Охота за менталитетом

Михаил Петров*

 

Был в Торжке по приглашению местного литобъединения. Познакомился с молодыми и не очень молодыми поэтами и в который раз уверился, как расточительно талантлива и как плохо организована провинциальная Россия. Слушал стихи некоторых и вспоминал евангельскую притчу о семенах, которые упали на каменистую почву. Правда, в бочку меда попала ложка дегтя. Не предупредив, а, как говорят в народе, заодно, нас потащили сначала на презентацию книги московского писателя Валерия Писигина «Путешествие из Москвы в Петербург». Получилось очень провинциально: сам едва выкроил время на поездку, книги Писигина, конечно же, не читал и участвовать в её обсуждении был не готов, к тому же вместо обещанного часа встреча продолжалась два с половиной. В результате опоздали на автобус, добирались в Тверь на последней, полуночной, электричке, пьяной, заблеванной, ножевой. Но, как говорится, нет худа без добра: встреча с Писигиным и его книгой стоит того, чтобы о ней рассказать.

Автор начал с откровенной саморекламы. Доложил, что он – друг и соратник Григория Явлинского, ученик Гафнера (имеется в виду М.Я.Гефтер. – В.Писигин), приятель Юрия Корякина (имеется в виду Ю.Ф.Карякин. – В.Писигин) и бывший член Президентского совета, а его книга «Путешествие из Москвы в Санкт-Петербург» не менее оппозиционна к существующему режиму, чем книга Радищева к своему, но из-за отсутствия в России власти и наличия свободы слова книгу не заметили. Показалось даже, что автор сожалеет о тех суровых временах, когда за слово могли упрятать за решетку или в психушку. Да и читательницы поддерживали его в этом заблуждении, сравнивая с самим Радищевым. Дескать, не знали мы, что за этими красивыми глазками скрывается такая глубина, дескать, да вы, Валерий Фридрихович, бунтовщик хуже Пугачева, на что автор скромно и загадочно улыбался.

Если же говорить серьезно, то мировоззрение г-на Писигина покоится на так называемых общечеловеческих ценностях – политических, социальных и религиозных, до которых, как демократам известно, русский народ еще не дорос. Г-н Писигин поделился с читателями, что не так давно он считал российский народ совсем уж никудышным, политически и граждански незрелым, но сейчас мнение несколько изменил. (Не после ли того, как господину Явлинскому захотелось в президенты, а президентов, как известно, как раз этот плохой, граждански незрелый народ и выбирает.) Валерий Фридрихович даже покаялся перед новоторами, что в своей главной книге «Хроники безвременья», где он собрал всю чернуху перестроечных лет, он немножечко перегнул палку в изображении этого народа. Например, ему очень нравилась обложка этой книги с перечеркнутыми художником портретами героев книги. Теперь он думает иначе, ибо другого народа в России нет. Сегодня, пококетничал автор, он и свой бы собственный портрет попросил перенести с четвертой страницы обложки на первую, чтобы и его перечеркнули вместе со всеми, потому как и он часть этого народа, но, к сожалению, поезд ушел.

По-видимому, чувство вины перед народом и заставило г-на Писигина «проездиться по России», чтобы написать другую книгу, в которой бы он реабилитировался если не перед всем российским народом, то хотя бы перед той его частью, которая живет вдоль шоссейной дороги Москва–Санкт-Петербург. Истины ради скажем, что отчасти ему удалось это сделать. Некоторые очерки проникнуты вниманием и сочувствием к случайному человеку, около которого автору вздумалось остановиться. Но позиция эта, как мне кажется, сыграла с ним забавную шутку, то и дело убеждая автора, что Россия вовсе не сдурела, голосуя против так называемых демократов и неофитов веры в торжество общечеловеческих ценностей, а проявила, несмотря на отсутствие у ее подданных «гражданских начал», большую мудрость и интуицию. Потому что, читаем в книге Писигина, «развалить (Россию. – М.П.) развалили, а как дальше жить – никто не подсказал… они (реформаторы. – М.П.) друг друга грязью поливают и больше ничего не могут. Что при коммунистах было, что и сейчас…».

А вот как размышляет сам автор: «Все-таки интересно, о чем думают наши властные “реформаторы”, когда говорят о свободе и демократии? Подумал ли кто, прежде чем самонадеянно провозгласил толпе “Свободны!”?.. И вот раньше народ наш был в рабстве у коммунистов, теперь – в рабстве у свободы… Для коммунистов люди были “человеческим фактором”, для нынешнего начальства – людей, кажется, нет вовсе…»

Каково?!

Ещё одно прозрение вчерашнего реформатора и члена Президентского совета: «В нашей стране людям месяцами не выплачивают зарплату! Постоянно задерживают пенсии. Одновременно государство требует от людей быть к себе лояльными. Где такое еще есть? Где примеры из обозримой мировой истории? Где, в какой стране мира могли так оставить стариков, вынесших на своих плечах само наше существование? Где и какое еще государство, послав на неправедную войну своих молодых, вступающих в жизнь граждан, изуродовало их и оставило на произвол судьбы?..»

А вот еще: «Что бы у нас ни происходило, сколько бы ни уничтожали нас, ни завоевывали, ни грабили, сколько бы мы сами ни разворовывали, какие бы опыты над собой ни ставили, в какую бы ложь себя ни загоняли и на какого бы черта ни молились, – все держится матушка-Россия…»

Несмотря на то, что кое-какие словечки, такие, как «властные реформаторы», «толпа» и другие, выдают в Валерии Фридриховиче вчерашнего демократа и политически ангажированного писателя, признания эти дорогого стоят. Ибо «властный реформатор» – это термин Явлинского, полагающего, что кроме плохих «властных реформаторов» у нас есть еще реформаторы хорошие, но «безвластные», такие, как Явлинский, которые, дорвавшись до власти, не за пять лет, дней за пятьсот сделают её процветающей страной. Местами автор напоминал мне публицистику оппозиционной газеты «Завтра», настолько «отвязана» была его точка зрения на реформы от официальной. Ну вот хотя бы это: «Заокеанское светило кардиохирургии не заметило того, что заметила старенькая женщина из придорожного села: “Чего уж там лечить? У него же нет сердца!”» Как тут не вспомнить госпожу Новодворскую с её: «Эх, Яблочко, куда ты катишься?»

Что касается поиска религиозно-нравственного идеала в народе, заявленного автором уже эпиграфом к книге, то и здесь мнения «яблочника» Писигина и Писигина-писателя несколько разошлись. Эпиграфом взяты известные слова Владимира Соловьева о национальных идеалах. Для француза он выражен в словах «прекрасная Франция», для англичанина «Старая Англия», для немца «Die deutsche True», русский же, желая выразить свои лучшие чувства к родине, говорит только о «святой Руси». Считая себя православным христианином, Валерий Фридрихович сожалел более всего о несчастных и бесправных сектах, которые не могут иметь равных с православной церковью прав.

Писигин-яблочник хотел бы показать тварь дрожащую, государственного лакея, лишенного гражданских начал, а Писигин-художник показывает вполне нравственных, самостоятельно мыслящих, правда, критически настроенных к власти и лентяям людей. Таких, как главврач Крестецкой районной больницы Марина Андреевна, сумевшая в тяжкое для народного здравоохранения время не только сохранить лучшие его позиции, но и добиться улучшения обслуживания больных. Или как Саша Сергеев из Выдропужска, трудолюбию которого можно всем нам поучиться. Желая встретить глупых, бездарных, безынициативных русских людей, автор в каждом почти очерке натыкается на людей упорных, неглупых и предприимчивых, выживающих по существу в экстремальных социальных условиях, на которые их обрекли «властные реформаторы». Желая показать людей безнравственных, автор встречает людей глубоко верующих в нравственный закон, таких, как сельская школьница Наташа, возмечтавшая стать фотомоделью.

«Наташа, а если найдется такой человек, который предложит тебе с ним переспать и тогда он тебя сделает фотомоделью. Пойдешь на это?» – спросил ее автор и неожиданно для себя получил в ответ твердое: «Нет».

Короче говоря, автору-историку почему-то невдомек, что самодеятельный и честный народ в России как раз реформаторы и повыбивали: сначала в гражданскую войну, потом в коллективизацию, потом в индустриализацию, потом их гноили в ГУЛАГах, а сейчас добивают реформами. Ибо как раз трудолюбивому и честному работнику в сегодняшних реформах места не нашлось, трудовые вклады на сберегательных книжках у него сгорели, обманывать ближних, убивать за зеленые и работать  без правил он не умеет.

Пожалуй, ключевая глава в книге – глава о Новгороде, где автор в монологах двух новгородцев, якобы встреченных у Памятника 1000-летию России, фотографа и экскурсовода, сокрушает Россию как раз с высот общечеловеческих ценностей. Им создан некий образ русскости, нищего государственного человека в потертых штанах и с рабским устройством в мозгах, по три месяца не получающего зарплаты, ходящего перед начальством на полусогнутых и даже фрондирующего о невостребованности и несвободе, но до поры до времени, пока не затронешь государство, Россию, не заговоришь с ним о целостности и неделимости, например, о Курилах. «Тут такое поднимется, такое вылезет наружу, откуда что возьмется: человек распрямляется, раздувает усы и начинает говорить такое, что и представить трудно». Короче говоря, феномен русского человека заключен в имперскости и необоснованной великодержавности. Ему бы, дескать, и новгородских болот хватило, а он от Балтийского моря до Курил размахнулся. И мало того, что размахнулся, так еще и не хочет Курил японцам отдавать, вошь этакая. (Ну, чистый Андрюша Козырев!) (Имеется в виду бывший министр иностранных дел Андрей Козырев. – В. Писигин.)

Вот тут-то г-н Писигин и выказал всё своё непонимание религиозно-нравственной идеи русского человека, на которую он замахнулся. Не стану напоминать автору, что великодержавность и имперскость присущи сегодня как раз самым «демократическим» странам, таким, как США, объявляющим зоной своих жизненных интересов уже и Кавказ, а не то что Россия Курилы, ей принадлежащие, или Великобритания, устроившая великое побоище за Мальдивские острова (по-видимому, автор имеет в виду Мальвинские, или, вернее, Фолклендские острова. – В.Писигин), поднявшая на уши всю консервативную Англию. Уж об Ольстере я и не говорю. Российская Чечня протестантско-католической резне и в подметки не годится, ибо не могут примириться люди христианского вероисповедания. А что сказать о бойне двух братских народов – евреев и арабов? Скажу, пожалуй, что российским национальным окраинам русская имперскость ничего худого не принесла, напротив, уже сегодня видно, как сбросившие русские «оковы» национальные окраины нищают и материально, и духовно, да и политический авторитет теряют. Вспомним публичные казни в Алма-Ате и Грозном. И то ли еще будет! Русские с их религиозно-нравственными устоями как раз и являлись теми графитовыми стержнями в азиатском котле народов, которые сдерживали их от распрей и крови. Демократы называют это имперскостью. Что получил Кавказ и Восток от демократической миссии – видно уже сегодня: разнузданный национализм, насилие, криминал, кровавое право, возврат к дикости. Россия несла туда мир, просвещение, повышение уровня жизни за счет своих потертых штанов. Благодаря демократам она понесла сюда оружие, раздоры, нищету, стала учиться богатеть на крови. Посмотрим, что лучше для мира.

Словом, желая раскрыть религиозно-нравственный феномен русского человека, русскую идею, автор как раз её-то и не принял. Русская идея, как это ни банально и ни прискорбно звучит, состоит в ненавистной автору державности русского человека во имя мира. Да, Россия дважды спасла Европу от порабощения, не будучи сама свободной в западноевропейском понимании этого слова. А может быть, будь она такой свободной, как сегодня, то и не спасла бы. (Мы помним, как свободная Европа падала на свою конституцию и раскидывала ноги перед первым же узурпатором.) Может быть, в том и состоит Промысел Божий в отношении роли России в мире, чтобы она оставалась такой, какая она есть. И это-то и есть та правда о Святой Руси, которую автор вынес в эпиграф. А то, что мы ходим в потертых штанах и, по три месяца не получая зарплаты, не выходим на стачки, так это все от той же идеи, а отнюдь не из-за трусости и неразвитости гражданского чувства. Только последний негодяй может упрекнуть славянина в трусости, когда дело коснется его предназначения в мире. Приходит время, и последние становятся первыми. Об этом говорит вся история России. Уверен, окажись волею Истории русские в Палестине, и там никакой войны не было бы. Такая уж у нас менталитета. Поэтому, если мир сживет со свету Россию, то вместе с Россией уйдет и сама идея необманного мира на земле, и тогда мы уже будем сверху наблюдать в своих потертых штанах, как сытые и довольные будут протискиваться в игольное ушко. Верится, Бог не допустит этого.

Г-н Писигин так увлекся главой о Новгороде, что забыл о цели своего путешествия и едва не забыл доехать до Санкт-Петербурга, по существу закончив книгу размышлениями о судьбе России у знаменитого Памятника. Строго говоря, книгу следовало бы назвать «Путешествие из Москвы в Новгород», но, видно, очень хотелось сохранить историко-политические аллюзии на отношение «безвластных» реформаторов к существующему режиму. Хотя и в Петербурге автор порадовал меня сценкой о том, как хорошо берегут рукописи в Пушкинском Доме, не дают их кому попало в руки, помня, чем заканчиваются подобные сюжеты, когда рукописи, являющиеся культурным достоянием страны, попадают в руки людям, страдающим ненавистью к России…

Ну а я, побывав на презентации книги Валерия Писигина в Торжке и посмотрев на ее организацию, могу сказать, что предвыборная президентская кампания уже потихонечку началась. Уже издаются книги, вот так ненавязчиво рекламирующие одного из будущих претендентов на президентский пост. Обращает внимание их чисто символическая цена, и щедрое их дарение сельским и городским библиотекам по всему пути следования из Москвы в Петербург, и установление теплых контактов с провинциальной администрацией, и заигрывание с провинциальной интеллигенцией и народонаселением, и охота за провинциальным менталитетом. И, кажется, небезуспешная. Народ на встречах уже готов поверить, что любить Курилы – это проявление имперскости, что русский человек – раб без гражданских начал и что введение декретом общечеловеческих ценностей сделает нашу жизнь привольной и красивой.

 

Тверская жизнь, 31 января 1998 года    

 

 

* Михаил Григорьевич Петров (1938 — 2015) — писатель, лауреат премии им. Н. Островского ЦК ВЛКСМ, Союза писателей СССР (1982), Союза писателей РСФСР (1989).