Илье-Комбре: по следам детства Марселя Пруста (2017)

Друг мой, надеюсь, мы однажды увидимся. Но в тот день, прежде чем пожать друг другу руки, мы произведем некий искупительный обряд. Я прочту вам вслух, если достанет сил, несколько страничек из «Влюбленностей». После каждой фразы, каждого слова вы громогласно объявите о вашем отвращении, как то происходило, когда я начинал это кому-нибудь читать. А затем мы обнимемся и возрадуемся тому, что мы – люди, а не то создание, что могло написать подобную чушь.

 

Из письма Марселя Пруста Лео Ларгье,

Январь 1907

 

Прежде чем публиковать фотографии, сделанные в Илье-Комбре (Illiers-Combray) почти три года назад, то есть относительно недавно, мне придется приложить усилия и хотя бы отчасти восстановить в памяти мысли и чувства двадцатилетней давности, когда я буквально «болел» Прустом и следовал за ним по пятам, как когда-то сам Пруст шествовал за своим главным учителем Джоном Рёскином… (См. очерк об этом.) Причем следовал я именно за Прустом, а не только за его необъятной эпопеей «В поисках утраченного времени», так что его ранние эссе, переведенные и изданные на русском, и особенно небольшая книга «Памяти убитых церквей», а также письма Пруста и книги о нём самом имели для меня не меньшее значение, чем его многотомный роман, который, признаюсь, я так и не смог соединить в единое целое и неспешно вбирал его в себя по частям, иногда по крохам, воспринимая их как отдельные живописные картины в бесконечной галерее прустовских смыслов и замыслов, как нескончаемый набор разноликих эссе, и, между прочим, находил в этом радость, даже наслаждение. И конечно, у Пруста я учился видеть, слышать и чувствовать и по сей день считаю его одним из самых главных своих учителей. При этом я всегда соглашался с теми, кто утверждал, что, не зная французского, чтение томов «В поисках утраченного времени», тем более наслаждение ими ― тщетно, и когда одна милая француженка почти шепотом читала мне на ухо выбранные наугад страницы из прустовского романа, то я, совершенно не понимая, о чём там речь, просил лишь об одном: не останавливаться… Кстати, читать этот роман надо негромко и очень быстро, без пауз, так, чтобы едва хватало дыхания на бесконечно длинные фразы, читать следует почти задыхаясь, то есть так, как писал его, торопясь и задыхаясь, сам Марсель Пруст, требовавший затем от издателей, чтобы те публиковали его роман без отступов, без абзацев даже для диалогов,  без так называемых «красных строк» и прочего, что именуется «типографским стандартом» и общепринятыми правилами публикаций книг такого рода. Пруст вообще желал, чтобы его текст шёл непрерывно, заполняя собой всю страницу, не оставляя воздуха («В непрерывный текст входит больше слов»): таким он его видел, слышал, чувствовал и желал, чтобы таким его текст предстал перед читателями, которых он явно не жалел. И уж, конечно, он был против многотомности своего сочинения: «Не издают одну книгу многими томами. Я как человек, владеющий слишком большим для современной квартиры ковром, которому пришлось его разрезать…» (цит. по кн. Андре Моруа. В поисках Марселя Пруста: Биография. Пер. с франц. Л. Ефимов. – СПб.: Лимбус Пресс, 2000. С.271)

Конечно, писатель был вынужден уступить издателю, правилам книгопечатания и техническим возможностям своего времени, и это стоило Прусту многих душевных и физических мучений, но сегодня мы, читатели, этот роман можем читать в соответствии с замыслом автора. Кстати, публикуй Пруст свой роман на собственном персональном сайте, он наверняка форматировал бы его в соответствии с собственными желаниями, и мы наверняка немало бы удивились прустовской форме изложения его эпопеи… 

Что до содержания, то главное в прустовском романе ― это любовь между мужчиной и женщиной (конечно, не только! не только!) в самом драматичном смысле этого слова, которое порой заменяют словами «страсть» или даже «безумие». Исследуя всеми предшествующими эпохами воспетые отношения между мужчиной и женщиной, Пруст (благодаря пониманию своей обреченности ― невротик, астматик и т.д.) отважно проникал в такие дебри, погружался в такие глубины человеческих откровений и потаенных желаний, без конца дописывая и удлиняя уже, казалось, готовые тексты, что заслужил немало эпитетов: от «кропотливого и тонкого аналитика страстей» или «живописца неподвижных состояний» ― до «монстра» и «чудовища»… 

«Даже существу, которое мы любим больше всего, мы не так преданны, как самим себе, и рано или поздно мы его забудем, чтобы иметь возможность ибо это свойственно нам полюбить снова. В лучшем случае та, кого мы так сильно любили, определяет форму нашей новой любви, заставляя нас, даже изменяя, хранить ей верность. И с другой женщиной нам понадобится совершать те же утренние прогулки, так же провожать её вечером или осыпать деньгами» («Обретенное время»). 

 

Это попавшаяся под руку цитата… 

Но любовь, которую иной раз именуют страстью или болезнью, ― пусть на неё и смеет претендовать каждый ― в действительности посещает далеко не всякого, хотя я уже не возьмусь ответить, кому повезло больше. Но уж точно то, что для не познавших страсть прустовские откровения ― всего лишь многостраничный занудный трёп, подчас раздражающий: роман Пруста для таких наглухо закрыт, они его попросту не услышат, как не услышат его и циники… 

Куда больше шанса быть понятыми и принятыми у тех прустовских страниц и глав, которые посвящены воспоминаниям о детстве, благо оно, пусть и разное, было у каждого. Но и здесь имеются трудности: у многих ли из нас (родившихся и выросших в СССР) было детство столь же утонченно-изысканное, как у всеми обожаемого болезненного мальчика Марселя? 

Меня сближает и даже роднит с французом то обстоятельство, что большая часть моего детства прошла рядом с до беспамятства любившими меня бабушкой и дедушкой, так что когда Пруст вспоминает, как он, находясь в постели и пребывая в полусонной неге, слышал шуршание платья своей бабушки, спускавшейся по ступеням лестницы в доме, то я вслед за этим слышу бесконечно дорогой мне шорох шагов моей прихрамывающей бабушки и её негромкое, чтобы не разбудить меня, покашливание, и за этим особенным, ни на что больше не похожим домашним созвучием моё воображение восстанавливает и другие полузабытые картины из моего детства…  

Анализируя роман Пруста и его сверхзамысел (буквальный поиск и обретение утраченного времени), Андре Моруа цитирует своего героя: «И дома, проспекты, дороги столь же текучи увы! как и годы»,  а после добавляет, в общем-то, тоже прустовское: «Напрасно мы возвращаемся в места, которые любили; мы никогда больше их не увидим, потому что расположены они были не в пространстве, а во времени, и ищущий их человек уже не станет тем ребенком или подростком, что приукрашивал их своим восторгом» (Моруа, С.170)

Комната Пруста на бульваре ОсманИсследователь жизни и творчества Марселя Пруста отмечает, что детство писателя проходило в «четырех декорациях, которые, преображенные и переплавленные его искусством, стали нам хорошо знакомы». Первая декорация ― это Париж, где Пруст жил со своими родителями в солидном буржуазном доме номер 9 на бульваре Мальзерб; вторая ― Илье, где семья проводила каникулы у тети Амио, в доме номер 4 по улице Святого Духа… Две оставшиеся декорации: дом дяди Вейля в Отёе, где «парижане» укрывались в знойные дни; и курорт у Ламанша, где Марсель проводил с бабушкой часть лета (Трувиль, Дьеппе, а позже Кабур) (Моруа, С.19).   

Пруст на смертном одре 22 ноября 1922 гИз всех упомянутых декораций детства Пруста на первом месте, конечно, Илье, небольшой городок, расположенный к юго-западу от Шартра с его великим собором. И не только потому, что Пруст подробно описал Илье в первой части своего романа («По направлению к Свану»), а потому, что этот городок, как считают знающие его люди, почти не изменился с тех времен, когда здесь проживал наблюдательный Марсель. 

Просвещенные паломники, прибывающие в Илье со всего мира, непременно находят здесь именно то, за чем сюда прибыли: досконально знакомый им мир прустовского детства! Обходя узкими улочками границы городка, они останавливаются перед окнами дома тётушки Леонии; Могила Пруста на кладбище Пер-Лашез в Париже. Фото Валерия Писигинаизучают внутри и снаружи старую церковь, разглядывают алтарь и скульптуры, засматриваются на знакомую им колокольню; они узнают речку с кувшинками и тот самый старинный мост, по которому они, в своём воображении, не единожды ходили; обязательно прохаживаются, и не раз, вдоль кондовой старинной стены у ещё не набравшей силу Луары (Вивоны), потом направляются к знаменитому саду, в котором маленький Марсель зачитывался любимыми книгами, и пребывают там; если май, то они непременно тянутся к цветущему боярышнику и подолгу простаивают перед кустарником... Они всецело погружены в литературный Комбре, воссозданный ― но ничуть не придуманный ― памятью необыкновенного художника слова… Пруст, конечно, помнил высказывание своего давнего учителя: 

 

«Наука – есть познание предметов, как идеальных, так и реальных. Искусство – есть видоизменение  реальных предметов реальной нашей силой. Литература – есть видоизменение идеальных предметов идеальной нашей силой» (Джон Рёскин).

 

Прошло время, и оказалось, что прибывающие в Илье паломники, в том числе из самого далека, знают об этом французском провинциальном городке несоизмеримо больше и глубже, чем коренные его жители, которые невольно стали лишь частью комбрейской литературной декорации. Парадоксально (а быть может, закономерно), но во всем мире миллионы почитателей Пруста (не специалисты-исследователи, не прустоведы, а обыкновенные читатели вроде меня) знают о городке такие детали и посвящены в такие подробности, что могли бы просвещать (и просвещают) тех, кто прожил в Илье всю свою жизнь… Литература, таким образом, стала чем-то большим, чем сама реальность, поэтому Илье не осталось ничего другого, как видоизмениться и стать тем, чем его запомнил, а потом представил миру великий мастер слова. Так на карте Франции появилось Илье-Комбре. И все прочие городские названия (действительные и переименованные Прустом) так переплелись, что мы в них путаемся, но это уже не имеет никакого значения, коль скоро Илье – это Комбре; Луара – это Вивона; церковь Св. Иакова – это церковь Св. Илария; а тетушка Леония – это тётушка Амио и так далее…

    

            *  *  *

 

Я побывал в Илье-Комбре не меньше десяти раз, то есть всякий раз, когда объезжал великие готические соборы ― главное, что только есть у Франции (а ведь у неё есть многое!). Был здесь в разное время года, в разную погоду, иногда с фотоаппаратом, иной раз без и теперь жалею… Потом, по разным причинам, перестал бывать во Франции, намеренно отодвинув ее на второй план, чтобы надежнее сохранить память о той, прежней, моей, Франции… Но вот в августе 2014 года решил показать Светлане Брезицкой средневековый Витре (Vitré) и побережье Нормандии, той Нормандии, которую я знаю и которая мне близка… А на обратном пути, когда небо от Бреста до самого Парижа и далее заволокло плотными грозовыми тучами, сутки не прекращался ливень и стало ясно, что в Илье-Комбре тоже идет дождь, мы срочно направились туда: это именно та погода, которая бы позволила сделать более-менее качественные снимки. Их мы и представляем в нашем фотоочерке… 

Париж, бульвар Осман 102Но церковь Св.Иакова (Église Saint-Jacques), точнее её внутреннее убранство, лучше осматривать в ясную погоду, желательно поутру, чтобы «солнечные лучи, как бы пройдя сквозь витражи, вычерчивали световые квадратики»… Маленький Марсель, исправно посещавший воскресные богослужения, любовался этими видами, а потом, уже взрослым, восстанавливал их в памяти, чтобы передать нам… Фотографии, снятые внутри церкви Св. Иакова (у Пруста ― Св. Илария), относятся к концу девяностых.     

Также я обращаю внимание на фотографии, сделанные на бульваре Осман в Париже в доме номер 102 (Boulevard Haussmann, 102), в том самом помещении, где когда-то находилась квартира Пруста и где была написана большая часть «В поисках утраченного времени». Париж, бульвар Осман 102. В этой комнате Пруст написал основную часть своего великого романа. Фото Валерия ПисигинаМне стоило больших трудов попасть в это священное место, тем более сделать снимки. Не знаю, каково там сейчас, но с конца девяностых помещением владел крупный банк, хозяева которого с большой ревностью и с ещё большей неохотой открывали двери своих владений. Но мне они их приоткрыли! Может, потому, что я из России, интерес к которой в то время сочетался с надеждой и симпатией, может, еще из-за чего-то… Париж, бульвар Осман 102. В этой комнате Пруст написал основную часть своего великого романа. Фото Валерия ПисигинаВидимо, чтобы хотя бы отчасти приблизиться к прустовскому жилью, стены залы украсили пробковыми обоями. Но это едва ли приближает нас к той необыкновенной обстановке, которая царила в этой комнате во время изнурительной работы Пруста над своим колоссальным романом. Вместе с моей доброй и незабвенной Вероник Гаррос мы пробыли в помещении минут десять, все это время оставаясь под неусыпным контролем провожатого, так что когда мы вышли на бульвар Осман, то словно освободились из заточения…    

Теперь включим воображение и перенесемся в светлый мир детства одного из величайших художников слова. Только подумайте: когда-то этот тихий и невидимый мир существовал лишь в памяти одного не в меру чувствительного мальчика. Но нашему всеобщему Творцу было угодно, чтобы этот мир и это, казалось навсегда утраченное, время однажды воскресли, воплотившись на нетленных страницах великой книги. И теперь этот воскрешённый мир уже никогда не исчезнет!

 

* В фотоочерке использован текст из кн. «По направлению к Свану» в переводе Николая Любимова, изд. «Художественная литература», 1973.