Посолонь

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ
Письмо первое. 4 ноября, Москва. (Замысел)
Письмо второе. 20 ноября, Москва. (Сборы)
ЧАСТЬ I: БИЛИБИНО
Письмо третье. 29 ноября. (Первые впечатления)
Письмо четвертое. 30 ноября. (Одежда и жилье на севере)
Письмо пятое. 1 декабря. (Золотодобытчики)
Письмо шестое. 2 декабря. (Встреча с чукчей. Цены. Охота)
Письмо седьмое. 3 декабря. (Вечер национальных культур)
Письмо восьмое. 4 декабря. (Главный врач)
Письмо девятое. 5 декабря. (Врач-художник)
Письмо десятое. 6 декабря. (Дети Севера)
Письмо одиннадцатое. 7 декабря. (Кепервеем)
Письмо двенадцатое. 8 декабря. (Родильное отделение)
Письмо тринадцатое. 9 декабря. (История одной любви)
Письмо четырнадцатое. 10 декабря. (Сочинения учащихся)
ЧАСТЬ II. АНАДЫРЬ
Письмо пятнадцатое. 11 декабря. (Первые впечатления)
Письмо шестнадцатое. 12 декабря. (Музей. Шедевры из кости)
Письмо семнадцатое. 13 декабря. (Тавайваам)
Письмо восемнадцатое. 14 декабря. (Литература)
Письмо девятнадцатое. 15 декабря. (Отец Сергий)
Письмо двадцатое. 16 декабря. (Графика на моржовом клыке)
Письмо двадцать первое. 17 декабря. (Чукотские красавицы)
Письмо двадцать второе. 18 декабря. (Окружной акушер)
Письмо двадцать третье. 19 декабря. (В Лаврентия!)
ЧАСТЬ III. ЛАВРЕНТИЯ
Письмо двадцать четвертое. 21 декабря. (Первые впечатления)
Письмо двадцать пятое. 22 декабря. (Библиотека и школа)
Письмо двадцать шестое. 23 декабря. (О родах и роженицах)
Письмо двадцать седьмое. 24 декабря. (Книга о Наукане)
Письмо двадцать восьмое. 25 декабря. (Две драмы)
Письмо двадцать девятое. 26 декабря. (Быт)
Письмо тридцатое. 27 декабря. (Лорино)
Письмо тридцать первое. 28 декабря. (В ожидании младенца)
Письмо тридцать второе. 29 декабря. (Заботы администрации)
Письмо тридцать третье. 30 декабря. (Язычники)
Письмо тридцать четвертое. 5 января. (Младенец-2000)
Письмо тридцать пятое. 30 января, Анадырь. (Возвращение)
Посолонь

 

Письмо тридцатое. 27 декабря. (Лорино)

 

Дорогая Валентина Федоровна!

 

Пересылаю наброски о поселке Лорино, находящемся недалеко от Лаврентия, у самого Берингова моря.

Туда собралась настоящая экспедиция из работников отдела образования ― проведать школу, интернат и детский сад. Загрузили в машину коробки конфет ― Новый год все же ― и пригласили с собой меня. Добирались три часа, с остановкой. В самом Лорине пробыли столько же и вечером вернулись в Лаврентия. За три часа мало что узнаешь, но все же.

Сколько еще пробуду в Лаврентия ― не знаю. До Нового года ― точно. Может, еще напишу.

 

                                                              *     *     *

 

                                            ДОРОГА   В   ЛОРИНО

 

Если верить картам, других дорог на полуострове Дауркина нет. Сразу за Лаврентия она ведет в гору, и открываются такие просторы, каких я еще не видел. Впечатление усиливает отсутствие всего, что мешает всматриваться в даль. Нет деревьев, кустов, нет ничего, что отбрасывало бы тень. Я не заметил ни одного острого угла, ни одной ломаной линии. Справа ― плавные очертания белоснежных сопок, слева ― невидимая дымчатая бесконечность: там, в нескольких километрах, ― кромка Берингова моря.

Солнце сияло, не было даже малейшего ветерка, мороз опустился ниже тридцати. Километрах в десяти от Лаврентия встретились двое чукчей. Они шли из Лорина, один за другим, на расстоянии ста шагов. (Мы из одной деревни в другую шли бы рядом.) Оба путника были в кухлянках и торбасах. На одном была вязаная шапочка и солнцезащитные очки, а другой нёс шапку в руках. Идти зимой по тундре, а путь в Лаврентия занимает восемь-девять часов, опасности для них не представляет. В нашу сторону чукчи даже не посмотрели.

Скорость передвижения по зимнику не более сорока километров в час, что позволяет осматривать окрестности. Застывшее пространство всему придает ускорение, а на белом фоне фиксируется любое движение. Встречные собачьи упряжки промчались со скоростью, кажущейся бешеной. Так накатывается, с шумом проносится и исчезает скоростной поезд. Перебежавший дорогу заяц также показался невероятно шустрым. Здесь обитают еще полярные волки, которых лучше не встречать. Непонятно: где эти звери живут, куда прячутся? Все кажется открытым и доступным.

Ближе к Лорину находятся популярные в этих местах горячие источники. Возможность оценить тепло притягивает к лоринским ключам не меньше, чем их целительные свойства. Окунувшись в серный кипяток, я нагишом прохаживался по тридцатиградусному морозу, обозревая сопки и прозябших школьных инспекторов.

Лоринские ключи ― это небольшая инфраструктура, состоящая из нескольких домиков, в которых можно отдыхать и лечиться, хотя обычно сюда предпочитают нагрянуть, ублажить себя и... исчезнуть. А для молодой чукчанки, которая здесь живет с трехлетней дочерью, ключи ― место работы и полторы тысячи рублей зарплаты. Правда, денег она еще не получала. Раз в неделю ей привозят рис, ячневую крупу и хлеб. Других продуктов она не видит, но убеждена, что съедает больше, чем могла бы купить на зарплату. Возможно, вскоре здесь жизнь станет более насыщенная: рядом с источником строят парники, в которых будут выращивать овощи.

 

Лорино расположено на высоком берегу и видно за многие километры, напоминая рассыпанные на снегу семечки. Кажется, что жизнь в нем должна быть невыносимой из-за ветров, штормов и метелей. Но все обстоит иначе. Здесь почти всегда тихая погода и, что удивительно, нет ветра. Жители признают, что ло-ринский климат отличается мягкостью, спокойствием и совершенно не похож на лаврентьевский. Чукчи умели выбирать места для проживания. Когда-то на этом побережье находились поселки Мечигмен, Раупелян, Аккани и Яндагай, но по указанию властей их жителей согнали в одно место, чтобы создать совхоз. Этим местом и стало Лорино, разросшееся в крупный поселок, а от покинутых селений остались лишь унылые урочища. Сейчас уже никто никого не гонит. Жизнь в отдаленных поселках такова, что люди их покидают сами и в поисках работы и куска хлеба переезжают в Лаврентия или Лорино. Происходит стихийное «укрупнение». Причем в Лорино стремятся больше, отчего поселок уже превосходит районный центр по числу жителей. В то же время отсюда выехали почти все русские семьи.

 


                                                         АЛЛА   ФРАНЦЕВНА

 

Меня проводили в школу, где проходил предновогодний праздник. Старая одноэтажная школа для начальных классов оказалась полна детьми и родителями. Ученики были до безумства возбуждены. Только что закончился карнавал, и они расходились по домам. Расходились... Они кучами вываливались из дверей школы и продолжали кувыркаться в снегу. Одна такая куча прокатилась рядом со мной, на некоторое время распалась и застыла, отвлеченная моим фотоаппаратом. Затем фрагменты с еще большей яростью воссоединились и покатились в сторону. Тем временем из школы вываливалась новая куча... Каникулы!

Я был представлен учительнице русского языка и литературы, проработавшей в Чукотском районе сорок лет!

Алла Францевна закончила школу, затем Анадырское педучилище, Магаданский пединститут и вернулась в район. Вначале преподавала в поселке Пинакуль, ныне не существующем, находившемся напротив Лаврентия, на другой стороне залива. Школа была небольшой, учителей не хватало, и Алла Францевна вела уроки сразу для четырех классов. Ученики садились в четыре ряда ― с первого по четвертый класс, ― и для каждого ряда преподавался отдельный урок. Кто, кроме самих учителей, сможет ответить, какого напряжения ― умственного, душевного, физического ― стоили эти «сеансы» одновременной учебы на нескольких школьных досках? А ведь в той пинакульской школе Алла Францевна была еще заведующей, завхозом и уборщицей. И было это, кажется, совсем недавно ― в шестидесятых.

Теперь Алла Францевна отучила детей своих первых учеников и уже учит их внуков, но свои первые занятия, конечно, не забыла. Было немало такого, что приводило молодую учительницу в недоумение, заставало врасплох. Как-то она задала загадку из учебника: «Семь одежек ― и все без застежек». Чукотские дети хором ответили: «Семь камлеек!» Камлейка ― нечто вроде большой ситцевой рубахи без пуговиц, которую надевают поверх кухлянки. А капусту дети видели лишь морскую. Тогда Алла Францевна, подстраиваясь под их мировосприятие, диктует: «Жили-были три охотника. Однажды они ушли в тундру. Двое потерялись. Сколько охотников вернулось?» Один из учеников встает и говорит: «Не может быть, чтобы в нашей тундре охотник потерялся. Мой дедушка пойдет и найдет».

У чукотских детей особое восприятие действительности, отличное от нашего. К ним нужен особый подход. И учебники должны быть особенными.

По словам Аллы Францевны, на русского учителя коренные жители смотрят как на старшего брата, который должен учить, помогать, содержать, лечить. Просто обязан! К этому их приучали с интернатов. И если что-то случается ― они сразу бегут к учителю.

Алла Францевна живет одна. Кухонька, комнатка, паровое отопление, горячая вода. Отчего-то нет холодной... Почему одна да еще на краю света, не спросил. Главная беда в том, что не может выехать в отпуск. Все деньги уходят на еду. Цены в Лорине еще выше лаврентьевских: доставка килограмма груза из Москвы в Анадырь стоит пятьдесят рублей, из Анадыря в Лаврентия ― еще двадцать пять плюс разгрузка, добавим десять-пятнадцать за доставку в Лорино. Кто же повезет сюда книги? А уехать с Чукотки насовсем Алле Францевне не к кому. И все же лоринскую учительницу больше заботит то, что происходит не с нею, а вокруг.

«На медицину и образование денег жалеть нельзя. Погибнем! Сейчас нет средств посылать детей на учебу. А по конкурсу наши ученики в вузы не пройдут. Значит, у них нет перспективы. Ведь здесь работы нет. Что им делать? Остается пить. А лечение? Они же болеют и умирают, а лечить нечем. Сейчас может вновь начаться эпидемия туберкулеза. Столько лет боролись, вложили столько средств, столько труда, а туберкулез опять на пороге... Почему наше здравоохранение в таком загоне? На днях слышала, как один чукча пел под нос: "Я сегодня голодный и злой. А когда я пьяный ― я добрый". Впечатление жуткое... Безработица и безденежье угнетают. Хоть бы наладили производство корма для собак или кошек из остатков морского зверя. Ведь надо хоть чем-то занять людей...»

Еще Алла Францевна сказала, что, когда в школе какой-нибудь праздник, туда вместе с учениками приходят родители. Они становятся у стенки и молча смотрят на детей.

 

 

                                 РОМАН   АЛЕКСАНДРОВИЧ

 

Основу жителей Лорина составляют чукчи ― потомки охотников на морского зверя и сами тоже охотники. Но главный зверобой здесь ― русский. Он промысловый инженер и, кроме того, ведет кружок в школе: учит детей охотничьему промыслу. У Романа Александровича в подчинении пять бригад, по восемь человек в каждой. Охотятся на серого и гренландского китов, на моржей и на лахтака.

Роману тридцать лет, он крепкий и здоровый, но, если встретишь его в Москве или в Санкт-Петербурге, ни за что не определишь, что он занимается рискованным делом в Беринговом море. Роман ― из Красноярска, служил в армии на Чукотке, женился на чукчанке и остался здесь жить. Вскоре у них родился сын. В 1995 году у жены случился инсульт, и она умерла. Роман один воспитывал сына. Потом женился во второй раз, и вновь на чукчанке. Сейчас сын учится в школе и посещает занятия кружка, которым руководит отец.

Когда я спросил, чем отличается чукчанка от русской, Роман смутился и ответил, что людей по национальности не делит. Потом все же отличия нашел. По его словам, чукчи мыслят иначе. Роман считает себя неплохим шахматистом, но чукчам нередко проигрывает: у них особый, нестандартный склад ума. Что до женщин, то их отличает преданность, исключительное трудолюбие и заботливость. Он также считает их очень ревнивыми.

В обязанности инженера входит организация промысла. Моржа, тем более кита ― запросто не убьешь. Существуют рыбная инспекция, пограничные войска, администрация. Нужно все согласовать, получить разрешение и еще многое другое сделать, прежде чем выйдешь в море. Бумажная волокита еще та! Надо также технически обеспечить промысел, например, заказать трактор для перевозки лодок. Если Роман остается на берегу, то следит за охотой с крутого обрыва и корректирует охотников по радиосвязи.

Я высказался за то, что китов убивать жалко. Роман тут же парировал: «А людей не жалко?»

Он с раздражением сказал, что, прежде чем запрещать китовый промысел, надо запретить живущих здесь людей. Употребление мяса и без того ограничено десятью-пятнадцатью килограммами в месяц на человека. На окраине Лорина есть лéдник (с ударением на первом слоге) ― нечто вроде мясного склада, который охраняют специальные работники, и они же продают мясо жителям поселка. Не только китовое, но и моржовое, и лахтачье, и нерпичье. Там же заготовлено национальное блюдо кынгыт, но едва ли материковый житель станет его есть. А вот китовое мясо вполне приемлемо. Из него получаются отличные пельмени и котлеты. Роман поясняет, что мясо кита по вкусу довольно разное. Все зависит от времени и способа добычи. Китовое мясо запрещено вывозить за пределы Чукотки, также торговать им можно только внутри округа. Есть международная китобойная комиссия, которая строго контролирует промысел. В то же время к Роману обращаются из других областей и даже из-за границы с просьбой продать китятину. Готовы приехать, загрузить и вывезти. Но нельзя. Не говоря уже о том, чтобы поставить дело на коммерческую основу и заработать хотя бы на лекарства детям и старикам или на новую китобойную технику.

Мне жалко китов, моржей, лахтаков. И коров жаль, и свиней, и овец. Но вот летом в Лорине не было сухого молока, и женщины, у которых дети на искусственном кормлении, вынуждены были кормить их водой. Медикаментов в поселке нет, а те, что попадают, стоят столько, что купить их никто не в состоянии.

 

...Тысячелетие ушло на то, чтобы доказать: самый жестокий зверь ― человек. Прошедший век смог убедить в том самых упертых скептиков. Ужасы, творимые гомо сапиенсом, заставили по-иному смотреть на кровожадных хищников, ядовитых пресмыкающихся и даже на ископаемых динозавров. Когда мы узнаем, что волк загрыз человека, невольно вырывается: «А чего он к зверям полез?» Я уж не говорю об умилительных образах лисичек, львят, волчат и прочих заек, которым люди якобы не дают жить. Ей-богу, мы зверя бережем больше, чем человека, руководствуясь формулой: «Людей-то мы завсегда сможем нарожать, а ты попробуй сделать кобылу». Защита животных на фоне безучастия к человеку иной раз выглядит патологией. А здесь, в тундре, всё на своих местах. Волк ― не братец, а злой и вероломный враг, безжалостное и бесчувственное чудовище, готовое перегрызть глотку всему живому. Всё шевелящееся и имеющее плоть для него лишь драгоценные калории. Сам же волк ― всего лишь шкура, которой можно укрыться от холода, а можно продать или обменять на что-нибудь полезное. Собачья упряжка ― не диковинный и экзотический способ прокатиться по заснеженной тундре, а единый, мобильный и злой организм, состоящий из сурового хозяина, не имеющего иных средств передвижения, и полуголодных псов, для которых всё, от медведя до случайно попавшегося на пути ребенка, лишь более-менее качественная пища.

Для морзверобоя защищаемый мировой общественностью кит ― это только огромный кусок мяса, ниспосланный свыше, чтобы дети, жена, мать не умерли от голода, не окоченели в заброшенной и забытой прибрежной деревне. Жить или не жить? ― вот вопрос, который решает китобой, садясь в старую, утлую лодку и вступая в смертельный поединок с морским гигантом...

Кроме мяса, лоринские охотники получают китовый жир. Часть его отправляют оленеводам, а часть гниет, и его выбрасывают. Роман просил, чтобы разрешили продавать хотя бы этот жир. Но и это запрещено.

Что касается кружка, который Роман ведет в школе, то и он не для забавы. Если подросток, живущий на побережье, не будет знать, как добыть морского зверя, он в будущем может пропасть. Поэтому ребята выходят в море вместе со старшими. Начиная с девятого класса большинство из них могут самостоятельно охотиться на любого зверя, исключая кита, к которому детей не подпускают.

Роман рассказывает о лоринских морзверобоях с неподдельным восхищением:

«Мои зверобои выходят в неспокойное море на таких лодочках, на которых не то что охотиться ― плавать страшно. А оружие? Первобытное! Бывает, кит переворачивает лодку, и охотники гибнут прямо на глазах родных и близких, которые наблюдают за охотой с обрыва. Да это и не охота, а настоящая борьба. Борется за жизнь кит ― это правда, но за жизнь борются и люди: за свою и своих семей. Труд тяжелый, опасный. И кто, кроме зверобоев, способен выйти на пятнадцатиметрового кита, вес которого двадцать пять или тридцать тонн? А ведь надо подплыть к нему, точно поразить гарпуном, затем бороться с ним, вытаскивать на берег... Надо быть героем! А зимняя охота на нерпу? Минус тридцать или даже сорок, да еще с ветром, а охотник сидит возле лунки и ждет, когда зверь вынырнет. И шесть часов может прождать, и семь, и восемь... Как только нерпа покажется, он должен выстрелить и попасть в нее. Затем надо сесть в байдарку из лахтачьей шкуры, подплыть к нерпе, вытащить её, добраться до кромки моря и после этого возвратиться в поселок, проехав на собачьей упряжке километров пятнадцать-двадцать, а то и больше. Люди здесь отчаянные и невероятно смелые».

 

Роман никуда с Чукотки уезжать не собирается. Он рад своей неспокойной жизни, когда каждый день не похож на предыдущий.

В конце встречи я решился попросить немного китятины, и Роман принес («на пробу») кусок, которым можно накормить целую роту. Мясо пахло травой и морским дном. Да, от него исходил запах глубины. Я передал эту китятину молодой эскимоске из Лаврентия, и она сделала котлеты.

 

 

                                             ДЕТСКИЙ   САД

 

На фоне окружающей нищеты лоринский детсад выглядит словно горячий источник посреди заснеженной тундры. Здание новое, внутри идеальная чистота, в комнатах светло и уютно, много игрушек, дети ухожены, ими занимаются. Уже при входе слышны звуки ярара. Пожилая эскимоска напевает. Дети в такт ярару танцуют.

 

«Как нерпочки делают? Нагнулись, нагнулись... Лежим на сопке, отдыхаем. Наелись, напились и лежим, греемся на солнышке... Ия-на, ия-на, ия-ия-ия-на... Коршун! Коршун летит! Смотрим кругом. Как коршун смотрит?.. Ия-на, ия-на, ия-ия-ия-на... А это кто идет? Кто рычит? Смотрите! Страшный волк идет. Быстро убежали, спрятались!.. Ия-на, ия-на, ия-ия-ия-на... Поймали уже кого-то? Ой! Ну-ка бегом в море! Плывем, плывем, плывем... Ия-на, ия-на, ия-ия-ия-на... Молодцы! Похлопаем нерпочкам. Теперь все встали. Ну-ка потанцуем. Набрали водички и умываемся. Умылись нерпочки. Молодцы! Теперь снова потанцуем... Ия-на, ия-на, ия-ия-ия-на... Сели в нарту и поехали! Поехали!..»

 

Среди детей выделялась трехлетняя девочка. Она танцевала и улыбалась с таким обаянием, что оторвать взгляд было невозможно. Я пытался ее сфотографировать, но, как только наводил объектив, «маленькая нерпочка» тотчас переставала танцевать и пряталась за спины других детей. Как ни старался, как ни уговаривал ― тщетно. Наконец, я расположился на полу, притворился неодушевленным предметом и только после этого смог ее сфотографировать.

В детском садике есть даже этноцентр ― нечто вроде краеведческого музея. На самом видном месте цитата из книги зна-менитого здесь Юрия Рытхэу:

«Человек измеряется не только в высоту и в ширину, но и в глубину, в свое прошлое. Это прошлое он должен помнить: свой язык, своих предков, песни, сказки, словом, все».

 


                                                                  И Н Т Е Р Н А Т

 

Он расположен в старом одноэтажном здании барачного типа. Все, что здесь есть, ветхое и убогое. Из кроватей, покрывал, подушек, наволочек, тумбочек, из всякой вещи, включая стены и потолки, выжато всё, но этим «добром» еще долго будут пользоваться, без конца подновляя, подкрашивая, подмазывая, подкручивая и подвинчивая. Мне показалось, что всё выжато и из воспитательниц, нянечек, уборщиц...

Вот разговор с воспитательницей ― Анной Николаевной Пытко.

― Откуда у вас украинская фамилия?

― Это чукотская фамилия. У меня мама чукчанка и папа чукча... По-украински было бы Пытько.

― Сколько здесь учеников и в чем наибольшая нужда?

― У нас проживают двадцать два ученика ― из многодетных и малообеспеченных семей. Есть еще «вспомогательный» класс, из умственно отсталых детей. Их двенадцать.

― Чем вы их кормите?

― Тем, что достанет директор. В основном макаронные изделия. Осенью едим китятину. Сейчас ― оленину. Как-то раз даже были котлеты.

― Кто одевает интернатовцев?

― Одеждой обеспечивает государство.

― Присылают или деньгами выдают?

― Уже много лет не присылали.

― Вы же говорите: «государство».

― Да, государство. Что накопилось в советское время, тем и обеспечивает.

― Когда в последний раз получали одежду?

― Давно. В девяностых годах...

― Когда привозили новые парты или стулья?

― Когда школу комплектовали. В восьмидесятых...

― Какая у вас зарплата, какой распорядок у воспитателей, как вы вообще занимаетесь с детьми?

― У меня получается где-то тысяча семьсот... Воспитательницы находятся в интернате с утра до девяти вечера. А ночью дети остаются с нянечкой... Нам их нечем занять. Нет игр, нет книг. Только телевизор, по которому показывают одну программу. Тетрадей нет, плохо с учебниками, про одежду говорили... Интернатских еще как-то кормим и одеваем, а вот своих... Сыну недавно купили ботинки за сто шестьдесят рублей. Он месяц проносил ― и они порвались. А дорогую обувь, рублей за четыреста, мы себе позволить не можем. Интернатские одеваются неплохо. У них есть и нерпичья обувь, и пальто, только вот с шапками плохо. Шапок нет совсем.

― В чем же они ходят по такому морозу?

― В домашних шапках.

― Что значит «в домашних»?

― Значит, кто в чём может, в том и ходит...

Я прошел по коридору, заглядывая во все комнаты. В полутемном туалете (на Чукотке беда с лампочками) увидел несколько мальчишек. Один из них сунул голову под кран с ледяной водой, намылил хозяйственным мылом, сполоснул и вытер худым «вафельным» полотенцем. Вся процедура заняла минуту-полторы.

В одной из комнат собралась часть воспитанников. Они сидели на грубо сбитых скамейках и смотрели телевизор. На стене висела простыня. Кто-то нарисовал на ней полярный поселок с большой церковью и вывел надпись: «С Рождеством!»

Увидев меня, дети отвлеклись от телевизора. Я достал диктофон и, обращаясь к одному из интернатовцев, спросил, станет ли он охотником. Все дружно рассмеялись. Оказалось, я обратился к девочке...

У другого спросил, забирают ли его на выходные домой. Дети вновь засмеялись, а мальчишка ответил, что у него нет дома...

У третьего поинтересовался, кем работают родители, но он сказал, что у него родителей нет...

Я убрал диктофон и молча глядел на детей. Они с любопытством и тоже молча смотрели на меня.

Когда я вышел в коридор, дети высыпали за мной. Им хотелось поговорить.

Я пробыл в их окружении пятнадцать минут и, если бы меня не торопили, оставался бы дольше: более внимательного и бережного отношения к себе ещё не встречал. Я даже почувствовал, что никогда и никому не был так нужен, как стоящим передо мной лоринским интернатовцам.... У самого маленького изуродовано лицо.

― Что с ним?

― Собака покусала. Слишком близко подошел к упряжке. У нас таких много.

Все рассмеялись, включая покусанного.

 


                                                      ДОРОГА   ИЗ   ЛОРИНА

 

В Лаврентия возвращались в полной темноте. Видимость была ограничена отрезком дороги, освещаемым фарами. Ночь затушевала дневные картины, и, если бы я их не видел, не поверил бы, что вокруг нескончаемые пространства. Быть может, поэтому я попросил водителя остановиться, заглушить мотор и выключить фары. Затем вышел из «уазика», но отойти от него дальше, чем на двадцать шагов, не решился...

 

Я ничего не увидел, потому что вокруг не оказалось ничего, что можно было бы видеть. И не слышал ничего, так как неоткуда и не из чего было взяться даже малейшему шороху. Где-то за моей спиной должны быть невидимые сейчас сопки. Огромный материк ― Евразия, начинаясь здесь, заканчивается на побережье Атлантики, а прямо передо мной должна быть кромка Берингова моря, и сразу за морем ― Тихий океан... Это значит, что земная твердь, обрываясь в километре от меня, проявится лишь у берегов Антарктиды! Такого владычества природы над собой я не ощущал никогда. Ни горы, ни океан, ни пустыня, приводившие меня в трепет и благоговение, не вызывали столь жуткого, поистине первобытного страха, который породил во мне этот холодный, безмолвный и равнодушный мрак. Вероятно, потому, что горы, пустыни и океаны ― составные части Земли, порождение ее в той же степени, что и мы, люди, из праха происшедшие и в прах возвращающиеся, и, если я сгину в волнах, замерзну во льдах, провалюсь в бездонную трещину или испепелит меня солнце ― прах мой все же останется на Земле и будет принадлежать ей, как принадлежал всегда. В этом смысле все земные стихии ― мои, а сам я ― их часть. Но, оказавшись в одиночестве посреди мерцающих звезд, я ощутил нечто к Земле не относящееся и считаться моим не могущее. Я бы радовался даже луне, но и её не было. Всё ― от горизонта до горизонта ― было усеяно мириадами звезд, и если существует небосклон (склонившееся небо), то именно теперь я находился посреди него. Холодные, далекие, чужие звезды были надо мной, вокруг и даже ниже меня. Они безмолвно мерцали, не отражая, но поглощая свет. Так же для кого-то мерцает Земля, с океанами, пустынями и горными вершинами, в масштабах Космоса попросту не существующими. Нет, ничто не идет в сравнение с тем страхом, в сочетании с удивлением и восторгом, порождаемым этим бесконечным мраком, где Земля ― лишь одна из пылинок, которую, едва упустив из виду, уже и не отыщешь. Не от соприкосновения ли с этим жутким отчуждением особая гордость космонавтов и ведомая только им тайна, позволяющая дорожить Землею иначе, чем дорожат все остальные?..

Простояв еще минуту, я забрался в крохотный, теплый, спасительный «уазик», внутри которого обменивались веселыми историями милые и добрые люди. Я словно возвратился к землянам, вернулся к своим. Уверяю, что только одна эта возможность оказаться посреди звезд стоит того, чтобы побывать на зимней дороге на краю Земли.

 

                                                             *     *     *

 

В этот же день в тундре сгорели заживо шесть лоринских оленеводов. В ста километрах от села, на перевале Эренвеем. О беде узнали спустя сутки. Все это время стадо оленей оставалось без присмотра, и пока никто не знает, что с ними.

Вот так! Сгорели! А казалось бы, в декабре в тундре проще замерзнуть.

 

___________________________________

 


ПЕРЕДВИЖЕНИЕ МОРЖЕЙ НА ЛЕЖБИЩЕ
И В ПРИБРЕЖНЫХ ВОДАХ

 

«...Более подвижными и беспокойными на лежбище являются, безусловно, молодые звери. Это хорошо бывает заметно при неожиданном испуге. В этом случае молодые, толкаясь, с шумом, хрюканьем и резкими криками лавиной устремляются к воде, а старые звери медленно поворачиваются в сторону опасности, кряхтят, негромко лают и всем своим видом показывают нежелание уходить с "обжитого" места. Такое спокойное поведение старших успкоительно действует и на молодежь, которая вскоре приостанавливает свое движение и начинает возвращаться обратно...

Старые звери ведут себя более спокойно, где бы они ни находились. В частности, в воде у самой залежки приходилось наблюдать по нескольку часов подряд громадных почти белых моржей, покрытых бугристой кожей. Возможно, что меньшее число таких старых животных в центральных частях залежки объясняется тем, что они выбирают места, где бы их не толкали и не теребили соседи.

Залежка находится в постоянном движении. Это относится не только к передвижениям зверей по суше и в воде, но и к поведению лежащих зверей, которые почти непрерывно ворочаются, переваливаются с бока на бок, наваливаются на соседа или, наоборот, стараются из-под соседа вылезти. Нередки случаи, когда моржи лежат друг на друге буквально в два "этажа". Неоднократно наблюдался и третий "этаж" зверей, но он бывал обычно недолговременным, и верхние звери, пробившись сквозь массу тел, спускались ниже».


«Краеведческие записки».
Выпуск IV, Магадан, 1962, С.162-163

 

 

Из книги Валентины Вэкэт
           «Кагъегыргын». М., 1997 г.:

 

«...Когда море крепко замерзло и встал припай, выдержавший силу первого южака, начинается обучение будущих охотников. Дед или отец учит малыша, как ставить сетку на нерпу на припае. Малыш в восторге: он встал на охотничью тропу и во всем подражает взрослым. Увидит дед, что идет взрослый сын с охоты со связкой нерп, берет с собой внука и идет навстречу. Отвязывает самую маленькую нерпу, надевает на внука лямки и велит тащить нерпу домой. Тяжело малышу. На ровном месте нерпа скользит легко, на неровностях застревает, цепляется за льдины. Но дед рядом. "О-о! Сильный, сильный ты!" ― подбадривает он внука и показывает, как лучше выбирать удобную тропу в торосах. А у яранги он, как и его отец, подтаскивает нерпу к дверям и ждет, когда из деревянного ковшика напоят нерпу-гостью, и по древней традиции выливает остатки воды в сторону моря. И только после этого заносят нерпу в тепло для разделки.

Голодные соседи и вдовые сразу узнают, что пришли с добычей, идут и тут же получают кусок жира и мяса. И часто бывает, что не успевает хозяйка обработать всю нерпу, как от нее остаются только голова, потроха и ласты. Ставит кастрюлю и варит остатки. Дети рады удаче отца и с нетерпением ждут свежатинки. Пока варится мясо, девочка разносит по куску мяса слабым и больным старушкам, которые постеснялись прийти сами. Когда девочка приносит подарок, то, чтобы посуда не продырявилась, ее взаимно тоже одаривают подарком: дают лакомые кусочки из оленьих кишок, кусочек белой мандарки в знак благодарности. Вся семья довольна и сыта, кажется, всех соседей одарили, никого не обидели...»

 

 

Оглавление

ПРЕДИСЛОВИЕ
Письмо первое. 4 ноября, Москва. (Замысел)
Письмо второе. 20 ноября, Москва. (Сборы)
ЧАСТЬ I: БИЛИБИНО
Письмо третье. 29 ноября. (Первые впечатления)
Письмо четвертое. 30 ноября. (Одежда и жилье на севере)
Письмо пятое. 1 декабря. (Золотодобытчики)
Письмо шестое. 2 декабря. (Встреча с чукчей. Цены. Охота)
Письмо седьмое. 3 декабря. (Вечер национальных культур)
Письмо восьмое. 4 декабря. (Главный врач)
Письмо девятое. 5 декабря. (Врач-художник)
Письмо десятое. 6 декабря. (Дети Севера)
Письмо одиннадцатое. 7 декабря. (Кепервеем)
Письмо двенадцатое. 8 декабря. (Родильное отделение)
Письмо тринадцатое. 9 декабря. (История одной любви)
Письмо четырнадцатое. 10 декабря. (Сочинения учащихся)
ЧАСТЬ II. АНАДЫРЬ
Письмо пятнадцатое. 11 декабря. (Первые впечатления)
Письмо шестнадцатое. 12 декабря. (Музей. Шедевры из кости)
Письмо семнадцатое. 13 декабря. (Тавайваам)
Письмо восемнадцатое. 14 декабря. (Литература)
Письмо девятнадцатое. 15 декабря. (Отец Сергий)
Письмо двадцатое. 16 декабря. (Графика на моржовом клыке)
Письмо двадцать первое. 17 декабря. (Чукотские красавицы)
Письмо двадцать второе. 18 декабря. (Окружной акушер)
Письмо двадцать третье. 19 декабря. (В Лаврентия!)
ЧАСТЬ III. ЛАВРЕНТИЯ
Письмо двадцать четвертое. 21 декабря. (Первые впечатления)
Письмо двадцать пятое. 22 декабря. (Библиотека и школа)
Письмо двадцать шестое. 23 декабря. (О родах и роженицах)
Письмо двадцать седьмое. 24 декабря. (Книга о Наукане)
Письмо двадцать восьмое. 25 декабря. (Две драмы)
Письмо двадцать девятое. 26 декабря. (Быт)
Письмо тридцатое. 27 декабря. (Лорино)
Письмо тридцать первое. 28 декабря. (В ожидании младенца)
Письмо тридцать второе. 29 декабря. (Заботы администрации)
Письмо тридцать третье. 30 декабря. (Язычники)
Письмо тридцать четвертое. 5 января. (Младенец-2000)
Письмо тридцать пятое. 30 января, Анадырь. (Возвращение)
Посолонь