Треблинка. На месте бывшего лагеря смерти (2015)

Когда-то я с ужасом прочел страшный очерк Василия Гроссмана «Треблинский ад», и с тех пор слово «Треблинка» уже не выходило из моей памяти, пополнив собой ряд наиболее страшных и ненавистных с раннего детства слов-символов (берлин, германия, гитлер, фашист, освенцим, бухенвальд…). Я намеренно пишу все эти слова с маленькой буквы, потому что в моем детском сознании они не существовали как названия сугубо личные, имена собственные, привязанные к чему-то конкретному, подобно тому как не привязываем мы к чему-то персональному и потому достойному заглавной буквы какого-нибудь клопа, вошь, гадюку, нору, берлогу и т. д. И между прочим, я до сих пор не был в Берлине из-за одного только его названия… Помню, когда кто-то произносил слово «берлин», я вздрагивал, представляя над собой серых голодных орлов, изготовившихся меня растерзать…

Болезненное предубеждение? Возможно. Но оно не было следствием некой пропаганды и агитации, а вошло в плоть и кровь вместе с эхом прошедшей войны, которое сопровождало мое детство в небольшом украинском городке, пережившем оккупацию, публичные расправы над местными жителями и массовые расстрелы евреев. С этим предубеждением я однажды переступил порог одного брауншвейгского дома, куда меня пригласили в гости во время моего первого пребывания за границей в марте 1988 года. Там я неожиданно для себя узнал, что именно немцы были первыми антифашистами и именно они трубили на весь мир о том, что происходит у них в стране, предупреждая человечество о грядущей катастрофе, но не были услышаны, остались в одиночестве и в конце концов погибли… И все же от упомянутых предубеждений я так и не освободился полностью и до сих пор не могу без напряжения и какой-то отталкивающей тяжести слышать немецкую речь и даже немецкое пение, даже если это Элизабет Шварцкопф или Дитрих Фишер-Дискау… При этом у меня исконно немецкое отчество и я бываю в Германии… Но только не в Берлине, куда я – ни ногой!

Не был я до сих пор и в местах бывших концлагерей, оберегая себя от лишних «душевных травм». Но вот, следуя из Белостока в Варшаву, заехал в Треблинку…

Что теперь сказать? Каким текстом сопроводить фотографии, сделанные на месте бывшего концлагеря? Или только признаться, что вот уже несколько ночей нормально не сплю, перечитываю очерк Гроссмана и без конца задаю себе один и тот же старый вопрос: «Как такое стало возможным?»

Треблинка – никакой не концлагерь. Это фабрика, своеобразное предприятие, по массовому умерщвлению людей. Там не было чудовищных бараков с нарами, никаких изнурительных и непосильных работ, никакой баланды с двумястами граммами хлеба, не было ничего, что бы хоть как-то соотносилось с жизнью. Только смерть – и больше ничего! И все, что там находилось, служило одной только цели – массовому убийству, то есть служило смерти. И время от прибытия очередного состава и выгрузки людей на так называемом перроне до их умерщвления ограничивалось одним-двумя часами, а может, и того меньше…

Масштабы «производительности» и своеобразной «эффективности» этой адской фабрики смерти поражают настолько, что в них трудно поверить, как нелегко поверить в большинство рекордов из пресловутой книги Гиннеса. Тем не менее Треблинский ад – правда, так что немецкий гений отметился еще и этим умопомрачительным рекордом. Лагерь смерти в Треблинке существовал чуть больше года. Если точно: год и два месяца. За это время там было уничтожено около девятисот тысяч человек, большая часть из которых – евреи из Варшавского гетто. Можно выводить среднюю цифру уничтожения в один день, и цифра эта также окажется ужасающей, но поток людей, доставляемых в Треблинку для последующего их убийства, был неравномерным: случались дни, когда умерщвлялось до двадцати тысяч! Это население моего родного Гайсина, когда я там жил!..

Что еще добавить к написанному?

Только то, что я очень вовремя оказался в Треблинке. Ведь я уже был в одном шаге от того, чтобы считать Вторую мировую, со всеми её бедами и катастрофами, включая и холокост, и блокаду Ленинграда, и концлагеря смерти, – так называемой «новейшей историей», то есть недавним прошлым человечества, которое надо внимательно изучать, фиксировать, чтобы наконец постараться понять. И вот в проклятом месте с этаким ласковым названием, там, где сделали свои последние шаги сотни тысяч человек, я почувствовал, что ничего для меня еще не закончено, что история Второй мировой войны продолжается и касается меня так, как никогда прежде!

Здесь же я еще раз убедился в том, сколь важно для человека сохранение достоинства, чего бы это ему ни стоило. Между тем даже самый ничтожный компромисс с подлостью и злом – есть первый шаг к потере нами достоинства, а тогда все легче и проще делаются нами последующие шаги к этому жалкому состоянию, когда мы уже не считаем шагов и движемся к пропасти, ускоряясь, и в конце концов перестаем быть людьми и готовы пополнить собою ряды подлецов, которых самыми разными изощренными методами рекрутируют посланцы ада, и может случиться, что однажды мы окажемся лицом к лицу с тем, кто все еще остается человеком, как оказались лицом к лицу с ними палачи из Треблинки, Майданека, Освенцима, Хелмно, Белжеца, Собибора, Малого Тростенца, Бухенвальда…

Все гитлеры, гиммлеры, сталины, полпоты и прочие тираны из далекой и близкой истории – бессильны, если рядом с ними однажды не оказываемся мы, лишенные главного, что отличает нас от диких животных, – человеческого достоинства. Один компромисс со злом, другой, третий… – и ты уловлен посланцем дьявола и уже следуешь за ним. Еще шаг – и ты у него на службе, и он платит тебе… нет, не только деньгами (что деньги!) – платит тем, что переименовывает чинимое тобою очевидное зло в добродетель. И тогда сам он уже не посланец дьявола, а благодетель. Твой благодетель! Лишившиеся достоинства, мы (а нас бывает много! очень много! иной раз целые народы!) составляем с ним единое и неделимое Целое!.. Так приготавливаются грядущие катастрофы... И чтобы их избежать, люди приезжают и привозят своих детей к местам чудовищных злодеяний, страшных человеческих трагедий, туда, где однажды совершалось беспримерное зло, где оно торжествовало…

 

Варшава, октябрь 2015