Джазовый архив Хогана, Новый Орлеан. Интервью с Линном Эбботтом и Аленой Эберт

Наша встреча с ведущими специалистами Джазового архива Хогана ― ученым-исследователем, автором фундаментальных работ по истории зарождения джаза Линном Эбботтом (Lynn Abbott) и библиографом архива Аленой Эберт (Alaina W. Hebert) ― состоялась в полдень 19 апреля 2016 года в одном из зданий (Joseph Merrick Jones Hall) Университета Тьюлейна в Новом Орлеане, о чём мы уже сообщали в новостях нашего сайта. Тогда же я задал Линну и Алене несколько вопросов, касающихся проблем изучения истории новоорлеанского джаза. Переводчиком, как всегда, была Светлана Брезицкая.

 

 Валерий Писигин: В моем представлении Джазовый архив Хогана (Hogan Jazz Archive)  одна из главных точек по изучению новоорлеанского джаза, одна из ведущих лабораторий и одно из самых священных джазовых хранилищ. И в связи с этим я хочу задать вопрос... Какая, на ваш взгляд, самая сложная и наиболее насущная проблема, стоящая перед вами при изучении истории новоорлеанского джаза и джаза вообще?

 

Линн Эбботт: Единственная моя проблема в том, что проблем-то у меня как раз и нет. Я счастлив ежедневно приходить в архив и изучать микрофильмы, выискивая признаки исторической непрерывности или факторы, тормозящие историческое развитие. Такие вещи, если потратить на их поиски достаточно времени, сами себя обнаруживают. Для меня нет проблем, поскольку я, оглядываясь в прошлое, обнаруживаю столько исторических источников, что ими можно занять себя до конца жизни… (Смеется.) А о том, с какими проблемами сталкиваются в других сферах музыковедения или где-либо еще, я просто не знаю… Я и не считаю все это «проблемой», а называю «вызовом» и «интереснейшей задачей»: попытаться получить общую картину, лучший обзор…

 

В.П.: Хорошо. Тогда какие еще задачи?

 

Алена Эберт: Основная проблема ― невозможность переместиться назад во времени, чтобы зафиксировать то, что не было в своё время задокументировано…

 

Л. Э.: Это правда. В документации существуют провалы. И вероятно, наибольшей проблемой является попытка погрузить себя в ту эпоху, которую исследуешь, чтобы сформировать представление о том, каково это ― жить в то время. Другими словами, вы не можете наложить своё сегодняшнее восприятие мира на прошлое без риска пропустить нечто важное. Трудно поместить себя в прошлое, чтобы осмыслить исторический контекст. Например, мы сегодня можем предположить, что определенные поступки объекта нашего исследования свидетельствуют о его смекалке и прогрессивности, а поступи он иным образом ― мы бы посчитали, что он не шел в ногу со временем, отставал от него. Но, возможно, действуя так-то и так-то, этот человек просто пытался превозмочь обстоятельства, доминировавшие в его время и с тех пор сильно изменившиеся. Так что в этом смысле существуют трудности… Возьмем героев вашего исследования. Каково это было? И вы, наверняка, уже потратили много времени, пытаясь понять, например, каково было Блайнд Лемону (Blind Lemon Jefferson) идти из своего дома в Коучмене (Couchman, TX) в соседний Вортем (Wortham, TX), прислушиваясь к гулу ветра в заградительной проволоке, подсказывавшему ему путь.[1] Это трудно понять, если ты зряч… Также трудно представить, каково это было ― петь на улицах маленького техасского городка в то время. Потому что, как мы понимаем, ландшафт изменился до неузнаваемости, и люди уже не те, и мышление их совсем иное. Это нечто, о чем я стараюсь помнить при написании каждого своего предложения. Помнить, что мир уже другой.

 

В.П.: Алена, добавите что-нибудь к сказанному?

 

А.Э.: Что ж, Линн уже говорил о том, как сильно изменилась окружающая среда, изменился ландшафт, огромное количество старых зданий снесено… И это настоящая проблема, в частности, для того, кто собрался изучать свой родной город, в котором вырос. Это оказывается очень трудной задачей... К тому же я считаю, что людям очень непросто проникнуть в понимание сегрегированного образа мышления, когда, оглядываясь в прошлое, мы пытаемся поставить современного человека, конкретно себя, на чье-то место. И тогда очень сложно уйти от влияния современных представлений и стереотипов…

 

Л.Э.: Перед современным обществом стоят вопросы  изучения природы расизма в Соединенных Штатах. Это очаг неослабевающего напряжения. Пути развития (американской В.П.) музыки и история расовых взаимоотношений переплетены, и история музыки ― прямая дверь к осознанию диалектики этой проблемы. Исследователю всегда необходимо помнить о расизме, какое бы музыкальное исследование он ни проводил, потому что расизм тут был всегда, он всегда остается краеугольным камнем процессов, происходящих в обществе. Динамика расовых противоречий сегодня отлична от той, что была характерна для времени Блайнд Лемона или Миссисипи Джона Хёрта (Mississippi John Hurt)… Я вспоминаю, как  увидел Джона Хёрта в 1964 году... И меня тогда интересовало, о чем же думает этот человек, сидя в маленьком кофе-хаузе в округе Колумбия, ― после всего, через что он прошел в своей жизни? И вот он играет тут для всех этих студентов колледжа. Извиняется перед ними за слова своих песен. И все так добродушны и приветливы с ним. Это виделось весьма странной переменой, когда ты пытался отступить на два шага назад и посмотреть на себя, посмотреть на окружающую среду и посмотреть на него ― старого сельского музыканта из Миссисипи… Весьма поразительно, что это происходило таким вот образом.

 

В.П.: Линн, хорошо зная историю джаза, написав обширные книги о раннем этапе его развития и до момента возрождения новоорлеанского джаза, о Джордже Льюисе (George Lewis), скажите, что, по-вашему, утеряно навсегда и не подлежит восстановлению для изучения? Где «черные дыры» джаза?  Какие источники утеряны и о чем, как историк новоорлеанского джаза, вы сожалеете больше всего? Понятно, что утеряны здания, городской ландшафт, окружающая природа… Но из наиболее важных документальных и музыкальных  источников что утеряно?

 

Л.Э.: Для меня это прежде всего проблема контекстуализации: способны ли мы контекстуализировать изучаемое явление? Когда размышляешь о ком-то вроде Бадди Болдена (Buddy Bolden), чьё музыкальное творчество формировалось под влиянием более широкого музыкального и социального контекстов, и об этой его среде известно очень немного, ― всякий раз ты спрашиваешь себя: насколько по тому малому, что известно об этом человеке, мы можем судить об общей картине?.. Ты спрашиваешь себя: а, вообще, что именно нам известно? Что это за знание? Ну, например, нам известно, что Бадди Болден играл громко. Но значит ли это, что он играл джаз? Или это был не джаз?[2] Или следующий вопрос: насколько рэгтайм был близок к джазу?
Что, если изменение не означает развитие, а наоборот, и некоторые могли бы считать это изменение вырождением? Я повторюсь: трудно перенестись во времени и пространстве и увидеть более полную картину, а также место в ней изучаемого явления, о котором мы знаем лишь немногое.  Что оно представляет в контексте куда большей картины? И уж, конечно, нам не известно несравнимо больше, чем известно. Так что нам только и остается вопрошать: что все это значит? (Смеется.) Нам всем нужно более широкое понимание. Сама идея изобретения чего-то неизменно предполагает, что вовлеченный в этот процесс индивидуум, являясь элементом куда большей общей картины, подвергается разным влияниям со стороны всевозможных течений и направлений.

 

В.П.: В связи с этим как вы считаете, какая персона в новоорлеанском джазе является наиболее недооцененной, неизученной и нуждается в изучении? Кому не отдано должное?

 

Л.Э.: О Боже! Я не знаю… Я скажу вам, кто мои любимые музыканты. С точки зрения прослушивания записей я отмечу бэнд Сэма Моргана (Sam Morgan). Знаете этот бэнд? Их звучание так глубоко отражает предстающий перед нами Новый Орлеан, что ты думаешь, что это-то и есть его сущность. Эта музыка не предназначена для экспорта. Это народная музыка для народа. Это местная музыка. Она имеет аутентичное звучание, если я могу использовать это слово. Это бесспорно… Мне все такие бэнды нравятся… Не знаю, кого недооценили… Если говорить о записях, то мне кажется, что каждого неплохо продвигали, всех неплохо записали тут, в Новом Орлеане… Но я бы не сказал то же самое о новоорлеанской госпел-музыке и о новоорлеанской традиции вокальных квартетов. Вот они кажутся мне недооцененными. Наверное, потому, что эти жанры я сейчас изучаю особенно глубоко, а мне никак не удается убедить других в их важности. И не только в контексте влияния этих жанров на джаз, но и вне этой связи, как занимающих свое собственное особое место в музыкальном спектре Нового Орлеана. И любого другого американского города. Когда понимаешь, что Джелли Ролл Мортон (Jelly Roll Morton) был квартетным сингером, Луи Армстронг (Louis Armstrong) был квартетным сингером, и список этот можно продолжать, ― то  стоит задуматься над тем, как это могло влиять на их музыку, на их игру...[3] Но меня больше интересует история традиции вокальных квартетов как таковых. Так, я пытаюсь выяснить, кто были люди, вовлеченные в этот феномен. Коммерческих записей имеется очень мало. Но все-таки новоорлеанские квартеты можно услышать. Есть что-то особенное в их созвучиях. Моя собственная теория состоит в следующем: гармонии барбершопов (barbershops) ― это музыкальное изобретение черных, часть афро-американского наследия, и эта традиция повлияла на все музыкальные жанры, зародившиеся в Соединенных Штатах, ― на джаз, на блюзовую, так называемую «голубую», тональность. Все это обнаруживается в черной гармонической вокальной развлекательной традиции. Таким образом, там происходило что-то очень важное. И вопросы соотношения этого (т.е. гармоний барбершопов В.П.) с остальной музыкой, которую мы любим и которой наслаждаемся, ― открыты для размышления… У вас в России существует вокальная хоровая традиция, очень-очень глубокая, которая, без сомнения, повлияла на весь музыкальный жанровый спектр России. То же самое и в Соединенных Штатах. Эти черные развлекательные квартеты наводняли города с 1890-х и ранее и сохранялись до пятидесятых и начала шестидесятых годов ХХ века, пока они не начали использовать электрические гитары, басовые гитары и тому подобное. Тогда традиция переродилась в нечто другое. Но пока это была традиция вокальной гармонии на четыре партии, которая зиждилась на создании оригинальных гармонизированных созвучий  и, в силу своей природы, на  принципе импровизации, то такие группы превалировали. Их крепкие позиции сохранялись на протяжении всей джазовой эры. В Новом Орлеане вокальных квартетов было больше, чем брасс-бэндов, уже хотя бы поэтому важность традиции вокальных квартетов нельзя недооценивать… Об их количестве можно судить по документам, относящимся к началу ХХ века. Когда изучаешь эти документы, то поражаешься: «О Боже мой! В каждой из этих церквей был свой квартет!» Не стану особенно долго задерживаться на этой теме. Дело в том, что это моя тема, которой я сейчас особенно интересуюсь, поэтому, вероятно, я на ней акцентирую внимание больше, чем необходимо…[4] Но добавлю лишь, что они пели все что угодно. Это был такой вокальный подход. Рэгтайм, например, тоже являлся особым подходом… Так, и barbershop был особым подходом, и я считаю, что изначально это был афро-американский подход, замешанный на импровизации.

 

В.П.: И каковым был их репертуар?

 

Л.Э.: Не было никакого репертуара, так как они исполняли любые песни. Они пели всё, что навевало необычную гармонию, созвучия, забавлявшие сингеров. И это имело огромное влияние. Некоторые сегодня размышляют о блюзовой тональности в созвучиях черных barbershops.

 

В.П.: Как вы говорите, существует лишь небольшое количество записей новоорлеанских barbershops, так как эта музыка не являлась коммерческой?

 

Л.Э.: В общем, записей черных вокальных квартетов, возможно, столько же, сколько записей гитаристов, блюзменов. Я не производил подсчеты. Их довольно много, но не особенно много именно тут, в Новом Орлеане. В других городах больше. Например, в Бирмингеме, Алабама (Birmingham, AL), который был центром квартетного пения. Или в регионе под названием Тайдвотер, в Вирджинии (Tidewater, VA). Существует много записей, сделанных в этих местах. Или возьмем Университет Фиска (Fisk University). В 1890-х годах тамошние  хоры, официальные представители культуры афроамериканцев, начали переход от традиции смешанного хора к мужским квартетам. И они активно записывались. Есть записи спиричуэлсов в исполнении мужских квартетов Университета Фиска, сделанные еще до 1910 года. И вы слышите на них аккорды барбершопов. Так исполнялся ранний репертуар музыки  спиричуэлс. И они, в большей или меньшей степени, были примером для подражания и вдохновителями для поющих обитателей рабочих кварталов. Так, это находило распространение и укоренялось среди черного населения…

 

В.П.: Очень интересно и, я полностью соглашаюсь, очень важно… Линн, какие книги по истории новоорлеанского джаза, в связи вот с этими своими выводами и соображениями, вы выделяете вообще и какие из новых изданий хотели бы порекомендовать?    

 

Л.Э.: Прежде всего это книга Лоренса Гаши (Lawrence Gushee) о креольских бэндах ― Pioneers of Jazz: The Story of the Creole Band… Но, вероятно, будет лучше, если я сделаю подборку из этих книг и представлю ее вам в конце нашей встречи.

 

В.П.: Отлично, спасибо… Тогда я спрошу о следующем: над чем вы сейчас работаете и каковы ваши личные профессиональные планы?

        

Л.Э.: В настоящий момент в the University Press of Mississippi готовится к изданию четвертая книга, написанная мною в соавторстве с исследователем Дагом Сероффом (Doug Seroff). Вам она может пригодиться: называется «The Original Blues». Главным образом эта книга о блюзе в традиции черного водевильного театра. Иными словами, она о небольших водевильных театрах, которые в условиях расизма открывались для того, чтобы черные артисты могли выступать перед черными зрителями. В своё время это явление дало толчок развитию коммерциализации черной музыки, включая и блюз. Блюз как коммерческий продукт возник внутри этих процессов. Именно тогда блюз обрел свою конкретную форму: он уже не был неким расплывчатым настроением, выраженным музыкально, а приобретал знакомую нам двенадцатитактовую структуру, в чем раньше не было особой необходимости. Подчиняясь этим процессам, исполнитель коммуницировал с отзывчивой аудиторией, которая узнавала то, что демонстрировалось на сцене. Они смогли создать блюз как жанр. Он стал безошибочно узнаваемым, потому что слова песни и музыка обрели формы, сохранявшиеся при следующем исполнении. Так, мы говорим о процессе определенного формулирования блюза в рамках черной театральной традиции. Выясняется, и, на мой взгляд, это довольно интересно, что ранние блюзовые пианисты водевильной традиции влияли на гитаристов, а не наоборот. Некоторые считают, будто пианисты заимствовали идеи у гитаристов, но общий ход развития событий убеждает в том, что все было как раз иначе… Водевильная сцена отражала почерпнутые у зрителей музыкальные влияния, возвращая их публике в несколько, так сказать, улучшенном виде. Публика принимала эти идеи, впитывала, перерабатывала и возвращала обратно на сцену. Этот процесс взаимного обмена лег в основу развития блюза…

 

В.П.: Да… Я тоже писал об этом в своих книгах. Тут особую роль играли так называемые шатровые представления, в частности шоу Гертруды «Ма» Рэйни (Gertrude “Ma” Rainey)… [5] Артисты покидали очередной город, а память о них и, главное, их музыка оставалась. Люди запоминали мелодии, заучивали песни или, что было чаще, придумывали к запавшей в сердце мелодии новые слова, потом исполняли эти песни на свой лад и вкус… Позже пришло время влияния виктрол и race records…

 

Л.Э.: Но еще было необходимо иметь коммерческую концепцию, чтобы придать этой фолк-музыке конкретные очертания и тем самым сделать её популярной. Пластинки, так нами любимые, ― это ведь коммерческое воплощение этой концепции. Некоторые склонны считать ― полагаю, что это в большей степени свойственно  писателям предыдущих поколений, ― что фолк-музыка ― это нечто стерильное, непорочное, а вот коммерческие влияния ― это нечто нечистое, это лишение фолк-музыки того, чем, в сущности, она является.

 

В.П.: Да, я полностью согласен с вами и могу добавить, что так называемые коммерсанты от грамзаписи, все эти дилеры крупнейших фирм, искатели талантов, звукоинженеры и особенно организаторы выездных (полевых) сессий звукозаписи на Юге сделали для фолк-музыки, для блюза и для раннего джаза куда больше, чем фольклористы, не располагавшие достаточными ресурсами, да и знаний у них, как я убедился в процессе работы над своими книгами, было куда меньше… Но вот мой вопрос о звукозаписи: как вы считаете, Линн, вся эта история с записью Бадди Болдена на цилиндре… Я недавно глядел в дискографию раннего джаза, и там этот цилиндр фигурирует. Был ли Болден вообще записан? Это правда или это миф? И если правда, то есть ли надежда, что этот цилиндр когда-нибудь отыщется? Или он навсегда утрачен?

 

Л.Э.: Он мифический в  некотором смысле. Существовал он или нет ― этот вопрос остается открытым для размышлений. Несколько лет тому назад один из наших новостных буклетов был посвящен различным теориям о цилиндре Болдена…[6] Один студент из Техаса провел эксперимент, пытаясь воссоздать вероятное звучание этого цилиндра в случае его существования. Понимаете, это забавно. Об этом можно спорить до тех пор, пока, как говорится, коровы не возвратятся домой. (Смеется.) Люди могут приходить сюда, и мы можем говорить весь день, а в конце дня мы так и не выясним, существовал на самом деле этот цилиндр или нет. А если существовал, то как он звучал? Или кто еще участвовал в его записи в тот знаменательный день? И этих вопросов, определенно, будет больше, чем ответов. И главное: как бы этот цилиндр звучал? Возможно, он бы совсем не звучал как джаз или как нечто, что нами принято считать джазом. Потому что у нас есть собственные представления о том, какие элементы должны присутствовать в музыке, для того чтобы она могла называться джазом. И это предмет для дискуссии, которая тоже не будет иметь конца...[7]

 

В.П.: Да… Вы полагаете, что, прослушав этот цилиндр, нас могло бы постичь глубокое разочарование…

 

Л.Э.: О да! Этот могло бы стать для нас огромным разочарованием! (Все смеются.)  

 

В.П.: Так что пусть это остается мифом!

 

Л.Э.: Да это и есть миф, загадка. И она дает таким людям, как мы, много пищи к размышлениям. Это все очень полезно.

 

В.П.: Линн, бывают ли тут, в архиве, посетители из России? Помните ли, чтобы кто-нибудь в последние годы приезжал, работал с документами, музыкальными и иными источниками?

 

Л.Э.: Насколько мне известно, только вы. Не могу припомнить больше никого из России… Приезжали из Японии, Великобритании… Были исследователи из Ирландии, Уэльса… Из Франции…[8]

 

В.П.: Что бы еще вы хотели добавить? Может, расскажете нам про Алену?

 

Л.Э.: Алена с удовольствием про себя расскажет сама, а я лишь хочу отметить, что это учреждение не смогло бы функционировать без неё. Алена ― наш настоящий библиотекарь, она знает, как организовать здесь все и заставить работать…   

 

В.П.: Алена, расскажите, пожалуйста, как вы оказались здесь, в Джазовом архиве Хогана? Что привело, что привлекло? Сколько вы уже тут работаете и как себя тут чувствуете? Все-таки работа в архиве, да еще с традиционным новоорлеанским джазом, ассоциируется с людьми более старшего поколения, а вы, цветущая, молодая, кажетесь человеком совсем другого времени…

 

А.Э.: Меня всегда интересовала историческая наука. Я получила степень бакалавра по истории. Потом пошла в аспирантуру и получила степень магистра по библиотекарскому и архивному делу. И очень хотела работать в архиве, чтобы в моей работе пригождались историческое образование и навыки библиотечного дела. А когда я занялась поисками работы, здесь открылась вакансия. Так я оказалась в Джазовом архиве Хогана. Со своим образованием я как раз подошла, так как они искали не специалиста в какой-то определенной области, а того, кто умеет работать с документацией, обрабатывать и сохранять ее для будущих поколений.

 

В.П.: Местом, где вы учились, не был Университет Тьюлейна?

 

А.Э.: Нет. Я училась в Университете Лойолы (Loyola University). Он находится отсюда через дорогу. Там я получила свою степень бакалавра. А продолжила обучение в магистратуре Университета Алабамы (the University of Alabama).  Я родом из Бирмингема, штат Алабама. А здесь работаю уже около трех лет…

 

В.П.: Это объясняет, почему мы не встретили вас, когда знакомились с Джазовым архивом Хогана лет пять тому назад… Что для вас тут самое интересное?

 

А.Э.: Самые потрясающие моменты в моей работе ― это посещения архива членами семей, потомками музыкантов, давние записи бесед с которыми тут хранятся. Так, их дети и внуки слышат здесь живые голоса своих предков, иногда впервые в своей жизни. Они подчас только тут узнают, что их предок был музыкантом. Это действительно потрясающее, очень волнующее событие. Вот это мне больше всего нравится в моей работе… Конечно, к нам приходят исследователи, и мы работаем с ними. Но когда появляется кто-то по причине своего родства с какой-то исторической персоной, то это нечто особенное… Здесь, в архиве, я в основном занимаюсь коллекцией фотографий. В Университете Тьюлейна существует особая выделенная служба, центр по работе с цифровыми библиотеками, кроме прочего, занимающийся оцифровкой изображений. Там есть особый сканер, которым заведует квалифицированный  работник. Мы посылаем им фотографии, и таким образом удается быстро размещать такое их большой количество в Интернете. Они хранятся там же, на отдельном сервере… Но мы и сами сканируем. У нас есть свой сканер…

 

В.П.: На сайте Джазового архива Хогана выложены великолепные, интереснейшие  коллекции фотографий различных новоорлеанских музыкантов, а также событий и явлений, связанных с историей Нового Орлеана и его музыкальными традициями. Может ли частный исследователь вроде меня использовать эти фотографии в своей работе? Как необходимо действовать в случае, если его заинтересует какое-либо изображение?

 

А.Э.: В этом случае надо написать письмо на нашу электронную почту, уточнив, какое именно изображение вас интересует, или, если оно находится в коллекции цифровой библиотеки, можно переслать нам ссылку на него, с идентификационным номером. Далее заключается небольшое соглашение на использование изображения, где указывается, как  будет использовано данное изображение ― опубликовано в книге, в научной статье или на интернет-сайте. В большинстве случаев, если вы независимый исследователь, мы не берем денег за использование фотографии. С больших корпораций взимается плата. Таким образом, процедура довольно простая…

 

В.П.: Как вам работается с таким исследователем, как Линн Эбботт? С ним легко? (Я задаю этот вопрос, разумеется, в отсутствие Линна, который отошёл за обещанными книгами о джазе.)

 

А.Э.: Абсолютно. Он фантастический человек! Всегда готов помочь каждому. И очень просвещенный  в самых различных областях.

 

В.П.: Вы сейчас живете в Новом Орлеане? Вы сюда окончательно переехали?

 

А.Э.: Да. Я провела в Новом Орлеане в общей сложности уже около двенадцати лет. Так что планов покидать этот город у меня нет.

 

В.П.: Вы замужем? Есть ли у вас семья?

 

А.Э.: Да, я замужем. У нас дома три котенка. (Все смеются.)

 

В.П.: Когда мы первый раз побывали в Джазовом архиве Хогана, а это было спустя непродолжительное время после урагана Катрина, я задавал вопрос Линну Эбботту о том, что бы он вынес отсюда первым делом, если, не приведи Господь, случилось бы наводнение или пожар. Вот первым делом: взять, сколько можешь, и бежать... Помню, Линн ответил, что взял бы не оцифрованные к тому моменту аудиопленки с записями бесед со старыми музыкантами и членами их семей….

 

Л.Э.: (Линн Эбботт присоединяется к нам.) Что бы Алена взяла с собой? (Все смеются.) Ну, я бы сказал так: мой выбор будет зависеть от того момента, когда это произойдет. Потому что, например, сегодня у меня в руках какой-то текст или нечто иное, и я считаю это самым значительным документом из тех, что я когда-либо видел в жизни. А уже через месяц я увижу что-то другое…

 

В.П.: Но если эта чрезвычайная ситуация  произойдет уже сегодня, сейчас?..

 

Л.Э.: Это даже не вопрос оценки нами важности того или иного документа, а очень эмоциональный момент: неизвестно, какая у меня будет эмоциональная реакция в такой момент… Может, я схвачу что-то, что видел уже прежде и даже успел позабыть о его существовании, но внезапно оно предстанет передо мной в новом свете… Это место – настоящая сокровищница. Я даже не знаю…

 

А.Э.: Полагаю, я должна была бы спасать различные фотографии, которые пока еще не оцифрованы. Они очень чувствительны к воздействию воды. Некоторые другие документы можно просушить, но только не фотографии… В связи с этим хочу отметить особую роль центра по оцифровке Университета Тьюлейна. И хорошо, что оцифрованный материал хранится на отдельном сервере в центре города. Так что в случае разрушения нашего здания все оцифрованные интервью, фотографии, старые ноты и другие ценнейшие документы, размещенные в файлах на сервере, сохранятся…

 

В.П.: Ну что еще можно сказать… Конечно, это фантастическое место, у вас завидная работа. Ведь это один из самых священных джазовых храмов…

 

Л.Э.: Это священное место… Люди были здесь до нас, и они все еще здесь в самых различных проявлениях. Это место полно жизни, истории. Это не холодное, казенное учреждение. Оно очень теплое. Как сам джаз, если я могу позволить себе такую дерзость. (Все смеются.)   

 

 

 


Примечания

 

[1] В молодости Блайнд Лемон Джефферсон в одиночку отправлялся в Вортем из Коучмена, в котором проживал, и, чтобы не сбиться с пути, ориентировался по гулу ветра в проволоке, ограждающей и разделяющей частные земельные владения. Разумеется, подобным образом мог ориентироваться лишь человек с исключительно развитым слухом, каковым и был великий слепой техасский блюзмен. См. Пришествие блюза. Т.4. Country Blues. Книга четвертая: "Блайнд Лемон Джефферсон". —М., 2013. 

 

[2] Здесь уместно процитировать бесценную книгу Нэта Шапиро и Нэта Хентоффа «Послушай, что я тебе расскажу» (Nat Shapiro and Nat Hentoff. Hear Me Talkin’ To Ya) и, в частности, воспоминания о Бадди Болдене новоорлеанского банджоиста и гитариста Дэнни Баркера (Danny Barker):

«Чего только не говорят о Бадди Болдене ― например, что по ночам можно было слышать его трубу за десять миль. Что ж, это могло быть так и на самом деле, ибо Новый Орлеан имеет уникальную акустику, отличную от других городов. Вокруг всего этого города полно воды, вода находится также и под городом, поэтому людей обычно хоронили сверху (в склепах, надгробьях, курганах и т.д.). Стоило копнуть лишь на три фута в глубину, и уже можно было наткнуться на воду. Помимо этой сырости сюда следует добавить жару и влажность от окружающих Новый Орлеан болот и озер. От смеси тепла и влаги образовывался туман, так что пар, заполняющий воздух, постоянно влиял на изменение воздушных потоков. Поскольку звук лучше распространяется именно над водой, то немудрено, что когда в ясную ночь ребята вроде Болдена дули в свои медные трубы, их звук был слышен очень далеко» (Нэт Шапиро и Нэт Хентофф. «Послушай, что я тебе расскажу». Перевод Ю.Верменича. –М.: 2000. С.45).

Kак видим, в данном случае к социальному и музыкальному контекстам добавляется еще и контекст климатический, о котором исследователю тоже надо всякий раз помнить. 

           

[3] «В течение ряда лет он (Армстронг) пел со своим квартетом на улицах Нового Орлеана», ― сообщает Джеймс Линкольн Коллиер в книге «Луи Армстронг. Американский гений». Пер. с англ. ―М.: «Радуга». 1987. С.183.

 Участником подобного квартета в свое время был и Джелли Ролл Мортон.

 

[4] Линн имеет в виду их совместную с Дагом Сероффом книгу «To Do This, You Must Know How: Music Pedagogy in the Black Gospel Quartet Tradition» (American Made Music Series). Paperback.  Jackson: University Press of Mississippi, 2015.

 

 [5] Подробнее о миграции блюза и влиянии шатровых водевильных шоу смотри в главе «Дип Эллум. Блюз» в Четвертом томе «Пришествие блюза». 

 

[6] Colin Hancock. The Bolden Cylinder Project. In The Jazz Archivist. A Newsletter of the William Ranson Hogan Jazz Archive, volume XXVIII, 2015, p.26-37.

 

[7] Что касается меня, то я убежден, что Бадди Болден и его бэнд играли самый  настоящий джаз, и это мое убеждение основывается на воспоминаниях старых новоорлеанских музыкантов, некогда слышавших Болдена или даже игравших с ним. То есть я безоговорочно верю воспоминаниям Дэнни Баркера, Матта Кэри, Банка Джонсона, Бада Скотта, Альфонса Пику, Кида Ори и других пионеров джаза, как беспрекословно верю авторитету Сергея Рахманинова, твердо полагавшего, что всем пианистам его времени, включая и его самого, далеко до Антона Рубинштейна, как и Болден, не запечатленного на звуковом носителе. Какие бóльшие авторитеты нам еще нужны!

 

[8] Несколько лет назад куратор Джазового архива Хогана ― Брюс Райбурн (Bruce Boyd Raeburn) припоминал, что во времена СССР к ним приезжал известный джазовый критик Алексей Баташев.