Пришествие блюза. Том 4

Пришествие блюза. Том 4

 

Глава 8. Поиск репертуара

– Внешность Лемона  – Отношения с женщинами –

– Роберта Рэнсом – Мэнс Липском – Ти-Боун Уолкер –

– Виктория Спиви – Странствия в поисках блюзов –

– Дельта и Чарли Пэттон –

 

С того самого времени, когда Лемон Джефферсон впервые услышал «Ма» Рэйни, началась трансформация его репертуара. Поскольку главным для него становился блюз, Лемон, во-первых, переделывал в блюзы те песни, которые уже знал и исполнял; во-вторых, приступил к поиску блюзов, следовательно, стал искать встреч с блюзовыми музыкантами; в-третьих, сам начал сочинять блюзы. Эти три задачи стали первоосновой его творческой жизни на ближайшие годы, и он их решил задолго до конца 1925 года, потому что, когда Блайнд Лемон переступил порог чикагской студии, его основной репертуар был не только сформирован, но и отточен. Решение трех упомянутых задач, конечно же, сказалось на жизни Лемона.

Каковой же она была в эти напряженные годы?

К счастью, до нас дошли отрывочные воспоминания о жизни Лемона, поэтому мы можем составить о ней хоть какое-то представление. Вот что сообщил Сэмми Прайс:

 

«В районе, соседствовавшем с Дип Эллумом, проживали чёрные, и эта комьюнити охватывала около пяти-шести кварталов вдоль Централ-авеню (Central Avenue) и простиралась приблизительно на два квартала по Элм-стрит. Дип Эллум был местом пересечения, откуда забирали работников на уборку хлопка в полях. Блайнд Лемон Джефферсон обычно стоял на этом перекрестке. Чёрные слушатели обступали его, причём чёрные и белые не перемешивались, как это происходило у их бизнесов на Элм-стрит. Там, на противоположной стороне этого же квартала, находились еврейские магазинчики, магазины одежды second hand, ломбарды. Вдоль Централ-авеню шли железнодорожные пути, и улица пестрела танцевальными залами (dance halls), салончиками по чистке обуви, пивнушками, там же были Fat Jack’s Theater и ночной клуб Tip Top.

Блайнд Лемон Джефферсон обычно выходил из Южного Далласа (South Dallas) часов в одиннадцать утра. Следуя по направлению к Дип Эллуму вдоль железнодорожного полотна, он подходил к месту пересечения Central Track  и  Элм-стрит  к часу-двум дня и играл и пел там приблизительно до десяти вечера».[1]

 

«Знаете, я не верю этим россказням о том, что кто-то водил Блайнд Лемона Джефферсона по улицам Далласа, ‒ приводят слова Прайса Нэт Шапиро (Nat Shapiro) и Нэт Хентофф (Nat Hentoff) в беспрецедентной по своему значению книге Hear Me Talkin’ To Ya. ‒ Мне кажется, он не нуждался ни в каком поводыре. Он имел сверхъестественные способности ориентироваться и ходил по всем этим далласским улицам, распевая блюзы. Коренастый, плотный, упитанный паренёк с большой чёрной шляпой на голове. Его знали все...»[2] И тут же, в качестве примера сверхъестественных способностей Блайнд Лемона, Прайс приводит следующее: «Одну вещь он прекрасно проделывал. У него дома всегда была бутылка c виски, и, поболтав её, он совершенно точно мог вам сказать, сколько в ней осталось. Если же в ней оставалось меньше, чем до его выхода из дома, то его жена рисковала быть побитой».[3]

Насчет угроз Лемона жене из-за глотка виски Сэмми Прайс, конечно, присочинил. Фольклор! Что ж тут поделаешь!.. В воспоминаниях более старшего техасского блюзового пианиста, харпера и сингера Алекса Мура (Alexander Herman "Alex" Moore, 1899‒1989) есть свидетельства совсем другого рода. Мур, начавший выступать в Далласе еще в 1915 году, вспоминал, что часто видел Лемона, игравшего вечерами на улицах Томас (Thomas Street) и Холл (Hall Street) на своём starvation box (сленговое выражение, обозначающее гитару). Они никогда не играли вместе, так как оба были соло-артистами, и Алекс Мур вообще не помнит, чтобы кто-нибудь играл вместе с Лемоном, которого он знал как очень приятного человека. Мур также рассказывал, что над Блайнд Лемоном частенько подшучивали в связи с тем, что каждый раз, когда тот заявлялся в Северный Даллас, у него с собой была курочка (he had a chicken).[4]

Упоминание этой самой курочки, которую всякий раз приносил с собой Лемон, говорит о многом. Это значит, что кто-то ему её покупал, готовил, затем заботливо упаковывал, укладывал в сумку через плечо... Значит, кто-то беспокоился о нём, переживал, чтобы слепой сингер не был голоден во время своих многочасовых выступлений у Central Track... Женщина! Жена, просто любимая... Кто же еще? И если бы Лемон действительно угрожал ей из-за глотка виски или другой подобной мелочи, едва ли она о нём так бы трогательно заботилась...

Хотя о Лемоне Джефферсоне пишут, что он был грузным ‒ Чартерс пишет, что он весил около 250 фунтов (это больше 113 килограммов)[5], да и на обеих фотографиях он выглядит полноватым, ‒ на самом деле внешние данные сингера не были столь впечатляющи, а на фоне нынешних его соотечественников они и вовсе скромны. Виктория Спиви, которая познакомилась с Лемоном еще до своей и его известности, так вспоминала о нём:

 

«Блайнд Лемон был средней комплекции, коричневокожий, одевался всегда очень опрятно. Он был осанист, а речь его была красивой, ясной и прямой. Когда я увидела его впервые, на нём не было очков. Один юноша, который был весьма внимателен к нему, выполнял роль поводыря при нём. Хотя считалось, что он совершенно слепой, я всё ещё полагаю, что он мог немного видеть. Если нет – то он, чёрт возьми, прекрасно ощущал пространство вокруг себя (старый волчара!.. всё улыбается!). Лемон никогда не позволял себе расстраиваться по поводу слепоты. Он всем давал понять, что он точно такой же человек, как любой другой. Одно из наиболее употребляемых им выражений – "Не играйте меня задёшево!" (Don't Play Me Cheap!). Люди его любили и уважали».[6]

 

Волф и Лорнелл, возможно по описаниям Виктории Спиви, Сэмми Прайса, Мэнса Липскома и кого-то еще, определили приблизительный вес и рост Лемона Джефферсона во времена его пребывания в Дип Эллуме: вес около 180 фунтов ‒ это около 82 килограммов; рост ‒ 5 футов 8 дюймов ‒ это 172 сантиметра. Вполне нормальные параметры для в меру упитанного мужчины в полном расцвете сил.[7] Возможно, Лемон сильно поправился во второй половине двадцатых, когда не испытывал нужды в деньгах, но в дни Дип Эллума он был вполне нормальным. Если к этому добавить редкий талант музыканта, обаяние, чувство юмора, душевность и широкую известность среди чёрного населения Центрального Техаса, то получится впечатляющая картина, которую отчасти описал Ледбелли, вспоминая клуб Big Four, в котором они с Лемоном частенько играли: «Женщины прибегали к нам! Господи, помилуй! Они обнимали и целовали нас, так что мы с трудом могли играть». (De womens would come runnin'! Lawd have mercy! They'd hug and kiss us so we could hardly play.)[8]

Хьюди, конечно, любил пофантазировать, но в данном случае он не привирал: мало кто пользовался такой любовью у женщин, как музыканты, тем более блюзовые. А уж великие сполна познали и великую любовь. И у нас нет сведений, что Лемон Джефферсон в своей, увы, недолгой жизни был обделён вниманием женщин. Да, он был слепым. Но девушки-то вокруг него были зрячими. Они-то Лемона видели! И главное ‒ слышали! По воспоминаниям жителей Вортема, он был всегда опрятным, носил хорошую одежду и обувь. Уже цитированный нами земляк музыканта ‒ Артур Картер вспоминал, что Лемон был шутником, никогда не выглядел подавленным или печальным, верил в лучшее в людях.[9] Что ещё больше ценят женщины? Разве что музыку ‒ так Лемон Джефферсон и был музыкантом! И вспомним, что еще в дни его юности по нему сходила с ума некая Мэтти Бэрри Дэнсер из Стритмена, оставившая ценные воспоминания о слепом сингере.[10] Словом, Блайнд Лемон вовсе не преувеличивал, когда пел: I got a girl for Monday, Tuesday, Wednesday, Thursday and Friday too... (Есть у меня девушка на понедельник, на вторник, среду, четверг, и на пятницу – тоже имеется…)[11]

 Из опросного листа переписи населения Фристоун-каунти, который был заполнен 9 или 10 января 1920 года по месту жительства Лемона, можно определить, что сингер, которому было уже 27 лет (в анкете написано 25), проживал во всё том же Коучмене, только не в доме матери, Клэсси Бэнкс, а у сводного брата Инсии, который, судя по всему, жил по соседству: то есть семья Джефферсонов-Бэнксов к 1920 году разделилась и жила в разных домах. Лемон, судя по документу, обитал в доме Инсии и его девятнадцатилетней жены Лулы (Lula B.). Кроме четы и Лемона, счётчик отметил ещё и двадцативосьмилетнюю (следовательно, родилась в 1892 году) тёмнокожую Мэри Смит (Mary Smith).

Кто она?

Кроме имени, фамилии, цвета кожи и возраста, анкета даёт сведения о том, что Мэри Смит, как и её родители, родом из Кентукки, что у неё публичная работа (general public) и что по профессии она ‒ hooker woman (проститутка). Лемон Джефферсон также приписан к general public и отмечен как музыкант (musician). Таким образом, можно утверждать, что Мэри Смит ‒ возлюбленная Лемона Джефферсона, а может, гражданская жена, коль скоро проживала в доме его сводного брата. Несомненно, Мэри и Лемон работали вместе в Дип Эллуме, вместе ездили туда, а в какие-то дни приезжали в Коучмен, который оставался для Лемона родным.[12] Если верить Чартерсу, то прожили они вместе недолго, потому что в 1922 или в 1923 году Лемон женился на девушке по имени Роберта, и у них спустя два или три года родился сын.[13] Словарь Шелдона Хэрриса подтверждает написанное Чартерсом и добавляет, что сына Лемона и Роберты звали Майлсом (Miles Jefferson). Отмечено также, что в будущем он стал музыкантом.[14] В книге Deep Ellum And Central Track уточняется фамилия жены Лемона ‒ Рэнсом (Roberta Ransom), но датой регистрации брака называется 1927 год, когда у Роберты умер сын от первого брака. Отмечается также, что она была на десять лет старше Лемона и они какое-то время проживали в Мексии, на западной стороне улицы Хопкинс (West Hopkins Street).[15] Противоречий здесь нет: Лемон и Роберта Рэнсом могли жить вместе и не расписываясь...

Мэнс Липском оставил живые и, быть может, самые важные воспоминания о Лемоне Джефферсоне, относящиеся ко времени его пребывания в Дип Эллуме:

 

«Они (полицейские ‒ В.П.) запрещали ему петь прямо в городе, потому что закон предписывал Лемону находиться вне города, так как он ‒ большой и громкий сонгстер. Вокруг него собиралась толпа, да так быстро и в таком количестве, что в городе создавались помехи для движения. Только на определенном расстоянии от города ему разрешалось играть и петь: только так он не беспокоил бы жителей. Некоторым это нравилось, а некоторые ведь это не любили. Так, они дали ему право играть в определенном районе Далласа. Место это называется "On the Track" (на рельсах). Он там обычно стоял в тени, под большим старым деревом, на пятачке (standpoint), рядом с железнодорожными путями: это и было место встречи с ним. Люди приходили с 9:30 утра до 6 вечера, а когда темнело, кто-нибудь провожал его домой. Не знаю, сколько денег он зарабатывал, но он на это жил. Он был крупным, упитанным парнем. С громким голосом! Он играл танцевальные песни и никогда не играл церковные. Был блюзменом. К грифу его гитары была прикреплена проволокой жестяная кружка, и когда ты давал ему что-то, то он благодарил. Но он никогда не брал пенни (одноцентовых монет ‒ В.П.). Ты мог кинуть пенни, но он распознавал их по звуку, доставал и выбрасывал. Что ж, не могу и припомнить, сколько раз я видел Блайнд Лемона...»[16]

 

Мы уже столько раз обращались к Мэнсу Липскому, что самое время рассказать об этом удивительном и необычном сингере, о котором до 1960 года ничего не слышал ни один из специалистов.

Мэнс родился 9 апреля 1895 года в Бразос-каунти (Brazos County), неподалеку от Навасоты,  Граймс-каунти (Grimes County). Он прожил долгую и трудную жизнь шеаркроппера, очень редко покидал  родные пределы и умер в январе 1976 года, оставив о себе память как о последнем техасском сонгстере ‒ фолк-музыканте, хранившем и исполнявшем песенный репертуар доблюзовой поры.

Мэнс был одним из одиннадцати детей бывшего раба из Алабамы Чарльза Липскома (Charles Lipscomb) и наполовину индианки Джени Прэтт (Janie Pratt). В своё время малолетнего Чарли отобрали у родителей, вывезли из Алабамы в Техас и продали владельцу плантации в долине реки Бразос (Brazos River). В юности Чарли обнаружил музыкальные способности, соорудив фиддл из коробки из-под сигар, и это определило его дальнейшую судьбу: он стал фиддлером и зарабатывал игрой на танцах, развлекая выходцев из Шотландии и Ирландии. Привлекал он к этому занятию и Мэнса, обучив его игре на гитаре, и иногда мальчик подыгрывал отцу. Когда Мэнсу исполнилось одиннадцать, отец, и до того пропадавший неделями, перестал возвращаться домой, так что на попечении матери остались все одиннадцать детей, которых надо было кормить и растить.

«Мне пришлось тогда заняться мужской работой: у матери было много детей, а отец, кажется, решил её оставить. Если бы я этого не сделал, моим братьям и сестрам пришлось бы голодать», ‒ вспоминал Мэнс Липском много лет спустя.[17] В восьмилетнем возрасте он собрал свои первые пятьдесят фунтов хлопка, а в одиннадцать уже стал главой семейства, работая в полях, управляя мулом при пахоте и обработке плантации. В шестнадцать Мэнс занялся шеаркроппингом на двадцати акрах земли, по его словам хорошей и плодородной... В наших книгах мы уже не раз объясняли, что значит так называемая система шеаркроппинга, но Мэнс Липском делает это куда лучше:

«Я начал работать под руководством главного менеджера одной из крупных плантаций. В те дни все они были крупными в округе, по пятьсот – шестьсот акров.[18] Что ж, ты туда приходил и работал за половину урожая (work on half-handers). Они выдавали продукты, мулов, корм для скота, инвентарь, плуги... Всё это выдавалось из плантационного магазина (commissary store). Потом уже, когда ты собрал урожай, то, если собрал, скажем, десять тюков хлопка (bales of cotton), ‒ они забирали себе пять и мне оставалось пять. А затем ещё надо было рассчитаться с плантационным магазином за всё, что тебе выдали раньше. Иногда к концу года у тебя практически ничего не оставалось. При этом они могли тебе сказать: "Что ж, ты мне не всё выплатил в этом году". И ты ничего не мог с этим поделать! Ты работал и продавал хлопок по их цене».[19]

Таковой была так называемая система шеаркроппинга, в которой трудились десятки тысяч чёрных (да и белых тоже) работников на Юге. Такими шеаркропперами были и родители Чарли Пэттона, и мать Джона Хёрта в миссисипском Авалоне, и так же, за половину урожая, трудились на чужой земле родители Лемона Джефферсона, проживавшие на ферме в Коучмене. Точно так же в продолжение сорока двух лет трудился и Мэнс Липском. По его словам, в самый удачный свой год он заработал семьсот долларов, а в просто «хороший» год обычно зарабатывал от ста пятидесяти до двухсот долларов!

 

Спросил у начальника:

                        «Сколько сейчас времени?»

Да, у босса своего поинтересовался:

                        «Сколько времени?»

Поглядел он на часы –– да и прочь

                        пошёл.

 

Должен я вкалывать, а начальник

                        платит так неохотно.

Вынужден вкалывать, как вол, а начальник

                        платить не хочет.

Иногда мне уже безразлично: работать или

                        ничего не делать вовсе.

 

«Я не против работать, начальник,

                        от рассвета до заката.

Что ж, я совсем не прочь, начальник,

                        трудиться от рассвета до заката,

Если будешь платить мне мои деньги

                        в день зарплаты…» [20]

 

Ещё в 1913 году Мэнс женился на Элноре Кемпс (Elnora Kemps, 1897–1978), с которой счастливо прожил до конца своих дней: Элнора пережила Мэнса на два года и покоится рядом с ним на кладбище в Навасоте.[21] «Вы не отыщите и десяти пар, которые бы прожили так долго вместе. Мы никогда не расставались», – говорил не без гордости Мэнс Липском, и в этих словах слышится невольный упрёк отцу, оставившему его мать и одиннадцать детей, включая самого Мэнса, на произвол судьбы...

Но всё же именно своему незадачливому отцу Мэнс обязан вовлечением в музыку. Ведь это Чарли научил его игре на гитаре, и от него же Мэнс узнал песни и баллады времён Гражданской войны, рилы, танцевальные мелодии, песни чёрных менестрелей... Мы уже знаем, что в дни молодости он бывал и в далласском Дип Эллуме, где слышал самых разных музыкантов, в том числе Блайнд Лемона Джефферсона, у которого многому научился, внимательно наблюдая за слепым сингером. Учился он блюзам и у Ричарда Дина (Richard Dean) и Хемпа Уолкера (Hamp Walker), музыкантов из странствующего водевильного шоу. С середины двадцатых Мэнс слушал ещё и пластинки таких исполнителей, как Биг Билл Брунзи (Big Bill Broonzy, 1893–1958), Бесси Смит, Мемфис Минни (Memphis Minnie, 1897–1973). По его словам, однажды его заметил Джимми Роджерс (Jimmie Rodgers, 1897‒1933), проезжавший через Навасоту со своим шоу, и вроде бы знаменитый белый блюзмен пригласил Мэнса ехать с ним в тур, но тот, занятый домашним хозяйством и обязанностями главы семьи, отказался. Да и со своей Элнорой он никогда не хотел расставаться. Это только в заимствованных песнях он позволял себе быть беспечным, как когда-то отец.

 

Поеду-ка в город да куплю себе верёвку,

Погоняю свою подружку, расшевелю немножко.

Детка моя, между нами всё кончено.

 

Крошка моя, что с тобой такое?

Ты не та, что прежде я знавал.

Милая моя, хорошая, всё у нас в прошлом.

 

Всё, что мне надо от красотки этой, ––

Чтоб, заработав пять долларов,

             два из них мне отдавала.

Между нами уж всё кончено…[22]

 

Мэнс Липском пережил Депрессию и видел, как банкротятся и продаются с молока крупные плантации... Только к 1943 году он обзавелся сельскохозяйственным инвентарём и упряжкой мулов, тем самым повысив свой профессиональный и социальный статус: «Мы тогда называли это third-and-fourths. Поскольку у меня был свой инвентарь, владелец земли получал каждый третий тюк хлопка и каждую четвертую повозку зерна». В 1954 году владелец земли, оценив трудовые и управленческие способности Липскома, поставил его управляющим фермой в двести акров и определил ему долю из общей прибыли. Казалось бы, Мэнсу впервые представилась возможность вздохнуть. Но уже вскоре землевладелец передумал и решил выплачивать своему управляющему фиксированную зарплату, на что гордый Мэнс не согласился: он привык работать только за взращенный урожай. Поэтому, собрав урожай 1956 года, он уволился и устроился на работу в одну из деревообрабатывающих компаний в Хьюстоне. Там, однако, он долго не проработал, потому что в сентябре 1957 года перевернулся грузовик с брёвнами, вследствие чего Мэнс получил серьезные травмы, приведшие к ухудшению зрения. С тех пор он перешёл на контрактную работу, получив подряд на подстрижку травы вдоль хайвеев. Сам Липском управлял трактором, и под его началом работали ещё два работника... Так бы и протекала в неустанных трудах и домашних заботах жизнь Мэнса Липскома, если бы не наступила эпоха, которую мы именуем Фолк-Возрождением.

Как мы уже отметили, в 1960 году сонгстера разыскали продюсер и издатель Крис Стрэшвиц и фольклорист Мэк МакКормик. Тогда же, ещё в старом домике Липскома под Навасотой, они записали множество его песен, которые издали на только что образованном лейбле Arhoolie. Альбом Мэнса Липскома Texas Sharecropper And Songster вышел под первым номером, положив начало блистательному каталогу Arhoolie Records. А вскоре Мэнса услышали и увидели тысячи молодых его поклонников в самых разных частях Америки. Он был одним из первых представителей старшего поколения чёрных фолк-музыкантов, к которым обратилось молодое поколение в начале шестидесятых. С тех пор и едва ли не до самой своей смерти, в январе 1976 года, Мэнс Липском выступал на различных фестивалях, концертах, теле- и радиошоу и много записывался. К счастью, бóльшая часть этого материала издана, и в этом огромная заслуга Криса Стрэшвица и Arhoolie Records, на котором последовательно были выпущены альбомы Липскома, ставшие фирменным знаком лейбла, классикой жанра и ценным документом эпохи...

Важно и то, что некоторые из выступлений Мэнса Липскома сохранились на видео, и мы можем видеть этого статного, гордого, всегда серьёзного и сосредоточенного и, главное, очень красивого музыканта, глаза которого повествуют о прошлом не меньше, чем его голос.[23] Таким он предстает во время концерта на Техасском телевидении в 1969 году, и это стоит посмотреть.[24] Разнообразная и досконально отточенная техника игры, разные стили ‒ рэгтаймы, вестапол (vestapol), блюзы, олд-таймы, баллады... И почти для каждого исполнения ‒ своя особенная настройка, которыми Мэнс владеет, кажется, в совершенстве...

 

 

Таким был великий сонгстер из Навасоты, оставивший после себя не только песни, но и очень важные для нас воспоминания, собранные в автобиографическую книгу I Say Me For A Parable, на которую мы ссылаемся в нашем рассказе о Блайнд Лемоне Джефферсоне.

Кстати, себя, в сравнении с Лемоном, Мэнс Липском оценивал более чем скромно:

 

«Нет, я никогда не докучал ему. Он был могучим, крепким парнем, а я был деревенщиной, понимаете ли. У него было такое разнообразие песен, да и люди считали его лучшим сонгстером в округе. Я знал свое место. Но я мог слышать, что он делает, и видеть, как он это делает. А он знал, что несколько гитаристов ошиваются вокруг да около. Хоть и не видел их, но понимал, что они перенимают всё то, что делает он. Я  не хотел бы о себе подобное рассказывать, что вот так стоял там и перенимал... Что ж, я знал, что ему это не совсем нравилось. Вот почему я держался на приличном расстоянии от него. Ему было всё равно, сколько не играющих на гитаре подходит к нему... Но те, кто именно стоял, слушал и пытался понять, что он делает и как надо играть, чтобы быть таким, как он, – знаете, они-то как раз ему не особо нравились. Я никогда ни о чём его не спрашивал. Лишь стоял себе тихонько да слушал. Ведь иногда какой-нибудь подвыпивший говорил: "Эй, Лемон! Я умею это играть. Я переиграю тебя в этой вещи". А он отвечал: "Ну давай, сыграй". И давал ему сыграть. А тот начинал, но не мог завершить как следует. А Лемон говорил: "Вот видишь, ты соврал!" Потом брал свою гитару со словами: "Посторонись, сынок. Я здесь зарабатываю на жизнь. И у меня совсем нет времени разговаривать с такими, как ты. Ты не умеешь играть мою песню"».[25]

 

Теперь обратимся к воспоминаниям ещё одного знаменитого техасца, более молодого и гораздо больше известного в блюзовом сообществе. Речь о гитаристе и сингере Аароне «Ти-Боун» Уолкере. Он также упоминает о жестяной кружке, куда слепой сингер собирал монеты за свои выступления:

«Блайнд Лемона я знал хорошо. И хотя я был тогда только ребёнком, я водил его повсюду. Его гитара была привязана ремнём к груди, а жестяная кружка ‒ к шее (he kept the guitar strapped on his chest, a tin cup on the neck), и на Централ-авеню люди останавливались, чтобы послушать его. И они звенели монетами, чтобы он мог слышать, как они падали».[26]

Воспоминания Аарона Уолкера о Лемоне Джефферсоне заслуживают особенного внимания потому, что будущий автор десятков популярных блюзов, включая всемирно известную «Call It Stormy Monday», был с детства вовлечён в среду музыкантов Дип Эллума. Его отец Ренс Уолкер (Rance Walker), мать Мовелия Джимерсон (Movelia Jimerson), а затем и отчим Марко Вашингтон (Marco Washington) ‒ все были музыкантами и хорошо знали Лемона Джефферсона. Так что юный Аарон действительно был близок с Лемоном, сопровождал его, при случае оказывал помощь и, как мог, впитывал музыку слепого сингера, его блюзы.

«Я часто был его поводырём, мы ходили вверх-вниз по Централ-авеню. Там было железнодорожное полотно и все такие места, вроде клубов, пивнушек, понимаете? Тогда бы вам виски ни за что не продали бы. Так что были пивнушки и тому подобное. И мы играли в этих заведениях...»[27]  «...А потом я вёл его обратно, вверх по холму, а мама готовила ужин. Она его угощала, после чего они сидели какое-то время в тишине. А позже, если они играли, мы с Марко их слушали или Марко играл басовую партию... Лемон пел песни, которые написал сам, ‒ о хороших и плохих временах. Главным образом о плохих, я думаю. И каждый понимал, о чём он поет...»[28]

 

Я уже на грани был и плакал,

             и собранным стоял мой чемодан…  

Я уже совсем отчаялся,

            собрал свой чемодан...

Ну разве не жутко видеть раздавленного человека,

              готового сейчас же лечь и помереть?..

 

И стоял я на углу, и голова моя

            раскалывалась на части…

Я стоял на углу, голова моя просто

            разламывалась на куски...

Но не мог я заработать

             даже на буханку хлеба!..     

 

Детка, времена тяжкие настали,

              такие трудные…

Детка, такие тяжкие времена   настали,

              такие невыносимые...

Не в состоянии заработать даже на хлеб, знаешь,  

              да и на табак тоже…

 

Моя девушка горничная, получает

            доллар в неделю…

Моя девушка горничная, зарабатывает в неделю

            всего лишь доллар...

А я так голоден в день её зарплаты,

             что едва ворочаю языком…

 

Подходите, люди, ко мне,

              расскажу вам настоящую правду…

Подойдите, люди, подойдите ко мне,

              расскажу вам такую правду!..

Такое невезение меня подкосило,

              и в шляпе моей крысы завелись… [29]

 

Голос сингера, звучание его гитары, слова песни... ‒ сразу становится ясно, что подобное может сочинить (и так спеть!) лишь тот, кто сам пребывает в нищете и тем самым кровно связан с собратьями по несчастью. В самом начале пребывания в Далласе Лемон подрабатывал ещё и борьбой, и щемящий душу аттракцион со слепым борцом (blind wrestler), к тому же поющим под гитару, привлекал к арене много страждущих. Но жестокая схватка за деньги ‒ это не детская забава с братьями или с соседскими ребятишками, и потому Блайнд Лемон вскоре от борьбы отказался, полностью сосредоточившись на исполнении песен.[30]

Чартерс пишет, что «в двадцатые годы в трущобах Северного Далласа царила насыщенная музыкальная атмосфера и Лемон Джефферсон учился буквально у каждого встречного. В его более поздних записях имеются полевые песни, церковные гимны, городские блюзы, водевильные песни, и все они почерпнуты, по мнению исследователя, во время ночного прослушивания других сингеров (all from the nights of listening to other singers). Он "снимал" песню музыканта и его гитарный стиль. Практически каждый стиль блюзовой гитары уже был понемногу представлен в записи. Техасцы пели высоким плачущим голосом с хватающим за душу звучанием гитары... Когда Лемон оставил улицы и заведения Далласа, его становление как блюзмена было завершено».[31]

Эти важные, но несколько витиеватые выводы, изложенные более полувека назад, рождают вопросы. Во-первых, что означает понятие «более поздние записи», если Блайнд Лемон записывался в продолжение всего-то четырех лет: с начала 1926-го по конец 1929-го? Это был единый период, в течение которого записывались в основном блюзы: они хорошо распродавались. А вот когда именно они были сочинены Лемоном ‒ не известно, и едва ли кто-нибудь сможет на этот вопрос ответить. Во-вторых, не совсем понятно, что подразумевается под «ночным прослушиванием других сингеров»: Лемон их слушал в клубах, баррелхаусах, танц-холлах, на пикниках и так далее – или на race records, которые с начала двадцатых продавались в Далласе? В-третьих, как мог «практически каждый стиль блюзовой гитары» быть «представлен в записи», если все самые значительные записи кантри-блюза сделаны уже после того, как появились первые пластинки самого Лемона? Собственно, во многом они и были инициированы Блайнд Лемоном Джефферсоном...

Мы задаем эти вопросы не с целью умалить значение труда весьма уважаемого автора, а только чтобы на них ответить. Ведь если до середины двадцатых Лемон не слушал по ночам race records с блюзами сельских сингеров (таких пластинок ещё попросту не было), значит, он с ними встречался непосредственно!  

Известно, что Лемон Джефферсон, ещё прежде чем был записан, много странствовал, в основном по железной дороге, которая вела на Юг штата, мимо его родных мест к Хьюстону и далее к побережью Мексиканского залива, в Галвестон (Galveston, TX), где в начале двадцатых он участвовал в различных шоу, в частности с совсем молодой тогда блюзвумен из Хьюстона Викторией Спиви...[32]

Эта необычайно одаренная и чувствительная блюзовая певица и пианистка родилась 15 октября 1906 года в многодетной семье. Её родители ‒ отец Грант Спиви (Grant Spivey) и мать Эдди Смит (Addie Smith) ‒ были детьми рабов и иммигрировали в Техас в поисках лучшей жизни. Сначала осели в Галвестоне, но затем переехали в Хьюстон, где и родилась бóльшая часть их восьмерых детей, включая Викторию... Мы пишем Спúви, а не Спайви, как иногда произносят фамилию певицы, потому что так называл её Лонни Джонсон (Alonzo “Lonnie” Johnson, 1889‒1970), представляя на концертах... Семья Виктории (или Вики, как её любовно называли) была музыкальной: отец и старшие братья создали семейный стринг-бэнд, мать исполняла классические и церковные песни, которые Вики очень любила и на которых росла, также пели и сёстры Виктории.[33] Как пишет в своей книге Black Pearls: Blues Queens Of The 1920s Дафни Хэррисон (Daphne Duval Harrison), Виктория росла под музыку стринг-бэндов, водевильных шоу и немого кино.[34] Между тем в  1913 году (или около того) её отец, работавший на железной дороге, погиб в результате несчастного случая, после чего мать воспитывала детей одна. Она хотела, чтобы Виктория стала музыкантом, но не имела возможностей обеспечить ей образование. Однако, способная от рождения, Вики выучилась играть «на слух»: она ходила в магазины, слушала пластинки, запоминала мелодии и затем разучивала их на пианино. Благодаря своей настойчивости, Вики уже в десять лет получила работу в Lincoln Theater в Далласе, убедив начальника, что сможет озвучивать немое кино. Но девочка не знала нот, и, когда это обнаружилось, её прогнали. После этого Виктория училась игре у хьюстонского пианиста Роберта Кэлвина (Robert Calvin), по прозвищу «Snake», и в 1918 году выступала вместе с Lazy Daddy's Fillmore Blues Band, одновременно подрабатывала в  составе другого шоу ‒ L.C. Tolen's Band ‒ в Далласе.[35] Чтобы заработать, они вместе с братом Вилли (Willie Spivey) играли в публичных домах и в прочих злачных заведениях... Кумирами Виктории в те дни были Гертруда «Ма» Рэйни, Мэми Смит (Mamie Smith, 1883–1946) и Айда Кокс (Ida Cox, 1896–1967), которых она слушала или в записи, или вживую. В начале двадцатых Вики пела блюзы в азартных домах и увеселительных заведениях Галвестона и Хьюстона. Её печально-стонущий голос, сырая искренняя игра на пианино и откровенная блюзовая лирика развились именно в этот период и позволили Виктории уже в середине двадцатых стать одной из наиболее блистательных блюзвимен...

 

 

В своей статье, опубликованной во времена Фолк-Возрождения и повышенного интереса как публики, так и нового поколения музыкантов к кантри-блюзу и его главным героям, Виктория Спиви вспоминает о незабываемых днях своей молодости:

 

«Многие фолк-сингеры сегодня  были бы счастливы сказать, что они "бок о бок" выступали с Блайнд Лемоном Джефферсоном. Что ж, не могу укорять их за это. Лично мне очень повезло. Ещё до записи своего "Black Snake Blues" я познакомилась с Лемоном однажды ночью в Галвестоне, Техас, где я работала блюзовой певицей и пианисткой. Он очень помогал мне, когда садился и начинал играть собственные блюзы, давая мне тем самым возможность перевести дух и пообщаться с  друзьями. Его блюзы были очень душевными (were so full of soul), и люди их  очень любили. Мы с Лемоном продолжали встречаться на домашних вечеринках (house parties), где предоставляли друг другу столь необходимую возможность передышки. Какое удовольствие! Всё проходило так здорово, что хозяйки (landladies) старались нанять нас обоих одновременно. Мы делали то, что умели делать, и любили это делать. Я просто восхищалась им как великим артистом, очень отважным. Мы играли также и на пикниках, по всему Техасу. Знаете, я написала "I Ain't Got No More Baby?"  –  песню, которая была знаком для него, чтобы он возвращался петь, а я бы пока немного отдохнула. Чем больше хозяйка зарабатывала, тем больше доставалось и нам, хотя мы никогда не работали в клубах (joints) меньше чем за десять долларов за ночь…  Плюс стопки этих Бо-долларов (Bo dollars, или серебряные доллары ‒ silver dollars), которые нам оставляли как чаевые на пианино, плюс к этому всё то, чем тебя угощала публика».[36]

 

Во время этих многочисленных ночных шоу, вечеринок и пикников, о которых с восторгом вспоминает Виктория Спиви, Блайнд Лемон встречался с другими музыкантами ‒ с участниками стринг- и джаз-бэндов, аккомпаниаторами блюзвимен или такими же, как он сам, уличными гитаристами и сингерами, и у каждого из них было чему научиться. Не говоря уже о том, что сам Лемон во время таких выступлений совершенствовался и пополнял репертуар.

Имеются сведения и о том, что Лемон Джефферсон путешествовал по другим городам американского Юга. Всё тот же Чартерс сообщает, что в середине двадцатых слепой блюзмен уезжал на сотни миль от Далласа и, кроме техасского побережья, побывал в Алабаме и даже в Мемфисе, где его вроде бы видели другие музыканты.[37]

Хобарт Смит (Hobart Smith, 1897‒1965), известный белый фолк-музыкант из Солтвилла, штат Вирджиния (Saltville, VA), вспоминал, что видел Лемона еще в начале Первой мировой войны:

«Да, где-то в то время Блайнд Лемон Джефферсон побывал здесь, он остановился в области приблизительно на месяц. Он жил вместе с другими цветными парнями, которые работали на железной дороге. А он просто пел и играл, развлекая рабочих в трудовом лагере. Думаю, что именно тогда я и начал играть на гитаре».[38]

Сведения о перемещениях Лемона важны, так как порождают важные вопросы, и первый среди них: был ли он в миссисипской Дельте, прежде чем сделал первую запись?  

Всякий настоящий талант не только творчески плодовит, но и чрезвычайно восприимчив. Великий талант (а мы причисляем Лемона Джефферсона к таковым!) восприимчив десятикратно, при этом всегда стремится постичь новое, непознанное, чтобы уже завтра превзойти свои вчерашние достижения, ‒ на этом пути он неостановим и движется вперёд, пока не потерпит Поражение...

Мы уже отметили три основные задачи, вставшие перед Блайнд Лемоном, после того как он открыл для себя блюз: переделывать в блюзы песни, которые он уже знал; сочинять блюзы самому; наконец, искать их у других... При решении первых двух задач ему не нужен был никто. Для того чтобы решить третью, требовался поиск, и, поскольку записей кантри-блюза ещё не было, Лемону надо было искать и слушать живых музыкантов. И этот поиск привел его однажды в миссисипскую Дельту, потому что, общаясь с десятками и сотнями музыкантов из разных концов Юга, Лемон не мог не знать и не чувствовать, откуда исходят самые новаторские блюзовые флюиды...

У нас имеются сведения о том, что Блайнд Лемон бывал в Миссисипи и конкретно в Дельте. Об этом вспоминают Ишмон Брэйси (Ishmon Bracey, 1901‒1970), Дэвид «Ханибой» Эдвардс (David "Honeyboy" Edwards, 1915‒2011), Хьюстон Стэкхаус (Houston Stackhouse, 1910‒1980), причём последний утверждал, что Лемон даже проживал какое-то время «к востоку от Кристал Спрингса (Crystal Springs, MS). Где-то под Прентиссом (Prentiss, MS) или Пинолой (Pinola, MS) или в каком-то другом местечке». И от Стэкхауса же нам известно, что Лемон Джефферсон встречался и играл с одним из гигантов миссисипского блюза ‒ Томми Джонсоном (Tommy Johnson, 1896‒1956).[39] Известно и о влиянии пластинок Лемона на блюзовых музыкантов Дельты, в частности на Хенри Стаки (Henry Stuckey, 1897‒1966) и на его молодого приятеля Скипа Джеймса (Nehemiah “Skip” James, 1902‒1969), который сочинил свой «Sick Bed Blues», переделав джефферсоновский «One Dime Blues», а я полагаю, что и свой необычный для Дельты вокал Неемия оттачивал под влиянием записей Лемона...[40] Все эти примечательные сведения о посещении слепым техасским сингером штата Миссисипи относятся к 1927‒1929 годам, и мы еще к ним вернёмся. Имеются ли сведения о посещении Лемоном Джефферсоном Дельты до своих первых парамаунтских записей?

Косвенные доказательства этого у нас есть. Во-первых, если Блайнд Лемон действительно побывал в Мемфисе и даже добрался до Алабамы, то вряд ли он мог миновать Дельту, да еще тогда, когда тот край переполнялся блюзом. Во-вторых, откуда у Лемона взялся «Black Horse Blues», записанный им в апреле 1926 года: ведь в нём как минимум два куплета почти в точности повторяют «Pony Blues» Чарли Пэттона? Откуда они появились у Лемона? Ведь пластинок Пэттона ещё не было и в помине. Значит, либо он слышал кого-то, кто исполнял пэттоновский блюз, либо слышал самого Чарли Пэттона.

В августе 1963 года, во время экспедиции в Дельту, Гэйл Дин Уордлоу и ещё один исследователь кантри-блюза – Бернард Клецко (Bernard Klatzko, 1926‒1999) разыскали в Кливленде сестру Чарли Пэттона – Виолу Кеннон (1897-?), у которой, среди прочего, спросили, где в основном играл блюзы её знаменитый брат. И сестра величайшего из блюзменов Дельты чётко ответила: «Чарли играл повсюду. Он ездил с медицинскими шоу и играл с Блайнд Лемоном». (Charley played all over. He traveled with medicine shows and played with Blind Lemon.)[41]

Виола Кеннон во всех своих воспоминаниях отличалась ясностью и точностью, так что едва ли она придумала встречу двух великих гитаристов и сингеров.

Вильям Барлоу в своей книге Looking Up At Down уже прямо пишет: «Джефферсон записал пару пэттоновских стандартов, включая его коронный "Pony Blues", который переименовал в "Black Horse Blues"». Там же Барлоу сообщает, что «Блайнд Лемон ездил на восток, вплоть до юго-западной Вирджинии, где помнят, как он собирал огромные толпы три ночи подряд, выступая перед местной чёрной комьюнити в здании школы».[42]

В Словаре Шелдона Хэрриса в статье об Ишмоне Брэйси отмечено, что в начале двадцатых этот блюзмен служил проводником и компаньоном Лемона Джефферсона во время работы последнего на улицах и пикниках в миссисипской Дельте (served as guide/travelling companion for Blind Lemon Jefferson working streets/picnics through Delta area of Mississippi into 20s).[43] И в этом же Словаре, в статье о самом Лемоне Джефферсоне, указано, что в начале двадцатых слепой блюзмен активно работал (один или с партнёрами) как странствующий сингер на улицах Луизианы, Миссисипи, Алабамы, Вирджинии (hoboed extensively working as itinerant singer [solo or with other] on streets through Louisiana, Mississippi, Alabama, Virginia, elsewhere into 20s).[44]

Известный продюсер, издатель и исследователь блюза Пит Велдинг пишет в примечаниях к двойному альбому Blind Lemon Jefferson:

«Лемон много путешествовал, что, вероятно, и объясняет разнообразие его музыки. Несколько блюзменов из Мемфиса, включая Роберта Уилкинса (Robert Wilkins, 1896‒1987), вспоминают, что слышали его там в двадцатые годы; также сообщается, что Джефферсон бывал в Алабаме, Джорджии, некоторых частях Восточного Побережья (Eastern Seaboard) и, что ещё более важно для его музыкального развития, в районе миссисипской Дельты. Воздействие музыки Дельты отражается довольно отчетливо в гитарной работе Лемона, особенно в его использовании меняющихся ритмов. (The impress of the music of the Delta is quite clear in Lemon's guitar work, particularly in his use of mixed-meter rhythms.)»[45]

Как видим, география странствий Лемона Джефферсона ещё до его появления в студии была довольно значительной. И если Ишмон Брэйси действительно сопровождал слепого сингера в его путешествиях по Миссисипи, то не приходится сомневаться в том, что ближайший друг Томми Джонсона водил Лемона по самым блюзовым местам Дельты и знакомил его с такими же, как сам, миссисипскими блюзменами... Вот откуда лемоновский «Black Horse Blues»!

 


Скажи, в который час поезда идут

                        через город этот?..
Узнать хочу, когда поезда проходят

                        через город…
Хочу смеяться и болтать с длинноволосой
                        дразнящей коричневокожей красоткой...

Один идет на юг, в восемь, а в девять тот,

                        что на север…
Один идет на юг, в восемь, а другой на север,

                        в девять.
У меня ровно часок, чтобы перекинуться

                        словечком с этой моей

                                   длинноволосой коричневокожей….

Пойди и приведи мне мою лошадку,

                        оседлай мою серую кобылку…
Пойди да приведи мне мою лошадку,

                        оседлай мою серую кобылку.
Отправляюсь я к своей милой, где-то в этом мире

                        она поживает.

Сам уж не помню, сколько раз плакал

                        в тишине…
Не помню, сколько раз в одиночестве

                        слезы лил.
Детка, я, как умею, стараюсь, но всё как-то

                        наперекосяк…[46]

 

К 1925 году музыкальное становление Блайнд Лемона Джефферсона ‒ великого техасского блюзмена, гитариста и сингера – было закончено. У него сформировался свой особенный, неповторимый гитарный стиль; его голос приобрёл все те драматические интонации, по которым мы его узнаём, едва заслышав; все главные лемоновские песни и блюзы, которыми будут восхищаться всё новые и новые поколения любителей и музыкантов, были написаны и отточены в бесчисленных выступлениях; он знал десятки или даже сотни традиционных песен и танцевальных мелодий доблюзовой поры, прекрасно их пел и играл; он был замечательным госпел-сингером, впитавшим с детства музыкальные таинства чёрной литургии в баптистской церкви... Словом, Блайнд Лемон был готов к тому, чтобы прославиться самому и прославить Техас. Для этого ему надо было лишь переступить порог студии звукозаписи... И пока он его не переступил, самое время порассуждать о той блюзовой традиции, которая, по словам Брюса Кука, «углублялась и развивалась» в Техасе в двух первых десятилетиях ХХ века.

 


Примечания

[1] Цит. по: Uzzel, p.22. Сам Юзел цитирует интервью Сэмми Прайса Алану Говенару в гарлемском ночном клубе в 1986 г.

 

[2] Shapiro and Hentoff, p.225.

 

[3] Shapiro and Hentoff, p.225. 

 

[4] Uzzel, p.27. Юзел успел взять интервью у Алекса Мура 23 июля 1988 года, ровно за полгода до смерти пианиста в январе 1989 г.

 

[5] Charters, Country Blues, p.60.

 

[6] Spivey, «Blind Lemon And I Had A Ball», p.9.

 

[7] Wolfe and Lornell, p.43. 

 

[8] Цит. по: Giles Oakley. The Devil’s Music: A History Of  The Blues. Second edition, updated. London: Da Capo Press, 1997, p.67.

 

[9] Uzzel, p.18. 

 

[10] Uzzel, p.15. Интервью с Дэнсер состоялось 9 сентября 1989 г. 

 

[11] Это строка из лемоновского «Chock House Blues». 

 

[12] 1920 US Census; Census Place: Kirvin, Freestone, Texas; Roll: T625_1805; Page: 3A; Enumeration District: 24; Image: 235. При расшифровке бланка переписи зачем-то указали, что заполнялся этот бланк в Кёрвине, из чего можно сделать вывод, будто Лемон там проживал. А ведь из оригинального листа переписи следует, что счётчик попросту ошибся и потому перечеркнул Kirvin Town в этом и в последующих опросных листах. Так что название места фигурирует лишь в графе №1 опросного листа, где четко указано: Streetman & Wortham Road. Ну а на дороге между Стритменом и Вортемом находился только один населённый пункт ‒ Коучмен. 

 

[13] Charters, The Country Blues, p.61.

 

[14] Harris, p.276.

 

[15] Govenar and Brakefield, p.63. В октябре 2012 г. мы со С.Брезицкой исследовали эту Западную Хопкинс-стрит и всю ту часть Мексии, где проживало и проживает сейчас чёрное население. Места, прямо скажу, унылые и пустынные, если не считать полицейского, который подъехал к нам и спросил, не заблудились ли мы и не нуждаемся ли в помощи...  

 

[16] Alyn, I Say Me For A Parable: The Oral Autobiography Of Mance Lipscomb, Texas Bluesman, pp.199-200.

 

[17] McCormick. Notes to Mance Lipscomb: Texas Sharecropper And Songster

 

[18] Один акр равен 4 046, 86 кв. метра; 500 акров – 2 023 430 кв. метрам. Это больше двухсот гектаров обрабатываемой земли!

 

[19] McCormick. Notes to M.Lipscomb: Texas Sharecropper And Songster.

 

[20] «Captain, Captain» (Начальник, начальник!..). Текст из книги Alyn, I Say Me For A Parable: The Oral Autobiography Of Mance Lipscomb, Texas Bluesman, p.259. Слова этой песни Липском разучил ещё ребёнком от заключенного. В 1912 г. он переложил слова на музыку. 


Askt my captain, “What time a day?”
Yes, I askt my captain, “Tell me what time a day?”
He lookt at his watch, an he jest walkt away.

Got ta work so hawd, an my captain pay so slow,
Hafta work so hawd, an my captain pay so slow.
Sometime I dont care whether I work or no.

“Wouldn mind workin, Captain, from sun ta sun.
Well, I wouldn mind workin, Captain, from sun ta sun,
If you pay me my money, Captain, when payday come…”

 

[21] На надмогильном памятнике Элноры почему-то указано, что она умерла в апреле 1976 г.

 

[22] «Sugar Babe» (Детка моя). Мэнс сообщил, что научился этой песне у Роберта Тима (Robert Tim) или у Сэма Коллинза (Sam Collins) в 1910 г. То есть до своей женитьбы. По словам Липскома, это вообще первая разученная им песня. Текст из книги Alyn, I Say Me For A Parable: The Oral Autobiography Of Mance Lipscomb, Texas Bluesman, p.188.

 

Goin ta town, gonna git me a rope,

Whup my baby til she buzzard lope.

Sugar Babe, its all over now.

 

Sugar Babe, whats a madda wit you?

You dont treat  me like you used ta do.

Sugar Babe, aw Sugar Babe, its all over now.

 

All I want my baby ta do,

Make five dollars an gimme two.

Its all over now…

 

[23]  В 2006 году мы со Светланой Брезицкой впервые побывали в Навасоте. С большим трудом нам удалось узнать, где именно покоится прах сонгстера и где находится дом, в котором он прожил последние годы. Никто из тех, к кому мы обращались, даже не знал, о ком идет речь. Ничего не могли сказать и в библиотеке, хотя автобиографическая книга Липскома находилась в фондах учреждения. Ничего не подсказали и в Администрации города (City Hall), куда сводится вся мало-мальски важная информация о городе. Наконец, после нескольких часов поисков, мы всё-таки нашли того, «кто всё знает», и уже он объяснил, как найти дом и могилу сонгстера... Помню, я высказал всем этим работникам претензии за то, что они не знают своего главного героя, из-за которого мы прибыли в их никчемный город, при этом предположил, что через двадцать лет в Навасоте будет сооружён памятник Липскому и будет открыт его музей... И что же?

Спустя всего шесть лет, осенью 2012 года, собирая материал о слепых техасских блюзменах, наш путь вновь лежал через Навасоту. Мы опять побывали на кладбище Rest Haven Cemetery, а затем по Blackshear Street направились на северную окраину Навасоты, к дому Липскома... Увы, этого дома уже не было! Он рухнул, причём совсем недавно. (На карте Google, в режиме просмотра улиц, дом Липскома всё еще можно наблюдать.) Лишь груда деревянных досок да какая-то домашняя утварь вроде кастрюль и сковородок валяется вокруг. И развалины эти поглощаются бурьяном... Некоторые соседи всё еще помнят Мэнса и Элнору. Они также говорят, что родственники не стали ничего строить и дом, который у них хотели выкупить, никак не решались продать, а когда решились ‒ он рухнул. А ведь Мэнс построил его на деньги, полученные в качестве компенсации за производственную травму... Местный активист и страстный почитатель Липскома – Расселл Кушман (Russell Cushman) собрал материалы о сонгстере и устроил экспозицию – прообраз будущего музея. Но главное ‒ в самом центре города недавно открыли памятник: Мэнс Липском сидит с гитарой на лавочке и поёт какую-то старинную песню... Не эту ли?

 

Если увидишь, как по дороге Чарли Джеймс идет…

Говорю тебе, пожалуйста, не рассказывай ему, куда я отправился.

 

Скоро поутру, совсем скоро, поутру,

Да, я уеду обратно в Хьюстон, рано утром.

 

Была как-то у меня гора денег…

А на следующий день не оставалось и десятицентовика.

 

Глядел я вдаль, по дороге, далеко-далеко,

И, сдаётся мне, заприметил бывшую свою… 

 

[24] Mance Lipscomb  In Concert. Recorded in Texas for KLRU-TV, 1969. Vestapol Productions, 2003. 

 

[25] Alyn, I Say Me For A Parable: The Oral Autobiography Of Mance Lipscomb, Texas Bluesman, pp.201-202.

 

[26] Helen Oakley Dance, p.11. 

 

[27] Jim O’Neal and Amy van Singel. The Voice Of The Blues: Classic Interviews From Living Blues Magazine. New York ‒ London: Routledge, 2002, p.139.

 

[28] Helen Oakley Dance, p.11.

 

[29] «Tin Cup Blues» (Блюз Жестяной кружки), by Blind Lemon Jefferson. Записан в марте 1929 г. Текст из сборника The Blues Line: Blues Lyrics From Leadbelly To Muddy Waters. Edited by Eric Sackheim, illustrated by Jonathan Shahn, New York: Thunder’s Mouth Press, 1969, p.79. 

 

      I was down and I cried,

                      my suitcase was down the line (2)

      Ain't it tough to see a man go to wreck and

                      almost fall and die?..


  I stood on the corner 

       and almost bust my head… (2)
  I couldn't earn enough money

       to buy me a loaf of bread.

 

Baby, times is so hard,

               I almost call it tough… (2)
          I can't earn money to buy no bread ,

              and you know I can't buy my snuff…

 

My gal's a house maid,

               and she earns a dollar a week… (2)

And I'm so hungry on payday,

               I can't hardly speak.

 

Now gather around me people,

                let me tell you a true fact… (2)
           That tough luck has sunk me,

               and the rats is getting in my hat…

 

[30] Uzzel, p.23.

 

[31] Charters, The Country Blues, p.61. Дословно: «He would pick up a man's songs and his guitar style. There was a little of almost every style of blues guitar on the records. The Texas men sang in a high, crying voice, with the biting tone of the guitar whining behind them... When Lemon left the streets and brothels of Dallas, his blues training was finished».  

 

[32] Harris, pp.274 and 481. 

 

[33] Сёстры Виктории – Элтон (Elton Island Spivey, 1900–1971) и Эдди (Addie "Sweet Peas" Spivey, 1910–1943) – также были блюзвимен, в своё время выступали на музыкальных площадках Техаса, а в двадцатых и тридцатых записывались на пластинки. См. Harris, p.480.

 

[34] Daphne Duval Harrison. Black Pearls: Blues Queens Of The 1920s. New Brunswick, New Jersey: Rutgers University Press, 2000, p.148.

 

[35] Len Kunstadt. Notes to Victoria Spivey. Recorded Legacy Of The Blues. Spivey Records LP-2001, 12", LP, 1970. 

 

[36] Spivey, «Blind Lemon And I Had A Ball», p.9.

 

[37] Charters, The Country Blues, pp.61-62. Приведем эту важную цитату: «Lemon traveled hundreds of miles in the middle 'twenties. Other singers remember seeing him as far east as Alabama, south along the Texas coast, even in Memphis»

 

[38] Цит. по кн.: Tony Russell. Blacks, Whites And Blues. London: Studio Vista, 1970, p.48. Расселл, в свою очередь, цитировал воспоминания Хобарта Смита «I Just Got The Music In My Head», опубликованные в журнале Sing Out! # 14:6, January 1965, pp.8-15.

 

[39] O’Neal and Singel, The Voice Of The Blues, p.77. 

 

[40] Главу о Неемие «Скип» Джеймсе см. в кн.: Писигин. Пришествие блюза. Т.2. С.123–267. См. также: Stephen Calt. I’d Rather Be The Devil: Skip James + The Blues. Chicago: Review Press, 2008.

 

[41] Цит. по: Charters, The Bluesmen, p.37.

 

[42] William Barlow. Looking Up At Down: The Emergence Of Blues Culture. Philadelphia: Temple University Press, 1989, p.67. 

 

[43] Harris, p.64.

 

[44] Там же, p.274.

 

[45] Pete Welding. Notes to Blind Lemon Jefferson, Milestone M-47022, 12", 2-LP, 1974.

 

[46] «Black Horse Blues» (Блюз Чёрной лошади), by Blind Lemon Jefferson. Записан в апреле 1926 г. Текст из сборника The Blues Line: Blues Lyrics From Leadbelly To Muddy Waters, p.90.

 

Tell me, what time do the trains come through your town?..

I wanna know, what time do the trains come through your town.

I wanna laugh and talk with a long-haired teasin' brown.

 

One goes south at eight and it's one goes north at nine.

One goes south at eight and one goes north at nine.

I got to have a good talk with that long-haired brown of mine.

 

Go and get my black horse and saddle up my gray mare.

Go get my black horse and saddle up my gray mare.

I'm going on to my good gal: she's in the world some where.

 

I can't count these times and I'm so unsatisfied.

I can't count these times and I'm so unsatisfied.

Sugar, the blues ain't on me, but things ain't going on right.