каналам щедрую финансовую поддержку, КОР уже в первый год своего существования смог позволить себе израсходовать на различного рода "акции" кругленькую сумму — 3 миллиона 250 тысяч злотых.

Итак, с сентября 1976 г. в ПНР начала активно функционировать формально незаконная, а фактически полуоткрытая политическая организация, на деятельность которой власти смотрели сквозь пальцы...»

 

[7]  Польские протесты июня 1976 года — волна забастовок и протестных действий, произошедших в конце июня 1976 года в ПНР. Были спровоцированы объявлением правительством Петра Ярошевича резкого повышения цен на некоторые товары широкого потребления.

Уже во время VII съезда ПОРП в декабре 1975 года Эдвард Герек, отдавая себе отчет в тревожном состоянии экономики, вызванном чрезмерным потреблением кредитных средств, сказал: «…проблема структуры цен на основные товары требует … дальнейшего анализа…»

Это было скрытым указанием на будущее повышение цен. Власти ПНР медлили с ним, потому что хотели подготовить обывателей к грядущим переменам и постепенно развернули в этом направлении деятельность пропагандистского аппарата. Последний должен был представить повышение цен как неизбежный шаг, вызванный главным образом ростом цен на мировых рынках. С начала июня 1976 года в местной и национальной прессе появились материалы об уровне безработицы в Европе и Северной Америке, продовольственном кризисе и подорожании продовольствия в мире. Временами появлялась также курьёзная информация — как, например, статья в Trybuna Ludu о том, что Исландия справляется с продовольственной проблемой благодаря введению рыбной диеты. После этого, наконец, ЦК ПОРП (KZ PZPR) принял окончательное решение о повышении цен.

Непосредственной причиной забастовок стало выступление премьер-министра П.Ярошевича, переданное в прямом эфире радио и телевидения 24 июня 1976 года. В этом выступлении о повышениях говорилось не прямо, а косвенно, в соответствии с предшествующими рекомендациями ЦК. Повышение должно было достигнуть 70 %. В комментариях прессы к распечатанному выступлению повышения назывались «последовательной реализацией декабрьской политики» или «продолжением прогрессивного развития, начатого в начале 70-х годов».

Объявленные повышения цен были вызваны тогдашним состоянием экономики, ухудшившимся вследствие многих факторов. Производительность труда была низкой, несмотря на усилия по ее повышению. В то же время польское общество привыкло к росту уровня жизни, являвшемуся следствием роста зарплат при фиксированных ценах.

Коммунистические власти с самого начала готовились к возможным массовым выступлениям народа, недовольного драконовскими повышениями цен. Об этом свидетельствует создание учебно-тренировочного штаба «Лето 76» (Lato 76), во главе которого стал глава МВД и Службы безопасности Богуслав Стахура (Bogusław Stachura). При управлениях гражданской милиции началось создание специальных следственных групп, основной целью которых было наблюдение за потенциальными организаторами беспорядков. Был введен ускоренный порядок рассмотрения соответствующих дел судебными органами страны, заранее приготовлены свободные места в камерах предварительного заключения.

23 июня 1976, в канун выступления Ярошевича, были приведены в боевую готовность воинские части МВД, и началась главная фаза операции «Лето 76».

24 июня — передача в прямом эфире выступления П.Ярошевича и объявление повышения цен.

25 июня — содержание речи появляется в прессе. Начинают бастовать 97 предприятий, в том числе — в Радоме, Урсусе и Плоцке. Правительство ПНР скрывает от общественного мнения факты протестного взрыва, называя их, «мелкими, хулиганскими выходками». Несмотря на это, оно быстро отступило от исполнения обещаний о повышениях, в страхе перед расширением протестов на всю страну, и предложило «широкие общественные консультации на тему повышений цен и трудностей в снабжении». Параллельно этому было произведено быстрое и жестокое подавление забастовок, что не мешало их по-прежнему называть хулиганскими выходками. В Радоме было разграблено и разрушено более 100 магазинов. В Урсусе разобрали пути международной железнодорожной линии. Отделения милиции были умышленно не снабжены огнестрельным оружием: согласно предписаниям Герека, использование милиции против рабочих рассматривалось как крайность. В результате получилось так, что правительство медлило с введением в действие моторизованных частей милиции (ZOMO) в Радоме до момента, когда был подожжен воеводский комитет (обком) ПОРП и грабёж магазинов стал свершившимся фактом.

26–30 июня — радомские события: расширение забастовок на все госпредприятия в Радоме в ответ на жесткое подавление и аресты организаторов первых забастовок. Местные власти объявили военное положение и временно закрывали все предприятия. В результате на улицы вышли взбунтовавшиеся толпы жителей города, всего несколько десятков тысяч человек, которые, в частности, совершили поджог здания воеводского комитета ПОРП. Город остался полностью усмирённым с помощью многочисленных отрядов моторизованной милиции при помощи слезоточивого газа и водных пушек. Масштаб арестов достиг значительных размеров. Арестованных подвергли пыткам — например, «тропинке здоровья» (ścieżka zdrowia), когда арестанта проводили через строй милиционеров, бивших его палками. Параллельно этому по всей стране набирала мощь официальная пропагандистская кампания, в ходе которой она упорно называла протестующее население города хулиганами и подстрекателями, организовавшимися «спонтанно» главным образом против действий «радомских смутьянов».

Согласно докладу, подготовленному МВД по поручению Политбюро, на территории 12 воеводств бастовало 112 предприятий, в забастовках приняло участие более 80 тысяч человек, в том числе 20 800 в Радоме и 14 200 в Урсусе.

В Радоме, Урсусе и Плоцке: многочисленные аресты, увольнения с работы, «волчьи билеты» (неофициальные запреты на прием на работу) работников, подозреваемых в активном участии в грабежах. Размер материальных убытков в Радоме достиг 150 миллионов злотых;

июль 1976 — введение продовольственных карточек на сахар;

18 августа 1976 — вероятно, после избиения в Службе безопасности (SB) умер Роман Котляж, духовный лидер радомских рабочих; активизация оппозиционных настроений: «Письмо 14-ти» (List 14) — официальный протест представителей юридического сообщества против усмирений беспорядков, произведенных с нарушением права (инициатор — Ян Ольшевский);

23 сентября — основание Комитета защиты рабочих (KDR), который организовал юридическую помощь для арестованных рабочих и их семей, а впоследствии расширил свою деятельность: организовывал подпольные издательства, дискуссионные встречи, «Рабочий университет» и т.д. (инициаторы: Антоний Мацеревич, Яцек Куронь, Ян Юзеф Липский, с апреля 1977 — Адам Михник);

25 марта 1977 — создание «Движения по защите прав человека и гражданина» (Ruch Obrony Praw Człowieka i Obywatela, ROPCiO);

1 августа 1977 — город Урсус вошел в Варшаву в качестве микрорайона в составе дзельницы Охота (Варшава).

Э.Герек сразу же после получения информации о жестоких расправах над протестующими потребовал прекращения использования «тропинок здоровья» и других подобных методов.

Правительство ПНР вскоре отступило от повышения цен, введя пропорциональные повышению компенсации зарплат, что подстегнуло инфляцию и ускорило наступление серьезных экономических проблем.

Э.Герек, после того как ближе ознакомился с порядком действий прокурорских и судебных властей и удостоверился в том, что многие приговоры могут быть смягчены, запустил процесс амнистии. (Польские протесты июня 1976 года. По материалам из Википедии.)

 

[8] Вот каким представлялся Анджей Гвязда автору книги «Крах "Операции Полония"»:

«В ноябре 1976 г. Гвязда примкнул к КОР. Тогда же он направил в сейм и одновременно на Запад письмо, в котором потребовал легализовать эту организацию. После подписания декларации о создании "комиссии свободных профсоюзов побережья", действовавшей тогда только на территории Гданьска, именно он оперативно передал ее в Мюнхен на радиостанцию "Свободная Европа", с которой с этого момента тесно сотрудничал по нелегальным каналам. Усиленно занимался распространением коровской литературы. Будучи введён, как подчёркивала позже газета "Жолнеж Вольности", в "первый круг святая святых" КОС–КОР, Гвязда всегда был сторонником самых крайних мер. После августа 1980 г. стал одним из руководителей фракции "радикалов" (или, как их ещё называли, "фундаменталистов"), стремившихся незамедлительно покончить с социализмом в стране, поднять тотчас же "антикоммунистическое восстание" без какого-либо учёта обстановки. Почти всех в КОС–КОР и руководстве "Солидарности" подозревал в "пособничестве" коммунистам. Вожаки КОС–КОР умело использовали крайний экстремизм Гвязды, сделав его заместителем председателя "Солидарности", чтобы преодолевать свойственную Валенсе нерешительность и мягкотелость».

 

[9]  Гданьские соглашения между польским правительством и руководителями забастовочного движения во главе с Лехом Валенсой  были подписаны 31 августа 1980 года на гданьской судостроительной верфи. По этому соглашению власти признали право рабочих на забастовки и создание независимых профсоюзов. Они согласились на смягчение цензуры и широкое обсуждение экономической политики. В свою очередь лидеры оппозиции признали руководящую роль ПОРП в стране и все международные обязательства Польши.   

Польские власти и не думали, а по некоторым пунктам и не могли выполнить свою часть обязательств. Они были вынуждены подписать Гданьские соглашения, рассчитывая выждать время, о чем и поведал Модзелевскому в частном разговоре высокопоставленный партийный функционер. Но эти соглашения, по своей сути всё же компромиссные, дали шанс оппозиции: они открыли путь к формированию нового общепольского движения — независимого профсоюза «Солидарность», который вскоре объединил десять из тридцати семи миллионов населения страны. С этого момента в Польше появилось легальное общественно-политическое движение со своим общенациональным лидером, которое в конце концов смело коммунистический строй. Вслед за Польшей он рухнул во всей Восточной Европе, а затем и в своей цитадели — в Советском Союзе.

 

[10] В интервью для «Новой Польши» Модзелевский рассказывает о научной конференции, проведенной в 1997 году и посвященной польскому кризису 1980—1982 годов, его внутренним и внешним аспектам. Кроме историков, на конференцию были приглашены и участники событий: представители «Солидарности» и польского правительства, а также представители США и бывшего Советского Союза. Последний представляли высшие генералы войск Варшавского договора. «Солидарность» на этой конференции представляли Кароль Модзелевский и Збигнев Буяк. Валенса от участия отказался. Как сообщает Модзелевский, «конференция проходила в Яхранке под Варшавой, в таком доме отдыха... Конференция была тайной: СМИ не допустили, журналисты не знали, что люди приехали. Это было странно, но удалось. Это было требование советских участников». И далее Модзелевский приводит информацию, прозвучавшую на этой конференции:

«В 1980 году, за год до военного положения, на границах Польши поставили в полном фронтовом составе 14 советских дивизий на востоке, две чехословацкие на юге и полторы (одна в полном составе, другая в кадровом составе) восточнонемецкие на западе — всего 18 дивизий. Был день и час вторжения уже установлен. И была карта, которую послали в польский Генеральный штаб, со стрелками, как эти войска пройдут и где они остановятся. Мол, вы нам не мешайте, пожалуйста. Они должны были окружить главные польские города и промышленные центры. Потом при их присутствии, а в случае неизбежности при их вмешательстве, мог произойти внутренний переворот, смена правительства на более жесткое, и введение военного положения под советскими штыками. Такой был замысел.

Про это говорили на конференции и американцы, и поляки. У американцев была информация от полковника Куклинского, это был агент ЦРУ в польском Генеральном штабе. Кроме того, у них были данные космической разведки и аэроснимки — они это все знали. Они рассказывали, как два их президента — ещё управляющий страной, но проигравший на выборах Картер и избранный, но еще не управлявший Рейган, — вместе они позвонили Брежневу. То есть, по-видимому, его советнику, потому что Брежнев тогда уже не очень соображал, и сказали, что введение в исполнение этого плана и передвижение около семисот тысяч человек на 800 км на Запад меняют соотношение сил в Европе. И для того чтобы восстановить баланс сил, они будут вынуждены в Западной Европе, уже не помню сколько, разместить дополнительно ракет "Першинг" и "Круз". Этих ракет Кремль очень боялся, потому что создание ответного оружия стоило бы очень дорого. И тогда передумали, план не ввели в исполнение и не вошли». Модзелевский, «Я себя почувствовал не россиянином, а именно русским...».

 

[11] Вопрос о введении в Польше военного положения 13 декабря 1981 г. и о роли в этой силовой акции В. Ярузельского задавался всеми участниками тех событий, политологами и историками и будет ещё не раз задаваться. Ответы на него и по сей день — самые разные. Но вот важное свидетельство, которым Кароль Модзелевский поделился во всё том же интервью для «Новой Польши», которое мы не раз цитируем как важный источник.

Модзелевский поведал, как сразу по окончании конференции, о которой мы говорили в предыдущем примечании, влиятельная тележурналистка, прознав о закулисном мероприятии, куда не допустили представителей СМИ, пригласила на свою телепередачу В.Ярузельского и К.Модзелевского. Саму передачу Кароль не комментировал, считая её неудавшейся, зато подробно пересказал, что было после, и это, на мой взгляд, очень важная информация.  Слово Каролю Модзелевскому:

«После передачи Ярузельский обратился ко мне: "Господин профессор, вы на машине приехали?" Я говорю: "Нет у меня машины, господин генерал". Он говорит: "Ну, тогда приглашаю вас в мою". Я говорю: "Ну, что вы, господин генерал, наверное, вы живете в другом квартале, не там, где я". Тут он, конечно, заметил популизм в моих ответах, улыбнулся и сказал: "Вы сидели в моей тюрьме, там, наверное, не было удобно. В моей машине удобнее, вот увидите". Я сел к нему в машину. Как у бывшего президента республики у него, кроме пенсии, есть секретариат и два телохранителя. Один был водителем, другой возле водителя сидел, а мы вдвоём сзади. Они отвезли меня домой. По пути мы с Ярузельским разговаривали. И он рассказал мне такую историю.

Военное положение было подготовлено уже к концу октября 1981–го, в ноябре уже было готово. Кроме одного. Был план, но не было даты и решения вводить его. Мол, за два или три дня до военного положения было совещание в генеральном штабе. "И, вы знаете, вставали один за другим генералы и полковники, командующие дивизиями и большими объединениями и говорили: “Товарищ генерал, так больше нельзя. Кадровый состав на грани психической выдержки. Если мы сейчас не введем военное положение, то мы проиграем это дело”. И он добавил: "Вы знаете, я долго был министром обороны". Я это знал, он стал министром обороны в апреле 1968 года, мне это напоминать не надо было. "Это всё были мои люди, я их возводил на должности. И я впервые подумал, что они могут пойти за другим".

Я думаю, что суть дела в этом. Кремлевское руководство справедливо считало, что положение в Польше создает серьезную угрозу для империи. Они знали, да и Ярузельский знал, что если он будет сопротивляться Кремлю в вопросе о военном положении, если он захочет увильнуть от этого, продолжать игру на время, то против него будет не только Кремль, но и польская армия, польская госбезопасность, польская партия. У Ярузельского, конечно, была очень солидная позиция в армии. Но его уберут. Возьмут другого и сделают то же. Разница в том, что Каня не хотел этого делать и пошел в отставку, а Ярузельский предпочел сделать это сам.

Впрочем, я, конечно, верил тогда, в 1981–м, что нам удастся пройти между Сциллой и Харибдой. Потому что это была моя обязанность — верить в это. Но это была вера не реалистичная. Потому что появление мощного фактора во внутренней польской жизни, который был способен свести на "нет" каждое правительственное намерение, подорвало основы режима. И хотя режим, в смысле схемы решений, не изменился, но он стал бессильным. Но вся жизнь страны руководилась не рынком, а приказом, поэтому ведение хозяйства напрямую зависело от диктатуры: бессильный режим не сумел бы справиться с каждым вопросом. Так что диктатура формально существовала, а реально была бессильной. Провал экономики, который с недели на неделю становился все глубже и неизбежно вел к вспышкам и общественным взрывам. И тогда это могло бы кончиться и внутренним конфликтом, и советским вмешательством. Так что, я думаю, на деле избежать силового исхода было невозможно». Модзелевский, «Я себя почувствовал не россиянином, а именно русским...».

 

[12] «Круглый стол» — переговоры между властями Польской Народной Республики и польской оппозицией, которые проходили в Варшаве с 6 февраля по 4 апреля 1989 года в здании Совета Министров ПНР. С правительственной стороны переговоры возглавлял генерал Чеслав Кищак, с оппозиционной — лидер «Солидарности» Лех Валенса. Было достигнуто соглашение о глубоких политических и экономических изменениях, в результате которых Польша перешла к демократии и рыночной экономике, возникла Третья Речь Посполитая.

Решения: создание Сената Польши; квотированные выборы в Сейм, в которых 65% мест гарантировалось ПОРП и союзным с ней партиям и организациям; создание поста Президента Польши; легализация «Солидарности»; предоставление оппозиции доступа к СМИ (еженедельная получасовая программа на телевидении, восстановление "Вестника солидарности").

 

[13] Хотя совещание руководителей профсоюза в Радоме и было законспирированным, власти смогли подслушать, записать на пленку и затем опубликовали отрывки из дискуссии как свидетельство подрывной деятельности «врагов Польши».

 

[14] Здесь уместно обратиться к книге математика, философа и публициста Абрама Ильича Фета (1924—2007) «Польская революция», написанной в Советском Союзе и изданной в Лондоне в 1985 году (Overseas Publications Interchange Ltd, London,1985). Книгу эту, конечно, ни я, ни мои товарищи из политклуба никогда не читали и даже не слышали о ней. Так вот, двенадцатая глава книги так и называется — «Их последний бой».

См. modernproblems.org.ru/hisrory/188-polish-revolution.html#content

 

[15] Яцек Куронь и Кароль Модзелевский так вместе и прошли по жизни, борясь, рискуя, страдая, но все же являясь редкими счастливцами, потому что увидели плоды своей борьбы — свободную, независимую, демократическую Польшу, вернувшуюся в семью европейских народов. Увы, 17 июня 2004 года этот тандем распался: Яцек Куронь умер. И на его похоронах прощальное слово произнес Кароль Модзелевский. Кажется, это самые лучшие и самые верные слова о знаменитом польском бунтаре, так что привёдем их и мы:

«...Не станем себя обманывать: Польша без Яцека Куроня будет слабее. Слабее, хуже. Нам труднее будет противостоять различным опасностям. Одновременно я отдаю себе отчет в том, что не все разделяют такое мнение.

Многим людям Яцек мешал. Нет в Польше недостатка и в таких людях, которые считают, что они-то наверняка знают, как твердой рукой следует ввести надлежащий социальный порядок, как твердой рукой обеспечить соблюдение твердых правил рынка. Если позаимствовать определение у Войцеха Млынарского, то это "либералы сильной руки". Им Яцек заведомо мешал. Потому что он был бунтарь, притом безумно неудобный бунтарь. За свою разнообразную и богатую жизнь он дважды побывал в политической партии — и ни в одну не вмещался. Он приложил руку к построению двух разных общественных порядков — и против обоих бунтовал. Он категорически взбунтовался против коммунистического порядка, но мыслью своей бунтовал и против того, что строил вместе с друзьями в своей зрелости. А поскольку он был одним из отцов-основателей свободной Польши, постольку его бунтарская мысль оказывалась неудобной. Ибо когда некто по имени Яцек Куронь критиковал социальные итоги польских преобразований либо войну в Ираке и наше в ней участие, то на него невозможно было навесить ярлык демагога — и это было неудобство.

Он умер. Больше таких неудобств не будет. Можно почтить его памятником, можно восхвалить его заслуги, воздать честь его памяти. И всё будет спокойно, никто, обладающий таким авторитетом, не будет сеять сомнений, колебаний, не будет подстрекать людей к бунту. Это и есть та опасность, которая грозит Польше. Когда бунтарская мысль утихнет, Польша станет слабее и хуже будет защищаться от различных опасностей, которым мы обязаны противостоять...

...О нём часто говорят, что он пытался достичь безнадежного. То есть пытался согласовать требования экономической рациональности с социальным чувством. В этом что-то есть. Но почерпнутые из пропагандистских лозунгов слова о "единственном пути" затрудняют достижение истины. Можно сказать, что благодаря им язык мыслям лжёт. Не так ведь обстоит дело, что существует одна-единственная экономическая рациональность. И это Яцек тоже сознавал. В экономике, как во всякой общественной деятельности, сталкиваются разные ценности, разные интересы и разнообразные соображения. Сегодня верх взял подход, согласно которому в хозяйственном процессе трудовой человек — это затрата. Затрата, которую нужно предельно сократить. Может, даже до нуля. И чем больше удастся его сократить, тем больше экономический успех.

Яцек представлял противоположный подход. Он считал, что такая экономическая модернизация, которая толкает половину Польши на дно, оставляет половину Польши за бортом, — это не успех, а поражение. Потому что мера экономического успеха — плоды, которые он приносит обычным людям.

Это не значит, что Яцек пытался свой подход навязать другим. Он хорошо помнил опыт коммунизма, в котором сам участвовал, и знал, что подход, который захватит всё поле, а остальные столкнет в сторону, — будь то даже его собственный подход — обратится в наихудшее зло. Поэтому Яцек был таким ни на кого не похожим революционером, целью которого было не уничтожить противника, а достичь компромисса.

В политическом споре он всегда искал соображений оппонента. Он искал какие-то общие ценности с теми, кто думал иначе, нежели он, и представлял другие интересы. Он старался влезть в шкуру противника, старался понять его соображения и старался как-то эти противоречащие друг другу соображения согласовать. Можно сказать, что с этой точки зрения важнейшим его проектом для новой Польши был "Пакт о предприятии". Это должен был быть список принципов, определенное правило социальной и экономической жизни, опирающееся на общественное взаимопонимание.

Можно полагать, что это мечтания. Но я не думаю, что это мечтания, — это было и остается реальной идеей, как уберечь демократию и рыночную экономику от тяжелых потрясений, как уберечь Польшу от глубокого раскола, вызванного крупным социальным конфликтом. И если мы растеряем это наследие Яцека, великого революционера и одновременно человека компромисса, то заведомо будем слабы, заведомо будем хуже, и нам будет труднее противостоять опасностям...».