Размышляя над старыми мамиными фотографиями... Тридцатые, сороковые, пятидесятые... Фотоочерк

Вновь и вновь рассматриваю хранящиеся у меня мамины фотографии, относящиеся к дням её молодости… Небольшие размером (в основном 6х8), сделанные уже не вспомнить кем, они повествуют не меньше, а то и больше, чем иной документальный очерк, о жизни поколения, иногда именуемого «шестидесятниками», о котором яркий и незабвенный его представитель Лен Вячеславович Карпинский (1929-1995) как-то сказал, что это «поколение с разбегом, но без прыжка»… Это поколение обвиняли и обвиняют во многих грехах, и среди главных – что они построили и оставили своим детям и внукам, то есть нам с вами, ужасную страну с чудовищной политической системой; что они, во главе с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, напротив, загубили экономику, похерили государство и  развалили замечательную страну (от моря до моря!), промотав защищенное в боях и войнах наследство…

С этими и прочими упреками поколение «шестидесятников» сошло с политической, общественной и прочих арен и отправилось на свалку истории – отечественной и мировой. С годами всё чаще вспоминаю, как однажды и я, молодой, перспективный, полный чаяний, надежд и сил, в сердцах упрекнул свою маму в чем-то подобном, на что она тотчас ответила: «Посмотрим, что оставите после себя вы...»

Конечно, ещё не вечер, но кое-что про нас уже сказать можно, да даже не кое-что, а нечто вполне определённое: в отличие от поколения «шестидесятников», давшего множество достойных имен в науке и культуре, включая несколько имен мирового масштаба и значения, наше поколение, если судить о нём «по гамбургскому счету», пока не вырастило никого, если не считать дюжину-другую (пожалуй, много больше!) отъявленных мерзавцев и негодяев, тоже, кстати, мирового масштаба, так что дай бог оставить нам после себя хотя бы несколько достойных персон, чтобы ближайшим потомкам нашим не сгореть за нас от стыда перед поколением более отдаленным, а значит, к нам менее чувствительным, которое не удостоит наш никчемный прах даже «презрительным стихом»

Возвращаясь к «шестидесятникам» – не только к московским или ленинградско-питерским, имена которых ещё на слуху, а к тем, что оказались рассеянными по городам и весям некогда единого пространства, именовавшегося Советским Союзом, – зададимся вопросом: а что получили в наследство они? Какую страну, какую экономику, какое государство и какое общество?.. А их родители, давшие им не лишь пресловутую «путёвку в жизнь», но и саму жизнь? Что было у них? Какое оставленное наследство? А что имелось у родителей их родителей? Что досталось им?.. Чего и у кого вообще здесь, в России, когда-либо было вдоволь, кроме дыбы, палки и окрика очередного держиморды?..

 

Я гляжу на фотографии маминой юности… На них светлые, полные надежд молодые лица… Родные, друзья, приятели, сокурсники... Большинство из них – из маленького украинского городка Гайсин, расположенного на дороге между Винницей и Уманью, некоторые – из таких же небольших городков или даже из сел, а кто-то из самой Одессы! Большая часть фотографий сделана в селе Петровка, Одесской области, где в бывшей усадьбе дворян Курисов были организованы сначала сельскохозяйственная школа, а затем мелиоративный техникум (ПГМТ)… Мама вспоминает, что принимали в этот техникум без экзаменов, а если закончил десятилетку, то зачисляли сразу на третий курс – так нуждалась страна в специалистах для восстающего из пепла села… За плечами большинства молодых студентов ­– голодное или полуголодное детство, нищета, несколько лет оккупации, постоянная боязнь за родных и близких, послевоенная разруха и все время страх и голод, голод и страх… Впервые моя мама поела досыта в двенадцать лет, когда старший брат, офицер, приехал в Гайсин на побывку, ужаснулся, в каком состоянии находится его мать (моя бабушка!) и родня, которых он не так давно защитил от фашиста, и с порога бросился в местный военторг отоваривать продовольственные карточки… Не было одежды, не было мыла, не было хлеба, не было дров, не было керосина, разумеется, никаких, даже самых примитивных, лекарств, не было самого необходимого… не для жизни – для выживания! Ничего не было! Разглядывая фотографии, мама вспоминает первое зимнее пальто, первые ботинки, первые туфли, первое платье, первую кофту – когда и кем вещь подарена, когда куплена, кем пошита, с чьего плеча перешита, подогнана и так далее, как если бы это было вчера… Все это появилось не в детстве, а когда она была уже вполне взрослой, и потому она помнит историю каждой вещи – столь важным и значительным было её появление… Мужчин в семье не было: кто-то из них исчез ещё до войны, кто-то погиб на самой войне, а кто-то пропал или ушел уже после… Их судеб мама не знает, потому что их история темна и туманна, как и история всей семьи. На всякий вопрос об этом, в том числе и на вопрос о собственном отце, она слышала от более старших, кое-что знавших и помнивших, неизменное – «Нашо воно тобi!»… И это было не что иное, как опасение за судьбу дорогого и близкого им человека, лишние знания которому будут во вред, ведь каждому известно, что «знания умножают скорбь». Уже вовсю была перестройка и гласность, уже безнаказанно можно было говорить и писать про всё и про всех, но… гайсинские старики были крепки и стойки, на все эти предписанные свыше вольности и свободы не велись и на все вопросы по-прежнему отвечали: «Галочка, рiдна, нашо воно тобi!» Теперь уже и спросить некого… М-да!!!

Итак, несмотря ни на что, многочисленная семья репрессированного православного священника, моего прадеда, каким-то чудом спаслась, выжила, выстояла, дала образование детям, а младшая дочь (внучка священника!) отправилась на учебу в сельскохозяйственный техникум под Одессу… Ничего необычного. Так же было и в других семьях: у кого-то чуть лучше, у кого-то – чуть хуже, чуть беднее…

После техникума была непродолжительная работа в Могилеве-Подольском, потом в Гайсине, потом… Потом у мамы началась новая жизнь, связанная с Уралом – с Челябинском и, наконец, со Свердловском, где она прожила большую часть жизни... За её плечами – Уральский политехнический институт (УПИ), сорокалетняя работа в институте «Свердловскгражданпроект», затем, уже на пенсии, работа в проектном кооперативе… Что кроме работы? Семья, рождение двух сыновей, гибель мужа… Четыре инсульта… Всё как у всех, чуть лучше, чуть хуже… В 2012 году побывали у родственников и у дорогих могил в Гайсине, а также на родине предков в бывшей Подольской губернии — в сёлах Зарiчанка и Сокиринцi… В 2013 году мама с младшим сыном, моим братцем, переехали в Санкт-Петербург, поближе ко мне… Ареал обитания у мамы – самый завидный: улица Чайковского, Литейный проспект и проспект Чернышевского, Летний сад, Таврический сад, улицы Фурштатская, Пестеля, Моховая, Захарьевская, набережная Фонтанки, иногда выходит к Неве или даже на Невский… Исправно, вот уже пятый год, посещает клуб здорового образа жизни «Позитив», где всеми любима и обожаема… Ежегодно в продолжение двух недель проходим обследование и лечение в институте имени В. М. Бехтерева… Скорость передвижения с палочками – полтора километра в час в хорошую погоду. Страстно увлечена вышивкой, чтением детективов и разгадыванием судоку. Из музыки больше всего любит Билли Холидей... Вместе с моим младшим братом приезжает в Финляндию погостить, но спустя пару недель уже тоскует по Питеру, в котором вполне счастлива.

 

Хельсинки, Катаянокка

Июнь 2019 г.

 

 


Вернуться на главную страницу рубрики

Все главы

Размышляя над старыми мамиными фотографиями... Тридцатые, сороковые, пятидесятые... Фотоочерк

Отчий дом

Мои прадед и прабабушка