Новые люди из бывшего Брежнева. Алексей Черниченко

                («Литературная газета». –1990. –23 мая. –№21 (5295).– С.9.)                                                                         

«У нас нет иного выхода из кризиса, кроме демократизации жизни, включающей в себя многообразие форм собственности, переход к рыночным отношениям и гуманизацию этого процесса. Этот процесс набирает силу, но его необратимость может обеспечить только оформление демократического слоя, способного материализовать идеи перестройки: не спонтанное скопище радикалов, а отдельные люди и коллективы, перешедшие в новые экономические отношения, обретшие в связи с этим новый статус, статус свободного производителя... Демократический слой осуществляет социалистическое накопление общественного капитала... Под ним мы понимаем совокупность индивидуальных  капиталов...  Индивидуальный капитал то, чем владеет, пользуется и распоряжается человек... Это основа свободного существования самой личности. Индивидуальный капитал это обретение движения, преодоление статичности личностью. Когда Бухарин призывал: "Обогащайтесь,  накапливайте, развивайте..." имелось в виду именно это».

(Из статьи Валерия Писигина (на снимке слева, похож на Валерия Леонтьева), политорганизатора Клуба им. Бухарина в Набережных Челнах (бывший город Брежнев), президента  Межрегиональной кооперативной  федерации, бывшего до 1988 года дежурным слесарем химцеха и названного в предпоследнем «Огоньке» Аллой Боссарт[1] провинциальным политиком, дилетантом и, собственно, бездельником, однако, несмотря на это, собирающегося 23 мая с.г. сдавать первый госэкзамен в Казанском университете.) 

        

                                                                 *  *  *

 

По воскресеньям в Елабуге магазины закрыты, и поэтому купить в них можно еще меньше, чем в будний день.

Роза Писигина, Валерина жена, просила купить майонез. (Мы до сих пор надеемся: в других городах снабжение лучше.) По-воскресному говорливые аборигены разъяснили, что приезжать за  этим надо в четверг, причем, блин, после дождичка.

Четыре собора в Елабуге закрыты шестое десятилетие: четыре неподвижно и беспомощно летящих вверх белокаменных скелета, как к перекладине. Все четыре видны на ртутном фоне Камы с холма, где кладбище.

По воскресеньям закрыт рынок, и негде купить цветов, чтобы положить на могилу Цветаевой.

Не  закрыт  только дом, в котором повесилась Цветаева. Там живут. На углу его, обшитом досками, дощечка: «Здесь провела      последние  дни…» ― а за глухими воротами с почтовым ящиком лает собака.

«Стукни», ― попросил вдруг Писигин. Я было отказался, явно ведь посторонние здесь живут люди, неудобно. Он сказал: «Ну ты же не посторонний, у вас газета литературная».

Открыла пожилая усталая и малоприветливая хозяйка. Объяснила: надоели, немногие, но ходят, зато много странных,  одна помолиться попросилась, а потом с ножом кинулась. Я гарантировал ненападение, показал документы, командировку даже ―  и сам угодил под допрос. Правда, что будет подорожание? А как ей тогда, пенсионерке? Всю жизнь тут на ткацкой, а теперь восемьдесят в  месяц,  ― и внучку вот на лето подбрасывают, и за домом уход нужен ― двадцать уж лет, как купила его у прежней хозяйки, Марину Ивановну Цветаеву на недолгий постой принимавшей.

― Вот тут ― я собаку придержу, проходите… ― мы вошли, скрипнули крашеные полы, ― вот в этой комнате жила Цветаева. Всего две комнаты в домике, эта посветлее. Мы с внучкой  теперь тут спим. А случилось, нет, случилось всё не здесь. В кухоньке она над собой это сделала, вот где плитка с баллоном, а в войну тут сенцы были. Окошко ― да, это самое.

В окошке далекий, черный, обглоданный, серым небом сквозящий силуэт церкви.

 

           Идешь, на меня похожий,

           Глаза устремляя вниз...

          

Оброшенность была, нищета, неприкаянность, голод...

 

          ...Я тоже была, прохожий!

          Прохожий, остановись!

 

Писигин вдруг сказал, глядя на стену кухоньки:

― Анна Георгиевна, в Набережных Челнах есть Политклуб имени Бухарина. Я его организовал в восемьдесят втором году, когда вступил в партию, и Бухарин считался её врагом. Сейчас у нас всё легально, я ещё президент федерации кооперативов, и мы создали Фонд Бухарина на их средства, платим из него бухаринские стипендии студентам-журналистам, премии даем раз в год. Худенко посмертно её присудили, а Травкин отказался получать, сказал, что  могут истолковать как взятку от кооперативов[2]. Вы их не знаете, неважно, просто мы хотим бороться с нищетой и темнотой. Мы сейчас с вами подпишем трудовое соглашение: наш фонд берет попечительство над мемориальным  домом, а вы будете хранительницей, и мы будем вам платить сто рублей в месяц и с ремонтом поможем.

― Так у меня пенсию отберут, ― сказала хозяйка.

― Не отберут, ― сказал президент.

― А делать что? ― спросила хозяйка.

― То же самое: пускать, показывать. Только мы вот тут бумагу повесим, что наш фонд попечитель. К вам, Анна Георгиевна, хоть и странные люди ходят, но хорошие. Надо им про нас знать.

Хозяйка  продумала  всю  ночь. В понедельник, 14 мая с.г., договор №7/2 был подписан. Онушко его одобрил.

             

                                                          *  *  *

 

Леонид Григорьевич Онушко ― председатель правления межрегионального кооперативного банка «Континент». 51 процент уставного капитала банка составляют вклады членов федерации, возглавляемой Писигиным. Это значит, что федерация и её президент контролируют политику банка. Фонд Бухарина входит в 51 процент. Уставной капитал «Континента» ― полмиллиона рублей. Оборотный, с привлеченными средствами, ― шесть миллионов.

С утра в понедельник ваш корреспондент уселся в приемной Онушко наблюдать политику банка, то есть смотреть, кого и на каких условиях он соглашается кредитовать.

Два высоких красивых молодца Слава и Сергей, 32 года и 28 лет, оба шоферы-профессионалы. Третий месяц бьются, пытаются купить каждый по «КамАЗу». «Хотим работать свободно и зарабатывать. Первое время, конечно, придется вкалывать только на банк ― возвращать кредит. У «КамАЗа» госцена четырнадцать тысяч рублей, нам завод продает по 72 тысячи. Пять с лишним номиналов ― куда уж чернее рынок, но всё по закону: мы же классовые враги, вот нас и душат в зародыше. Вы поймите, не в том дело, чтоб мы слишком идейные были, но обидно: все порты по Волге и Каме забиты грузами, а в магазинах пусто. Блокада, саботаж или  бардак ― какая разница? Мы купим грузовики ― и будем возить».

Онушко объясняет: банк поможет парням достать  грузовики, но предоставят их по лизингу ― машины будут собственностью банка до уплаты последнего рубля клиентами-должниками. Банку нужна гарантия, ведь закона о банкротстве у нас нет.

Двое  пожилых  технарей с чертежами ― создают в Набережных Челнах кабельное телевидение. Просят ссуду на вот такую ― чертеж ― мудреную антенну. Ну что ж, дело доброе, процент кредита будет божеский.

«Наш номер счета 700028 ― в этом банке. Напечатайте, если можно, в газете: это номер первого у нас реабилитационного центра инвалидов, большинство ― афганцы. Основные средства выделил КамАЗ, спасибо гендиректору, но банк "Континент" помогает беспроцентными ссудами».

И наконец, нечто инфернальное: входят двое цыган. Старшему семьдесят два, фронтовик, командовал взводом армейской дальней разведки, таких «языков» крал в глубоком тылу и уводил неслышно, как коней!.. Доказательства на синем габардине костюма: только  орденов  Славы ― три штуки, прочего не счесть, что вам Будулай! Второму лет сорок ― племянник первого, барон цыганского табора по имени Милорд ― прошу любить. Онушко наслаждается моей  реакцией. Собственно, табора больше нет ― с прошлого года они оседлые, не кочуют, не гадают, не воруют: зачем просить позолотить ручку, если руки золотые! Онушко помог  кредитом, они построили металлоцех: кузнецы, медники, сварщики ― нет отбоя от заказов,  золотое дно. Кооператив назвали «Састри», это по-цыгански «металл». С грамотешкой плоховато, и в случае не только финансовых затруднений они к Онушко, как к отцу родному. Сейчас вот с чем. Оседлость породила в таборе проблему молодежной, ну, не преступности, барон суров, ― но дури, в общем. «Шляться  начали ― плохо». Онушко зимой посоветовал:

― Милорд, возьми ссуду, я тебе помогу достать им инструменты. (До банкирства больше десяти лет Онушко был на КамАЗе снабженцем, где что у нас  лежит, ему  известно, равно как и то, что хорошо у нас не лежит ничего.)

Так вот, клюнули цыганские тинейджеры на банкирскую придумку: репетиции шли чуть ли не круглосуточно, шляться забыли, а теперь такие мастаки, что барон хотел бы зарегистрировать молодежный ансамбль как самостоятельный кооператив ― пусть выступают, ― да  райисполком  артачится.

― Неужто так быстро наловчились? ― сомневается Онушко.

― Григорьич, да они ж цыгане, ― сказал барон. ― Ты бы взглянул!..

Онушко взглянул на часы и на меня:

― А что? Все равно обед сейчас. Айда к цыганам, а?

И было чудо: пацаны прямо из кузни, еле ополоснувши руки и щёки, взяли электрогитары, синтезатор, один воссел перед связкой барабанов, другой схватил микрофон ― и вдруг повели так, такое, а  потом рассыпали-разлили на два голоса, на три, а потом девичьи голоса влились, и наконец встал старик, скинул габардиновый орденоносный пиджак, хлопнул в ладони («На  ноги  смотрите», ―  успел  крикнуть нам барон) и вдруг оторвался от пола ― и повис над ним, как в невесомости, и только касался его то каблуком, то носочком, отбивая немыслимое чечеточное соло, ― и сел потом снова к столу, не запыхавшись, кивая в такт.

Мы мчались назад, в Челны, ― самое удивительное, что  успевали к концу обеденного перерыва, все это было как в мгновенном чудном сне, ― и я слушал Онушко.

...При клубе Бухарина есть видеолаборатория ― они снимают свои  заседания, интересные встречи, Стивен Коэн к ним приезжал, например, ― так пусть снимут цыганский ансамбль: чем не программа  для  будущего  кабельного телевидения, и разве плохо будет ее посмотреть инвалидам в будущем реабилитационном центре?..

― Ваш банк, ― сказал я ему, ― это самая  настоящая партия. Вы объединяете людей в делании добра без уставов, собраний и лозунгов. Если вы спасете дом Цветаевой, воскресите кусочек цыганской культуры, поможете калеченым ― что может быть лучше? Какая ещё политика нужна, зачем этот трёп? Может, прав «Огонек»: этой  самодеятельной политике, в отличие от вас, не хватает дела?

― Так я же при них, ― ответил Онушко. ― Если бы Писигин не организовал федерацию, у банка не было бы капитала. Завтра вы летите вместе до Москвы, а он потом дальше, в Красноводск ― тамошний  регион собирается, он будет выступать, убеждать, вербовать. Доброму делу нужны капиталы.

                           

                                          Набережные Челны

 


Примечания

[1] Речь о рецензии на трехсерийный документальный фильм «По эту сторону мифа» (режиссер Ирина Галкина, автор сценария Игорь Побережский), снятый в 1988-1989 годах в Набережных Челнах. Третья серия, посвященная Политклубу имени Н.И.Бухарина, не прошла цензуру и была запрещена к показу. Когда, спустя два года, фильм всё же разрешили показать по центральному телевидению, его острота и политическая актуальность оказались ничтожными. Тем не менее, журналистка Алла Боссарт опубликовала в «Огоньке» большую статью-рецензию, весьма критичную (и скептическую!) по отношению к моей персоне, выведенной в фильме. (См. Алла Боссарт. «...Нас возвышающий обман» // Огонек. —1990. —№18. —С.7–9.) 

   

[2] Иван Никифорович Худенко (1918-1974), экономист-новатор, в шестидесятые годы попытался внедрить в советском сельском хозяйстве рыночные (капиталистические!) методы ведения дел, добился двадцатикратного(!) повышения производительности труда, но окончил свои дни за решеткой как расхититель социалистической собственности. В 1988 году он был посмертно удостоен премии Фонда им. Н.И.Бухарина, которую вдова Бухарина ― А.М.Ларина-Бухарина ― вручила его сыновьям.

Николай Ильич Травкин также был удостоен премии фонда (за 1989 год) ― как новатор-практик, ― но, поблагодарив, не явился на церемонию вручения.