Пришествие блюза. Том 4

Пришествие блюза. Том 4

 

Глава 7. Дип Эллум. Блюз  

– Миграция блюза – Гертруда «Ма» Рэйни –

– Блюз безвестной девушки – Встреча с блюзом –

 

И вновь вопрос: когда, где и каким образом Лемон Джефферсон впервые услышал блюз?    

Мы точно не ошибемся во времени, написав, что Лемон Джефферсон открыл для себя блюз вскоре после 1915-го и задолго до 1925 года, когда он был приглашен в чикагскую студию звукозаписи; но целое десятилетие ‒ слишком грубая погрешность, чтобы ею оперировать в нашем исследовании. Мы также не ошибемся, предположив, что Лемон услышал блюз, как только блюз появился в Дип Эллуме, следовательно, нам надо ответить на вопрос: когда именно блюзы появились в Далласе? И что это были за блюзы?

Вновь вспомним Мэнса Липскома, утверждавшего, что исполняемая им с юности песня «Out And Down» была  первым блюзом, появившимся в Техасе. «Это был блюз, ‒ уверял сонгстер из Навасоты. ‒ Но когда мы играли эту самую “Out an Down”, то мы не знали, что она считается блюзом… Мы вообще ничего не знали о “блюзе”, но при этом он у нас был...»[1] И вслед за этим привёдем ещё одно важное воспоминание Липскома, касающееся Лемона Джефферсона и исполнения им песни «Out And Down»:

«Я сел на междугородний поезд до Далласа и там услышал, как он (Лемон Джефферсон ‒ В.П.) её пел и играл. В 1917-ом – он стоит там, на улице, на железнодорожных путях, и играет эту песню. Ею он представлял настоящий блюз. Первый человек, понявший, из чего сделан блюз. Что ж, потом, вслед за этой песней, пришёл блюз. И был изобретён так называемый блюзовый стиль».[2]

Из сказанного следует, что Мэнс видел Лемона именно в Дип Эллуме, потому что фраза «там, на улице, на железнодорожных путях» означает не что иное, как то, что слепой сингер стоял у Central Track и пел песню «Out And Down»... Сказать точно, как исполнял он её в 1917 году, мы не можем, но у нас имеются сразу две версии лемоновской  «One Dime Blues», которые он записал в октябре 1927 года, и очевидно, что это и есть «Out And Down», трансформированная в блюз, особенно в вокальной части. Возможно, песня так звучала уже в 1917 году, когда Лемона впервые услышал Липском, и если так, то именно этот год можно считать временем утверждения блюза в Дип Эллуме, в Далласе и, возможно, во всем Техасе.

Знал ли Лемон, что те новые песни и новые мотивы, которые он стал исполнять с некоторых пор, именуются блюзом, или же он, как и Липском, имел о том смутное понятие ‒ не столь важно. Многие блюзовые музыканты, в том числе и великие, не знали такого слова до начала двадцатых и даже позже, подобно тому как новоорлеанские джазмены до поры до времени не знали слова jazz.

Илия Волд, автор вышедшей в 2004 году книги Escaping The Delta, задается вопросом: «Представляет ли Лемон Джефферсон изначальный корневой стиль, предшествовавший появлению певиц вроде "Ма" Рэйни и влиявший на них, или его блюзовый стиль был яркой и талантливой переработкой той музыкальной формы, которую Рэйни использовала одной из первых?»[3]

За ответом на этот важный вопрос, естественный для каждого, кто хочет понять природу блюза, обратимся к истории о том, как Гертруда «Ма» Рэйни впервые услышала блюз. Историю эту великая певица поведала в тридцатые годы Джону Весли Уорку-III.

 

«"Ма" Рэйни услышала его [блюз] в 1902 году в одном из небольших городков штата Миссури (Missouri), где она выступала с шатровым шоу. Рэйни рассказывает о незнакомой девушке из города, которая однажды утром подошла к шатру и начала петь о неком, покинувшем её, мужчине. Песня была настолько необычной, горькой и трогательной (strange and poignant), что буквально завораживала. "Ма" Рэйни заинтересовалась песней, разучила её от гостьи и уже вскоре пела её в своих шоу, выходя на бис. Необычная песня вызывала впечатляющую ответную реакцию аудитории и с тех пор заняла особое место в программе певицы. Много раз её спрашивали, к какому типу можно отнести эту песню, и однажды, в момент вдохновения, Рэйни ответила: It's the Blues! (Это блюз!)

Вот что "Ма" Рэйни рассказала мне, когда позволила взять у себя интервью в Douglass Hotel в Нэшвилле (Nashville, TN), где выступала её труппа. Она также сообщила, что случившийся пожар уничтожил газетные вырезки, где упоминалось, что она пела эти удивительные песни еще в 1905 году. Рэйни добавила, однако, что, после того как начала петь блюзы, хотя их тогда так не называли, она часто слышала похожие песни во время своих путешествий».[4]

 

Как видим, до поры до времени будущая великая блюзовая певица тоже не слышала слова блюз, причём даже тогда, когда уже его вовсю исполняла. Но что в её рассказе особенно примечательно, так это реакция на песню – самой Гертруды, коллег-артистов, а затем и публики, которые впервые услышали необычную горькую и трогательную песню. Реакция была ошеломляющей! И столь же отзывчивыми на новую песню были другие слушатели в больших и малых городах американского Юга, повсюду, где только выступала Рэйни со своим шоу в первые десятилетия нового века: в Миссури, Алабаме, Миссисипи, Джорджии, Флориде, Арканзасе, Луизиане, Теннесси... И мы, узнавшие блюз спустя много десятилетий, хорошо понимаем ту, куда более счастливую, публику: всё же они услышали блюз от самой Мадам Рэйни!..

Но особенно восприимчивыми оказывались местные музыканты, которые моментально подхватывали репертуар популярной заезжей певицы, переделывали услышанное на свой лад и исполняли его уже на собственный манер. Поскольку шатровые шоу обычно были однодневными, запомнить слова песен было трудно ‒ куда проще запоминался бесхитростный мотивчик. Оставалось присочинить к нему слова, о своём, наболевшем, ‒ и новая песня готова!.. Не тем же ли самым занимались и профессиональные музыканты вроде Вильяма Хэнди (William Christopher Handy, 1873‒1958), которые так же переделывали на свой профессиональный манер услышанные однажды горькие и трогательные песни, перекладывали их на ноты и затем присваивали авторство. В десятые и двадцатые годы этим активно занимались как чёрные, так и белые музыканты и композиторы: Джо Джордан (Joe Jordan, 1882‒1971), Юби Блэйк (Eubie Blake, 1883‒1983), Нобл Сиссл (Noble Sissle, 1889‒1975), Спенсер Вильямс (Spencer Williams, 1889‒1965), Клэренс Вильямс (Clarence Williams, 1893‒1965), Перри Брэдфорд (Perry Bradford, 1893‒1970), Джеймс Прайс Джонсон (James Price Johnson, 1894‒1955), Мэйсео Пинкард (Maceo Pinkard, 1897‒1962)… Хэрри Вон Тилзер (Harry Von Tilzer, 1872‒1946), Тед Снайдер (Ted Snyder, 1881‒1965), Густав Кан (Gustav Gerson Kahn, 1886‒1941), Ирвин Берлин (Irving Berlin, 1888‒1989), Рой Турк (Roy Kenneth Turk, 1892‒1934), Джек Йеллин (Jack Selig Yellen, 1892‒1991), Милтон Эйджер (Milton Ager, 1893‒1979), Уолтер Доналдсон (Walter Donaldson, 1893‒1947)... Поистине, каждый из них мог присоединиться к известному откровению нашего Михаила Ивановича Глинки (1804–1857) о том, что «сочиняет  музыку   народ,  а   мы, композиторы, только аранжируем её»...[5] Упомянутые композиторы сами играли «сочинённые» блюзы, снабжали ими артистов, в основном модных блюзвимен, которые затем распевали эти блюзы по всей стране, а с начала двадцатых еще и активно записывали их в студиях грамзаписи...

Так блюз, однажды вырвавшись из миссисипских сельских глубин и достигнув больших городов, прежде всего Нового Орлеана, вернулся затем в большие и малые города Юга в лице водевильных певиц и музыкантов из медицинских, цирковых и прочих странствующих шоу, а с начала двадцатых и в виде race records, которые многотысячными или даже  многомиллионными тиражами распространялись на Юге, да и на Севере... Исключение составляли разве что замкнутые сельские комьюнити Дельты: но не в том, что там не слушали race records, а в том, что блюз, однажды там зародившись, уже никогда оттуда не уходил. В джуках и плантационных фроликах (frolics) вокруг таких городов, как Дрю (Drew, MS), Рулвилл (Ruleville, MS), Кливленд (Cleveland, MS), Кларксдейл (Clarksdale, MS), ‒ слова песен не имели большого значения. Там больше ценился сам голос сингера и драйв, следовательно, мастерство гитариста, а лучше ‒ сразу двух: так было вернее раскачать тамошнюю публику, чтобы довести её до исступления, до экстаза, такого же, в какой эта страстная сельская публика впадала при исполнении песен санктифайд (sanctified) во время истовой воскресной литургии.[6] И кстати, авторитетный исследователь Дэвид Эванс вполне обоснованно отмечает, что миссисипские блюзмены порицали Лемона Джефферсона за то, что он «ломал ритм» и исполнял непригодную для танцев  музыку (accused him of "breaking time" and playing music that wasn't danceable), хотя его пластинки хорошо раскупались в Миссисипи, а сам слепой блюзмен был там очень известен и почитаем...[7] Но вернёмся к «Ма» Рэйни...

Справочник Шелдона Хэрриса сообщает, что где-то в 1917 году (circa 1917) Рэйни выступала в составе знаменитого менестрель-шоу Silas Green from New Orleans в далласском Ella B. Moore's Park Theater.[8] Хэррис не указывает, в каком месяце состоялись гастроли менестрель-шоу в Далласе и какие именно блюзы исполняла Рэйни, но точно известно, что в том же 1917 году «Ма» Рэйни вместе со своим Georgia Smart Sets выступала в городе Баден, штат Северная Каролина (Badin, NC), и молодой тромбонист Клайд Бернхардт (Clyde Bernhardt), побывавший на её шоу, оставил о нём подробные воспоминания и даже запомнил названия блюзов, которые исполняла «Ма»Рэйни: «A Good Man Is Hard To Find», «Memphis Blues», «Royal Garden Blues», а также другие, которые она никогда не записывала.[9] Частично воспоминания Клайда Бернхардта опубликованы в 12 номере журнала 78 Quarterly, и мы приведём из них выдержки. Уточним, что Клайду тогда было всего двенадцать лет, и возраст, конечно, наложил отпечаток на его рассказ.

 

«Все тогда только и говорили о её знаменитом золотом ожерелье. Никогда прежде я не видал такого: нанизанные на нитку, золотые стодолларовые монеты чередовались с пятидесятидолларовыми, несколькими двадцатипятидолларовыми и десятидолларовыми! Монетами меньшего достоинства были пятидолларовые. Это ожерелье словно было её торговой маркой…

...Я сидел в переднем ряду, в цветной секции, и наблюдал шоу. Шатёр был большим, квадратным, почти двести футов в длину. Там продавался попкорн и  жареный арахис в шелухе...

...После оркестровой увертюры поднялся занавес и явились восемь длинноногих девиц в коротких платьицах. Это не были самые красивые девушки, каких я видел в своей жизни. Вообще-то, они были просто страшными, хотя легкий макияж делал их сносными. Зато они действительно умели здорово танцевать в шеренге (dance up a streak). Затем выходили парни, что были на подпевках (the chorus boys), и танцевали в той же шеренге. Зрители просто обожали  этих тёртых девчонок и парней. Когда они закончили свой танец, на заднем плане возникли огромные декорации, изображающие хлопковое поле… Выступление "Ма" Рэйни завершало представление. Приготовляясь к своему выходу, великая леди начинала петь ещё из-за сцены, а когда поднимался занавес, она величественно являлась публике, сверкая золотыми зубами и дорогим золотым ожерельем… Когда она доходила до центра сцены и представала в янтарном свете прожекторов, публика буквально неистовствовала. "Ма" Рэйни являла собой всё то, чем должен был быть шоу-бизнес. Да она и была шоу-бизнесом!..  

...Её первой песней был "St.Louis Blues" в медленно тянущемся темпе. Потом, кажется, последовал "Yellow Dog Blues", с речитативным вступлением, повествовавшим об её ‘Изи Райдере’ (Easy Rider, т.е. любовник – В.П.) и о других личных проблемах. Заканчивала "Ма" Рэйни собственным "See See Rider Blues", а в финале переходила к громкому "Walkin’ The Dog", который также называли  "Get Over Sal, Don’t You Linger". Затем весь её хор выступал за нею, стоя в едином ряду, а она принималась танцевать, выстукивая каблучками. В словах её песни содержались инструкции к танцу, и когда она объявляла шаг, то все также вышагивали. И вскоре вся труппа была на сцене – жонглёры, наездники, сингеры, комедианты, – все плясали, словно обезумев, а "Ма" Рэйни кричала, притопывая! Она требовала: "Walk!" (Шагайте!), – но все тотчас замирали! После многих её команд она в конце концов приказывала: "Squat!" (На корточки!), – и вся труппа, включая и саму "Ма" Рэйни, давясь диким хохотом, бухалась на корточки…» [10]

 

Но если в 1917 году Рэйни пела блюзы в Северной Каролине, то наверняка пела их в том же году и в далласском Ella B. Moore's Park Theater. А ведь этот театр, управляемый чёрными антрепренерами Эллой Мур (Ella Moore) и её мужем Чинцем Муром (Chintz Moore), ‒ одно из мест в Дип Эллуме, где часто играли Хьюди Ледбеттер с Лемоном Джефферсоном! Конечно же, в 1917 году Лемон слышал «Ма» Рэйни и её бэнд, поскольку, я в этом уверен, ходил на каждое выступление певицы. Значит, слышал исполняемые ею блюзы! Возможно, какие-то из них, в какой-то форме, он слышал и прежде, но по-настоящему проникся ими только после того, как услышал Рэйни...

 

 

Мой милый пришёл домой сегодня

                        пьяный в стельку.

Папочка мой явился сегодня

                        пьяный в стельку.

Давно я заметила, как он сильно ко мне

                        переменился.

 

Он и раньше поздно возвращался, а теперь

                        не ночует вовсе.

Раньше поздно домой приходил, а теперь

                        и вовсе не ночует. (Я не шучу!)

Знаю хорошо, в моей конюшне уж бьёт копытом

                        другой ретивый конь.

 

Раз  не нравится тебе мой океан, не рыбачь

                        в моём море.

Не нравится мой океан нечего в море моём

                        рыбку ловить.

Держись подальше от моей долины,

                        оставь мою гору в покое.

 

Не было у меня любовника, один Господь знает

                        с какой поры.

Не занималась любовью я, один Господь знает

                        сколько.

Потому всё цацкаюсь с этими дурными,

                        легкомысленными типами.

 

Ты не станешь тосковать по солнышку,

                        пока дождь не польёт.

Солнца, его ведь не хочется, пока дождик

                        не прольётся.

О прежнем своём вспоминать начинаешь,

                        когда другой уже рядом. [11]

 

 Ну как тут не проникнуться! Тем более что Лемону, слепому от рождения, совсем не мешал весь тот цирковой антураж с многодолларовым ожерельем и девицами в коротеньких платьицах, который отвлекал от сути дела двенадцатилетнего тромбониста. Богатое воображение Блайнд Лемона Джефферсона было способно нарисовать картину куда более впечатляющую...

Казалось, ответ на вопрос автора книги Escaping The Delta ‒ «Представляет ли Лемон Джефферсон изначальный корневой стиль, предшествовавший появлению певиц вроде "Ма" Рэйни и влиявший на них, или его блюзовый стиль был яркой и талантливой переработкой той музыкальной формы, которую Рэйни использовала одной из первых?» ‒ очевиден: Блайнд Лемон Джефферсон, как никто до него, талантливо и ярко перерабатывал ту музыкальную форму, которую уже десятилетие с успехом популяризировала по всему Югу «Ма» Рэйни.

Но эта очевидность ‒ мнимая. Ответ (если он вообще возможен!) безмерно усложняется присутствием в нашей истории той самой безымянной девушки, которая однажды подошла к шатру заезжего шоу и спела о своей несчастной любви.

Кто она? Откуда? От кого услышала ту жалостливую песню, так цепко схватившую за душу «Ма» Рэйни? Ведь в свете того огромного влияния, которое оказала Рэйни на других музыкантов, в том числе на Бесси Смит, Лемона Джефферсона, на сотни, если не тысячи других сингеров и сингерш по всему Югу, включая и молодых тогда джазменов, аккомпанировавших ей во время выступлений или на сессиях звукозаписи, – в свете того огромного влияния, которое оказали (и продолжают оказывать!) парамаунтские записи «Ма» Рэйни на последующие поколения музыкантов во всей Америке, во всем мире, ‒ как не задуматься и о роли этой безымянной отчаянной девушки?..

 

...Мы, наверное, уже никогда не узнаем её имени и не ответим в точности ни на один из поставленных вопросов. Но мы можем предположить, что девушка эта родилась в самом конце восьмидесятых годов XIX века, что, скорее всего, она дочь очень бедных родителей, вчерашних рабов, затем освобождённых, но, как и прежде, с утра до ночи вкалывавших за гроши на одной из хлопковых плантаций в миссисипской Дельте. А может, родители девушки умерли или погибли, и она, а также её братья и сёстры вовсе остались сиротами и, чтобы прокормиться, разошлись кто куда: одного приютили родственники, другого – церковная община, а кто-то, возможно, остался на улице... Очевидно, что к тринадцати-четырнадцати годам у этой безвестной девушки не осталось никакой надежды хоть на какое-то сносное существование. Единственное, что у неё было, ‒ это красивое тело и тихие медленные и очень жалостливые песни, которые ей пела мать! Это были колыбельные песни её детства. И она видела много раз, как эти песни, самые дорогие для неё, овладевали сердцами и душами всех тех, кто хотя бы раз их услышал. Это были совсем другие песни, чем те, что пели по воскресеньям в церкви. Они никого ничему не учили, никуда не звали, ни от чего не отговаривали и никого ни в чем не упрекали, ‒ они лишь утешали и были обращены только к тебе самому, к твоему сердцу... И с этими песнями наша безымянная девушка отправилась в заветный Новый Орлеан ‒ огромный и богатый город, о котором в их селении ходили легенды и куда, как она помнит, бежали с окрестных плантаций десятки самых крепких мужчин и самых красивых женщин... И она рискнула и вскоре  оказалась в Новом Орлеане, где через какое-то время пополнила ряды тысяч и тысяч индивидуалок, промышлявших чуть в стороне от Французского квартала и составлявших конкуренцию самым знаменитым салунам...

Джелли Ролл Мортон (Jelly Roll Morton, 1885‒1941), один из создателей джаза, рассказывал:

«В 1902 году, когда мне было около семнадцати, мне довелось попасть в один из районов, где начиналось зарождение джаза. Новоорлеанский округ Тендерлойн (Tenderloin) считался вторым по величине после Франции (Французский квартал – В.П.), а значит, был вторым в мире, его кварталы простирались к северу от Кэнел-стрит (Canal Street)… Этот Тендерлойн, скажу я вам, представлял собой нечто такое, чего никто никогда не видел ни до ни после. Двери салунов были распахнуты все время (the doors were taken off the saloons there from one year to the next), сотни мужиков прохаживались по улицам день и ночь, а потаскушки в детских платьицах стояли в дверных проёмах своих комнат, распевая блюзы»...[12]

 

...И среди этих девочек в детских платьицах, которых отметил один из великих пионеров джаза, была и наша безымянная героиня. Её красота и необыкновенный голос в соединении с невероятно чувственными песнями пленили не одного постояльца новоорлеанских отелей и не одного отважного моряка, сошедшего поразвлечься на луизианский берег, причем пленяла она не только черных или креолов. И потому её настойчиво зазывали в лучшие салуны Сторивилла, включая и салун знаменитой Лулу Уайт (Lulu White), которой рассказали о необычном голосе девушки из Тендерлойна. Но та всякий раз отказывалась, потому что совсем другим видела свое будущее... В том же 1902 году нашу девушку увез в Сент-Луис сошедший от неё с ума заезжий музыкант и циркач из сезонного шоу: он тоже промышлял в Новом Орлеане в поисках работы, но, не добившись успеха, решил вернуться в родной Миссури. И они уехали вместе... Ну а потом, как это часто бывает, страсть прошла. Девушка наша осталась одна, в чужом суровом городе. Что делать? На что жить?.. Прознав, что в небольшой городок неподалеку от Сент-Луиса прибыло шатровое шоу с Юга, она решила попытать счастья: вдруг её песни пригодятся и она получит работу? Так она оказалась у огромного циркового шатра. Было позднее утро, артисты готовились к очередному выступлению, и девушка, примостившись чуть в стороне, но так, чтобы её было слышно, спела одну из своих самых любимых песен... И эту песню, отложив все дела, артисты слушали, затаив дыхание, а больше всех была впечатлена самая молодая из них ‒ Гертруда Рэйни...

Но почему же эту девушку не взяли в труппу?

Да потому, что песня её показалась слишком странной, необычной, и антрепренер шоу не мог рисковать. А может, и вовсе не придал ей того значения, которое придала Рэйни. Будь она главной, та девушка непременно была бы принята в труппу, как впоследствии была принята двадцатилетняя Бесси Смит. Но в 1902 году Гертруде и самой-то едва исполнилось шестнадцать, она только-только начинала свою карьеру. Вероятно, Рэйни лишь заплатила девушке несколько долларов за песню, после чего они расстались...

Как дальше сложилась жизнь безвестной девушки?

О том мы не можем даже гадать. Хочется верить, что в будущем Судьба оказалась к ней более милосердной и благосклонной: ведь через неё Промысел претворил одну из самых грандиозных своих затей в только что наступившем ХХ веке ‒ подарил нам блюз. И если мы с благодарностью вспоминаем того нищего сингера, который на вокзале в Татвайлере (Tutwiler, MS) водил ножом по струнам гитары, распевая Goinwhere the Southern crossthe Dog,[13] то с неменьшим почтением мы должны помнить и молодую девушку, однажды спевшую у циркового шатра в Миссури горькую и трогательную песню...

В самом высоком, метафизическом, смысле и нищий сингер, вдохновивший Вильяма Хэнди, наречённого Father of the Blues, и безвестная девушка, открывшая блюз «Ма» Рэйни, которую называют Mother of the Blues, ‒ не просто счастливейшие из смертных ‒ они поистине блаженны, так как, оставаясь в тени, совершили великий подвѝг, то есть подвигли к новому искусству и новому мироощущению двух необычайно талантливых музыкантов, а уже те сдвинули целые пласты англо-американской музыки. И потому Там, в самой высокой и подлинной из иерархий, эти безымянные герои стоят несравненно выше и Чарли Пэттона, и Лемона Джефферсона, и «Ма» Рэйни, и Вильяма Хэнди, и Луи Армстронга, и того же Джелли Ролл Мортона, выше многих-многих других, самых великих, талантливых и неповторимых,– выше всех! И безвестными и безымянными они остаются тоже лишь для нас, смертных, но только не для Того, Кто послал их к нам в назначенный день и час...[14]

 

Теперь вернемся к Блайнд Лемону Джефферсону... Слушая его «One Dime Blues» (Блюз Десятицентовой монеты), записанный в октябре 1927 года, мы можем проследить за неотвратимой трансформацией слепого уличного сонгстера из Центрального Техаса в великого блюзового сингера Америки. Несомненно, «One Dime Blues» ‒ один из самых ранних блюзов, исполняемых Лемоном. К 1927 году его гитарный аккомпанемент уже отточен до автоматизма, и мы можем сравнить его с гитарой Мэнса Липскома в его «Out And Down», которую этот старый сонгстер, по его словам, разучил еще в тринадцатилетнем возрасте, пронеся через всю жизнь неизменной, так что мы можем слышать ту самую песню, которая была известна в Техасе еще в начале ХХ века. Мы уже обратили внимание на то, что в игре Липскома присутствуют явные элементы так называемого Пьемонского блюза: не случайно Мэнс проникся симпатией к Джону Хёрту, когда встретился с ним на Ньюпортском фолк-фестивале в 1965 году.[15] Эта же гитарная техника, даже еще более филигранная, есть и у Лемона, но... как только мы слышим протяжный вокал ‒ мы тотчас понимаем, что это уже не старый олд-тайм, а блюз, самый настоящий! Но особенно впечатляюще то, как Лемон Джефферсон исполняет последний куплет. Прислушайтесь к его аккомпанементу и к тому, как Лемон поёт этот куплет: не напомнит ли первая строка ‒ I bought that Morning News, Lord, ‒ Гертруду «Ма» Рэйни и её сногосшибательный по энергетической мощи  Jelly Bean Blues?

Фольклорист Мэк МакКормик (Mack McCormick), открывший Мэнса Липскома широкой публике в 1960 году и вместе с Крисом Стрэшвицем (Chris Strachwitz) записавший его для лейбла Arhoolie, написал комментарии к самому первому альбому Липскома Texas Sharecropper And Songster (Arhoolie F1001, 1960). В своих заметках МакКормик отметил, что исполняемая сонгстером «One Thin Dime» принадлежит к группе старых полевых блюзов (old field blues), известных как семейство All Out And Down: в этой форме её будто бы пел Ледбелли, а Лемон Джефферсон сделал эту вещь популярной, включив некоторые куплеты в свои песни. По мнению МакКормика, Липском исполнял «One Thin Dime» в лемоновском стиле (playing in Lemon's style), то есть старался петь эту песню точно так же, как когда-то её исполнял Лемон.[16]

Между тем «One Thin Dime», какой её пел Липском, на мой слух, не что иное, как старинная баллада «Riley and Spencer», которую испокон веков пели в Аппалачах, то есть в местах очень далеких от Техаса. В 1968 году в Галаксе (Galax, VA) «Riley and Spencer» записали для Biograph Records престарелый сингер, фиддлер и банджоист Вэйд Ворд (Benjamin Wade Ward, 1892‒1971) в паре со своим племянником гитаристом Филдсом Вордом (Fields Mac Ward, 1911‒1987).[17] Не надо быть специалистом, чтобы с первых же секунд звучания определить: вокальные интонации, музыкальная тема и гитарная техника старых музыкантов из Аппалачей точно такие же, как и у Мэнса Липскома. И напротив, в их исполнении, если исключить упоминание о пресловутом Джесси Джеймсе, нет ничего общего с Лемоном Джефферсоном. Тем не менее очевидна ‒ и этим-то и поразительна! ‒ связь белых музыкантов из глубин Аппалачей с сонгстером из Навасоты и уже их общая связь с Блайнд Лемоном Джефферсоном. Если же мы добавим сюда еще и блюзы «Ма» Рэйни, которые она принесла с собой в Техас, то перед нами в полный рост предстаёт та удивительная и невероятная соединительная работа, которую проделывал слепой уличный сонгстер из почти невидимого Коучмена... 

Да, прав был старик из Навасоты: он действительно видел в 1917 году Блайнд Лемона Джефферсона, стоящего у Central Track в Дип Эллуме и поющего «One Dime Blues», которую Мэнс совершенно обоснованно принял за свою любимую «Out And Down», и это был блюз!

 

 

Я совсем разбит, но и десятицентовой

            не заработал...

Совсем разваливаюсь, хотя и десяти центов

            не заработал...

Полностью разбит, но даже десяти центов

            не имею...

С каждым такое иногда случается...

 

Стоял я как-то на улице Ист-Кейро...

Однажды стоял я на улице Ист-Кейро...

Простоял на этой Ист-Кейро целый день...

И десять центов оказались всем моим

            заработком...

 

Дорогуша, не ругай свою дочку...

Ну не ругай свою дочурку, дорогуша...

Дорогуша, нет, не ругай свою дочь...

Она самая несговорчивая женщина
                       из всех, что могут мужику  повстречаться.

 

Хочешь что ли, чтобы друг твой был таким,
                      как отморозок Джесси Джеймс? ..

Не желаешь ли, чтобы друг твой был таким же

            негодяем, как Джесси Джеймс?..

Хочешь чтобы друг твой стал таким же, как тот

            мерзкий Джесси Джеймс? ..

Пожалуй,  достану себе парочку шестизарядников
                       да запрыгну в пассажирский поезд ...

 

Только и есть за душой что единственная

            десятицентовая ...

Лишь одна-единственная десятицентовая

            имеется за душой...

Только одна десятицентовая и

            осталась за душой...

А все ж пытаюсь за девицами приударить!

 

Купил себе «Утренние новости», Господи ...

Купил «Утренние новости», о Боже!..

«Утренние новости» себе купил!..

А потом еще и сигару  вдобавок...[18]

 


Примечания

[1] Alyn, I Say Me For A Parable: The Oral Autobiography Of Mance Lipscomb, Texas Bluesman, p.42.

 

[2] Там же, p.191. 

 

[3] Wald, Elijah. Escaping The Delta: Robert Johnson And The Invention Of The Blues. New York: Harper Collins, 2004, p.32.

 

[4] John W.Work, Jr. American Negro Songs And Spirituals: A Comprehensive Collection Of 230 Folk Songs, Religious And Secular. New York: Bonanza Books, 1940, pp.32-33.

 

[5] Говорят, будто на самом деле Михаил Иванович высказывался лаконичнее: «Музыку сочиняет народ, а мы – композиторы!» В нашем случае это подошло бы ещё больше.

 

[6]  Религиозное песнопение санктифайд возникло в конце XIX века внутри чёрных религиозных общин как защитная реакция на возврат к рабскому прошлому. После девяностых годов некоторые религиозные сообщества внутри замкнутых комьюнити на Юге отошли от ортодоксальных протестантских традиций и форм богослужения и от респектабельного стиля джубили (jubilee). Их воскресные службы стали более свободными, раскованными и музыкально более насыщенными. Литургия становилась своеобразным выплескиванием избыточных эмоций: гнева, отчаяния, радости, восторга. Подробнее об этом см. Писигин. Пришествие блюза. Т.1. С.54-58.

 

[7] Эванс пишет об этом в своей статье «Goin' Up The Country: Blues In Texas And The Deep South», вошедшей в сборник статей о блюзе ‒ Nothing But The Blues: The Music And The Musicians. Edited by Lawrence Cohn. New York: Abbeville Press, 1993, p.55.

 

[8] Sheldon Harris. Blues Who’s Who: A Biographical Dictionary Of Blues Singers. New York: A Da Capo Paperback, 1989, pp.427-428.

 

[9] Sandra R. Lieb. Mother Of The Blues: A Study Of Ma Rainey. The University of Massachusetts Press, 1981, pp.10 and 54.

 

[10] Jim Prohaska. «Ma Rainey And Her Jazz Hounds». 78 Quarterly #12, p.41.

 

[11] «Don’t Fish In My Sea» (Не рыбачь в моём море), by Gertrude «Ma» Rainey. Записана для Paramount в декабре 1926 г. в Чикаго, под аккомпанемент Джимми Блайта, пианиста из Луисвилла, Кентукки (Louisville, KY). 

 

My daddy come home this morning, drunk as he could be.

My daddy come home this morning, drunk as he could be.

I knowed by that, he's done got bad on me.

 

He used to stay out late, now he don't come home at all.

He used to stay out late, now he don't come home at all.

(No kidding, either.)

I know there's another mule been kicking in my stall.

 

If you don't like my ocean, don't fish in my sea.

Don't like my ocean, don't fish in my sea.

Stay out of my valley, let my mountain be.

 

I ain't had no loving since God knows when.

I ain't had no loving since God knows when.

That's the reason I'm through with these no good trifling men.

 

You'll never miss the sunshine till the rain begin to fall.

Never miss the sunshine till the rain begin to fall.

You'll never miss your ham till another mule be in your stall.

 

[12] Nat Shapiro and Nat Hentoff. Hear Me Talkin’ To Ya: The Story Of Jazz By The Men Who Made It. London: Peter Davies, 1957, p.19. Дословно: «The chippies in their little-girl dresses were standing in the crib doors singing the blues». 

 

[13] Мы имеем в виду судьбоносный эпизод из жизни Вильяма Хэнди, который он описал в своей книге. См.: W.C.Handy. Father Of The Blues. London: The Jazz Book Club, 1961, pp.73-74. 

 

[14] В уникальной книге по истории джаза (а значит, и по истории блюза) ‒ Hear Me Talkin' To Ya – приводится рассказ одного из пионеров джаза – пианиста и композитора Клэренса Вильямса: «Я был первым, кто использовал слово джаз в названии песни. В обеих песнях ‒ "Brown Skin, Who You For?" и "Mama's Baby Boy", в печатных их версиях,– в подзаголовке я использовал словосочетание "джазовая песня". Не могу уже точно припомнить, откуда взялось это слово, но я помню, как какая-то женщина произнесла его, когда мы играли. "О, приджазуй меня, детка!" (Oh, jazz me, baby!) ‒ сказала она». См.: Shapiro and Hentoff, p.62. 

Сколько написано толстых книг о вершителях истории, великих мира сего ‒ наполеонах, лениных, гитлерах, сталиных, черчиллях... Не меньше ‒ о столь же великих деятелях культуры и искусства... Между тем по-настоящему движут историю такие вот безвестные и невидимые ангелы, в определенный миг посланные с небес, чтобы самым счастливым из нас бросить коротенькое: Oh, jazz me, baby! 

 

[15] Липском вспоминал: «Я познакомился с ним в Ньюпорте в 1965 году. Все мне тогда твердили: “Ты должен услышать этого Джона Хёрта. Его звучание очень похоже на твое”. Он вышел на сцену сразу после меня. Так что я там всё еще оставался и, облокотившись на дерево, принялся слушать его. Играл он “Candy Man” – если вам интересно, это одна из его лучших песен, эта и ещё “Stagolee”, – и – уууух! – звучал он здорово!..  С того дня мы стали большими друзьями...» Цит. по: Cook, p.115. 

 

[16] Mack McCormick. Notes to Mance Lipscomb: Texas Sharecropper And Songster.  Arhoolie F1001, 12", LP, 1960. Трудно согласиться с тем, что Липском «пел эту песню так же, как исполнял её Лемон», поскольку Мэнс играл её задолго до того, как впервые услышал слепого сингера. 

 

[17] Баллада «Riley and Spencer» открывает лонгплей Fields & Wade Ward: Country Music (Biograph RC-6002A), вышедший в 1968 г.

 

[18] «One Dime Blues» (Блюз Десятицентовой монеты) by  Blind Lemon Jefferson. Записан в октябре 1927 г. 

 

I'm broke and ain't got a dime.

I'm broke and I ain't got a dime.

I'm broke, ain't got a dime.

Everybody gets his hard luck sometime.

 

I was standin' on East Cairo Street one day,

I was standing on East Cairo Street one day,

Standing on East Cairo Street one day,

One dime was all I had.

 

Mama, don't treat your daughter mean.

Mama, don't treat your daughter mean.

Mama, don't treat your daughter mean.

That's the meanest woman a man most ever seen.

 

You want your friend to be bad like Jesse James?

You want your friend to be bad like Jesse James?

You want your friend to be bad like Jesse James?

Get two six shooters, highway some passenger train.

 

One dime was all I had,

One dime was all I had,

One dime was all I had,

Tryin' to be a sportin' lad.

 

I bought that Morning News, Lord,

I bought that Morning News,

I bought that Morning News,

Then I bought a cigar too.