Выступление литературного критика В. Я. Курбатова на представлении книги В. Ф. Писигина «Две дороги». Февраль 2000 г.

Пушкинские Горы,
Центральная районная библиотека

 

Думаю, что если бы я представлял Валерия Фридриховича несколько лет назад, когда это был несколько другой человек... ― вон там одна из его книжек той поры стародавней, «Свободное предпринимательство» называется, потом была «Хроники безвременья», – так вот, если бы я говорил о прежнем Писигине, лет восемь-десять Валентин Курбатов. Пушкинские Горы, Центральная библиотека. Февраль 2000 назад, то я бы говорил о видном политическом деятеле, о специалисте по экономике, наверное, о правой руке Григория Алексеевича Явлинского, о члене Президентского, страшно сказать, совета при господине Ельцине... И очевидно, что та встреча была бы не здесь, а в куда более высоком учреждении, и представлял бы Писигина не я, а человек более высокий, осанистый и породистый… Но слава Богу, что всё-таки русская жизнь милосердна, и она иногда берёт за руку политиков, даже очень высокого класса, и говорит: «Хватит, господа! Давайте, вместо того чтобы строить эту самую державу (если вы только строите её на самом деле), проедьте по ней и поглядите: что это за земля, которую вам вверили или которую вы сами взяли в собственность»...

Вот это то самое, как мне кажется, что случилось с Валерием Фридриховичем после его книжки, которая называется «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург».

Я думаю, что и книжка-то эта начиналась, не смею спрашивать у автора, скорее всего, с той, почти политической, задачи: «Дай-ка, думал, поеду и погляжу, чего там Александр Николаевич Радищев наврал про это самое Отечество и что там сегодня с крестьянином и рабочим происходит, с тем народом, которым мы управляем из высоких кабинетов»...

Поехал-то с этой целью, а жизнь русская поворотилась к нему вся, и он увидел, чтó это такое. Увидел русского крестьянина, русского мужика, русского рабочего, увидел вопиющую бедность, увидел, может быть, и падение, с одной стороны, а с другой ― высочайшую нравственную чистоту и человеческую доблесть ― и воротился из путешествия своего ― другим человеком! И эта книжка его ― замечательна! И была первой, что я у него прочитал... Мы встретились с Валерием Фридриховичем, когда я ни слова о нём не знал, кроме вот этих «Хроник безвременья» да ещё «Свободного предпринимательства», и потому к этой его книжке подступал с опаской и тревогой, зная о политической репутации нашего автора. Думаю: «Что там сейчас будет!»...

И вдруг вижу, что книга написана с любовью, с бесконечной бережностью, словно самому ему она, Россия, открывалась с терпением и благодарностью, как открывается только любящим её детям. И наверное, самое дорогое... ― да, наверное, все книги его так написаны, вот вторая, «Эхо пушкинской строки», ― автоматически Пушкин делается, как бы... Он ожидает человека русского, где бы он ни бегал и чем бы ни занимался. И когда душа его созревает, Пушкин появляется в его биографии. И вот он пишет вторую книжку ― «Эхо пушкинской строки» ― дивной чистоты и нежности, она вся написана с любовью; такой же является и «Две дороги»... И начинаешь понимать, что это путешествие не только по России, что это путешествие внутри собственной души.

Пушкинские Горы, Центральная библиотека. Февраль 2000Я думаю, что, может быть, самое дорогое, что было у Валерия Фридриховича за все эти годы, это открытие самого себя. Когда он переезжал из города в город, из страны в страну, из мест российских в другие места, ― душа его как бы раскрывалась, и, слава Богу, он оставил эту свою политическую деятельность раз и навсегда. Именно потому и оставил, потому что открывшаяся душа ему подсказала, что не там совершается Настоящее, и не там живёт русский человек, не там строится его душа, и не там есть всё самое подлинное, что есть в русском сердце, в русском человеке, в русской живой традиции!

Я с благодарностью прочитал его книжку «Две дороги». У меня был свой интерес: я всего только один раз был за границей, и это была Франция, и она здесь описана, и мне надо было поглядеть ещё и эту сторону... И то, что ты вдруг чувствуешь, вот это внезапно открывающееся, давно тебе известное Михайловское и Пушкинские Горы… открываются опять-таки с той, другой, стороны, с которой мы не привыкли их видеть... Мы знаем пушкинский ученый мир, мы знаем пушкинский михайловский мир, пушкиногорский, но они загораживают простой, человеческий мир. Мы забываем своих здешних учителей, родителей, работников гостиниц, библиотек, стариков и старушек, торгующих не от избытка, а от чудовищной нищеты, которая побуждает заниматься этим без всякой радости... Вот это он смотрел и внезапно открыл нам своё новое Михайловское. Совсем вроде бы знакомое и вместе с тем по-человечески важное и драгоценное...

Я с благодарностью прочитал книжку и за всё проделанное Валерием Фридриховичем кланяюсь ему, за вот эти неожиданные качества, которые только в человеке, пришедшем, наверное, из политики, открываются. Он словно не знает, как пишутся книги. Он словно никогда в жизни не видел других книжек и не читал их вовеки. Он пишет их с той простодушной доверчивостью человека, впервые видящего мир, и пишет именно вот так любяще и терпеливо... Ведь если бы он знал, если бы прочитал до этого десять тысяч томов ― был бы так же труслив, как я и все остальные, кто пишет, оглядываясь на тысячи книжек и фонды, стоящие вокруг, заискивая перед каждой книжкой, до него написанной... Он не знает этого страха и именно поэтому побеждает. Именно поэтому его книги так сердечно открыты, так по-человечески просты и так бесконечно доверчивы...

...И ещё хочу сказать два слова о Валерии Фридриховиче, который притворяется, что он такой беспечный человек и пишет только то, что ему на душу взбредёт, с первым встречным разговаривает и говорит, что он тут как бы ни при чём, а просто свидетельствует о том, как живет русский человек.

Просто свидетельствовать в России русский художник не мог никогда. Он всегда погибал вместе со страдающим человеком: сначала плакал вместе с ним, потом смеялся и только потом уже свидетельствовал... Всю жизнь так было, и вовеки так будет... Я думаю, и вправду Валерий Фридрихович сначала хоть и притворяется беспечным художником, который ездит из края в край – легкий, беспечный, очаровательный, – но назавтра проснётся тем самым классическим русским художником, которым однажды просыпался Александр Сергеевич Пушкин, Лев Николаевич Толстой, Михаил Михайлович Пришвин... Тем самым, которым всегда и от века является русский литератор, и всякое его слово будет так же прекрасно, так же чисто, так же бережно любяще, но в нём появится ещё та, быть может, самая драгоценная могущественная нота, которая и есть свидетельство от века существующей милосердной русской мысли!

И тогда члены нашего уважаемого правительства, хотят они того или нет, раскроют эти его книжки, раскроют с чувством стыда и внутреннего смятения... Хотя бы на пенсию выйдя... Будем надеяться, что не совсем уж в неугодной стране мы живем, где книжки не читает никто и вовеки, и что все-таки эти господа не бросовые для Отечества, ведь из них вырастают такие, как Валерий Фридрихович. Из такого сорного подметного политического племени вырос человек такого дивного дара! Значит, там, Бог даст, есть и еще один-два-три-четыре... которые не погибли для человечества. Будем радоваться и благословлять судьбу за то, что русская жизнь в своем милосердии даже этих, заблудших и пропащих, людей спасает для слова и для красоты русской литературы... Спасибо...  (Кланяется. Аплодисменты.)