78. По местам обитания Блайнд Вилли Джонсона. Part 4. Черная секция Бомонта (Beaumont, TX) и кладбище Blanchett

Представляя фотографии к этой серии, последней, посвященной великому гитаристу и госпел-сингеру, вновь обратимся к первой части Пятого тома «Пришествие блюза».

По рассказу Анжелины Джонсон, злосчастной зимой 1949 года в их доме по адресу 1440 Forrest Street случился пожар. Сама она и Вилли с детьми благополучно выбрались из огня на улицу. Сгорели лишь мебель и гитара. Пламя потушили, залив дом водой. Им бы переселиться в какое-нибудь временное жильё, но такой возможности у семьи не было: верных друзей не осталось, а на гостиницу денег не накопилось. Решили переночевать в обгоревшем доме. Анжелина расстелила газеты на влажной кровати... По её словам, Вилли спал беспокойно, ворочался и оказался на холодном мокром матраце. На следующее утро он заболел, но все же пошёл к центру города, чтобы там, на тротуаре, попробовать заработать немного денег исполнением песен. Анжелина пыталась определить мужа в госпиталь, но его не приняли: вероятно, из-за того, что он был слеп и требовал дополнительного ухода. А ещё через неделю он умер от пневмонии (He died of pneumonia a week later)... Анжелина осталась одна c детьми и вскоре переехала в другую часть города, на Хьюстон-стрит, где мы уже с вами «побывали» в предыдущей серии. В то время, когда к ней пожаловали Самюэль Чартерс и его тогдашняя жена Мэри, она подрабатывала медсестрой и акушеркой...

Однако, как выяснилось много позже, Блайнд Вилли Джонсон умер не в декабре 1949 года, как об этом рассказала Анжелина, а на целых четыре года раньше: 18 сентября 1945 года. Как указано в свидетельстве о смерти, обнаруженном в 1994 году Рэнди Харпером (Randy Harper), госпел-сингер умер в результате малярии с осложнениями после сифилиса (of malarial fever; contributing to his death were blindness and syphilis).

Ну а как же роковой пожар, случившийся в холодный декабрьский вечер?! Как быть с пневмонией, вызванной переохлаждением во время беспокойного сна на промокшем матраце и унёсшей жизнь великого госпел-сингера, и как же мерзавцы-врачи, отказавшие в лечении слепому, обратившемуся к ним за помощью?!

Судя по всему, никакого пожара в доме номер 1440 на Форрест-стрит не было. А если и был, то незначительный, о котором никто, кроме Анжелины, не прознал...

Не так давно дотошные поклонники из соседнего с Бомонтом Порт-Артура (Port Arthur, TX), отправились в техасский Музей пожарных (The Fire Museum of Texas) и перерыли там бережно хранимые подшивки обо всех больших и малых пожарах, произошедших в Бомонте и его окрестностях: о пожаре, случившемся на Форрест-стрит, — ни слова, хотя в те годы много чего горело вокруг, исправно тушилось и непременно фиксировалось...

Упёртые исследователи изучили ещё и записи обо всех вызовах в Департаменте пожаротушения (the Department’s fire call records), но и там — ничего не нашли! Ни о пожаре в чёрной секции Бомонта, ни об умершем вслед за этим слепым человеком... И в приёмные покои местной больницы, похоже, тоже никто из слепых не обращался, а если бы и обратился, то ему, я уверен, в лечении не отказали бы...

Работая над Пятым томом, я без конца задавался вопросом: «Почему же Анжелина говорила неправду Самюэлю Чартерсу, а через него и всем нам?!»

И не находил никакого другого ответа, кроме следующего:

«А почему это она, бедная вдовица великого музыканта, должна была рассказывать правду первым встречным белым, пусть и безобидным и даже милым на вид? Анжелина и без того поведала такое, что затем давало пищу к размышлениям не одному поколению исследователей и специалистов. И, потом, что значит: сказала “неправду”?

То была её правда, самая настоящая, самая верная, связанная с любимым человеком, с которым она прожила десятилетие, прежде чем похоронила, после чего осталась одна, в полном отчаянии и безвестности, подрабатывая санитаркой и акушеркой... А разве все эти, заверенные жирными печатями, казённые бумаги из городских и прочих архивов, заполненные невесть кем, со слов неизвестно кого, они что — не врут?! Ещё как! Вот бросились молодые и самонадеянные техасские исследователи, — все эти холлы, блейки, форды и прочие макмейхены, еще вчера не слыхавшие такого имени: Блайнд Вилли Джонсон, — в казенные архивы, в фонды, в библиотеки и так далее, и такого нарыли! Оказалось, что Блайнд Вилли родился вовсе не в Индепеденcе, а в Пенделтоне, и отца его, оказывается, звали не Джордж, а Вилли, и мать его, как говорят верные с виду документы, звали иначе, и младшего брата — тоже, и Вилли Би Хэррис была его не первой, а уже второй женой, а сама Анжелина уже и неизвестно которой по счету... И все это — с документов, с заверенных печатями страниц, подшитых умелой рукой техасского делопроизводителя и хранящихся в полутемных шкафах, а то и в сейфах за семью печатями... Да если бы Анжелина только глянула на все эти сенсационные “открытия”, она бы пришла в неописуемый ужас и отчаяние, несопоставимое с тем, с которым сталкиваемся мы, слушая её невинные “неправдивые” воспоминания, записанные на магнитофон благодарным Чартерсом почти шесть десятилетий назад!..»

 

* * *

 

Весной 2014 года мы со Светланой Брезицкой вновь оказались в Бомонте, вновь бродили по его безлюдным улицам, по пустым закоулкам чёрной секции, по местам, так или иначе связанным с последним десятилетием жизни Блайнд Вилли Джонсона... Заходили в антикварные магазины в центре города, в лавки, в которых продают всевозможный хлам, в роскошные библиотеки, одну, вторую... и всюду, при первой же возможности, спрашивали о слепом госпел-сингере, как когда-то это делали Чартерсы... Мы задавали вопросы белым и чёрным, молодым и пожилым, женщинам и мужчинам... Спрашивали у тех, кто проживает в Бомонте больше тридцати лет, и у тех, кто прожил в этом городе больше полувека... Выясняли у всезнающих пожилых продавцов старого хлама, который люди сносят им со всех окраин города вместе с новостями и слухами; спрашивали у чёрных пожилых женщин — исправных прихожан местных баптистских церквей (посмотрите, сколько там таких церквей!), и у случайных прохожих, и у живущих на той самой улице, где когда-то жили Вилли и Анжелина и где сейчас установлен памятный маркер с начертанной на нём краткой биографией сингера; пытались узнать хоть что-то и на кладбище Бланшетт, где, по всей вероятности, покоится прах Вилли и где благодарные поклонники, не установив документально место его захоронения, возвели своему кумиру мемориальный кенотáф. Мы спрашивали о слепом госпел-сингере библиотекарей, учителей и даже одного местного исследователя, изучающего историю Бомонта и написавшего работу о его чёрном населении...

И что же?

О своём великом земляке — слепом странствующем проповеднике, оставившем Америке и миру бесценные образцы афро-американского религиозного песнопения, — никто из встреченных нами ничего не знал! Более того, и в это трудно поверить: все встреченные и опрошенные нами (абсолютно все!) имя Блайнд Вилли Джонсона услышали впервые именно от нас, так что мы, прибывшие в Бомонт невесть откуда, рассказывали всем им об их соотечественнике, о том, кто это такой и почему он нам так важен!..

И еще один вопрос витал над нами, и не только в далеком Бомонте, но задать его было некому, так как тот, кому адресовался вопрос, никак не выходил на связь и не отвечал на наши к нему письма:

«Что мешало Самюэлю Чартерсу побывать вместе с Анжелиной на кладбище Бланшетт, чтобы поклониться праху любимого ими музыканта да заодно зафиксировать точное место его захоронения? Ведь от дома, где они встречались и разговаривали с Анжелиной, до этого кладбища — пять-семь минут ходьбы. В этом случае современным исследователям не пришлось бы десятилетиями гадать и спорить о том, где именно покоится прах Блайнд Вилли Джонсона...»

 

…Когда я суетливо, хотя и в трепетно-возвышенных чувствах, перебегал с места на место, пытаясь получше запечатлеть кенотаф своему герою, мимо кладбища, по направлению к железнодорожным путям, скорым шагом продефилировала невероятной красоты и соблазнительной грации молодая особа, занятая телефонным разговором и совершенно не замечающая ни этого старого кладбища, ни старых надгробий, ни нас, грешных, прибывших сюда невесть откуда. Скорее всего, она ничего и никогда не слышала о великом госпел-сингере Блайнд Вилли Джонсоне, мимо праха которого проходит, по-видимому, ежедневно, торопясь на работу или учебу… И мне подумалось, что в этом беспечном неведении, которое ни в коем случае не стоит принимать за равнодушие, кроется одна из главных спасительных тайн жизни. Прекрасная юная особа, спешащая по своим делам, ― это и есть сама Новая Жизнь, которая необратимо движется в будущее и которой мало дела до окружающего её бренного праха, тем более ― до копошащихся у этого праха малых существ с их якобы важными мотивами и добрыми намерениями…