Елена Иллеш. Президент читает Бухарина

Настоящий очерк опубликован в сборнике «СССР: демографический диагноз», вышедшем в издательстве «Прогресс» в 1990 году. Очерк подготовлен на основе двух статей, написанных в 1988 году и опубликованных в газете «Советская культура» от 5 июня и 7 ноября того же года.[1]

 

В Набережных Челнах достопримечательностей нет, поэтому гостей возят в ближайшую Елабугу ― на могилу Марины Цветаевой, в музей художника Ивана Шишкина. Повезли туда и Анну Михайловну Ларину.

А.М.Ларина-Бухарина, Елена Иллеш и активист Политклуба Равиль Салихов в ЕлабугеЭкскурсовод шишкинского дома-музея рассказывала об отце художника: хоть и был из купцов средней руки, были тут и побогаче, но избирался городским головой.

― Да откуда тут было взяться  богатству? ― удивилась Анна Михайловна.

В  самом деле, самого беглого взгляда на городок довольно, чтобы составить представление о скудности его жизни.

― Что вы, ― ответила экскурсовод, ― земля-то какая! Зерно вывозили во всю Европу.

И сразу из музея да после рассказа этого оказались мы в продуктовом магазине, на полках которого ― банки с какой-то серой капустой и ...ночные горшки.

Потом уже, сидя на пригорке и закусывая рыночным арбузом и сырым, невкусным хлебом ― другой еды раздобыть так и не удалось, ―  Анна Михайловна сокрушалась: «И когда только кончится эта голодовка...»

Зачем приехала в промышленный город, еще недавно носивший имя Брежнева, вдова «любимца партии» Н.И.Бухарина? Что общего между нищетой и убожеством провинциального быта и молодежным политклубом? Как случилось, что первая в стране научно-практическая конференция, посвященная Бухарину, прошла именно в Набережных Челнах?

 

 

            Место действия

        

Однажды, в начале 1988 года, позвонил Юрий Николаевич Ларин (1936-2014), сын Н.И.Бухарина. От него я в первый раз услышала о молодых рабочих из Набережных Челнов, которые каким-то образом создали несколько лет назад политический клуб, назвали его именем Бухарина, стали наезжать в Москву и подружились с вдовой и сыном бывшего много лет в опале большевика. Рассказывая, Юрий Николаевич то и дело восклицал: «Это просто фантастика какая-то!»

В самом деле, история казалась достаточно невероятной, и прежде всего потому, что имя Бухарина совсем недавно, фактически впервые после многих лет забвения, было упомянуто и в доброжелательном контексте ― в выступлении М.С.Горбачева на  юбилейном заседании, посвященном 70-летию Октябрьской революции. Это имя лишь начинало входить в обиход, но осведомленность, начитанность в трудах Бухарина тогда, в самом начале 1988 года, была еще, как мне казалось, слишком незначительна. А уж в провинции о нем должны были бы знать еще меньше, чем в столице. А тут, пожалуйста, новый город в Татарии, построенный вокруг гигантского автозавода, да еще молодежь. Откуда там  было  взяться Бухарину? И зачем?

Примерно так  я изложила в редакции своей газеты вопросы, ответ на которые рассчитывала получить в Набережных Челнах. Командировочное  удостоверение мне было подписано, но не без ироничного комментария: «Бухаринцы! Этак скоро к троцкистам  ездить будем!»

Все правильно: ассоциации, вбитые в головы с малолетства, срабатывают мгновенно ― «правые» и «левые» уклоны, «блоки», «вредительство», «троцкизм».  Примерно такая же непереваренная каша осела после завершения образования и в моей голове. Разве что меня, в отличие от старшего коллеги, больше одолевало любопытство, чем недоброжелательство.

Что касается города, в который я отправлялась, то его название ―  сначала Набережные Челны, потом Брежнев, потом снова Челны ― часто встречалось в газетах и на телевидении. И как бы ни был мал интерес к тем репортажам и публикациям, в памяти не могли не застрять шаблонные фразы типа «город  будущего», «модель социалистического образа жизни», «энтузиазм молодых» и тому подобные.

Думаю, что всякого, впервые посетившего «город будущего», ожидает своего рода потрясение, ― во всяком случае, мне пришлось испытать что-то похожее на стресс. Дело в том, что нас долго приучали,  что понятия «много», «большой» фактически означают «хороший», «социалистический». И слово «гигантский» только в последнее время стало переходить из обихода газетных славословий в словарь критический. Но жили ― и строили! ― много лет, будучи убеждаемы и убеждены, что чем больше по размеру, тем лучше и краше. И только сейчас стали честно признавать, что  гигантомания ― во всех сферах нашей жизни, в том числе и в градостроении, ― лишь закрепляет самодовольную монументальность командной системы. Фетишизация «огромности» подтверждает ― в экономике, в архитектуре, в образовании, да в чем угодно ― малость и зависимость человека, ничтожность и необязательность его желаний и потребностей.

Тогда  и кажется естественным спроектировать улицу шириной в две взлетные полосы, по которой будет славно пройтись в ликующей толпе кумачёвой демонстрации, но на которую не потянет просто  погулять. Не о женщине с коляской, спешащей в булочную, думал архитектор, а о качестве обзора аршинных размеров лозунгов на соседних крышах. И здание горкома партии, само собой разумеется, он спроектировал очень большое и окружил его гигантской площадью ― самой большой насыпной площадью в Европе! И так ли важно, что находиться на ней не может ничто живое ― сдувает степным ветром, не стихающим во всякое время года, и птицу, и человека. Зато денег истрачено ― миллионы. Не исключено, что их достало бы на строительство  нужных  городу  школ ― сейчас их не хватает для четверти ребят. Детские сады построены только для 61 процента детей, а поликлиники ― для половины. В полумиллионном (молодом!) городе  только три кинотеатра, и сколько ни гонят подростков из подвалов и подъездов ― деваться им больше некуда. Рост подростковой преступности за один год ― около 16 процентов. А детей между тем всё прибавляется ― хоть и не хватает родильных домов...

Памятника Ленину в Набережных Челнах еще нет. Видимо, поглощенные строительством колоссального горкома, проектировщики отложили его возведение до лучших времен. Впрочем, на окраине, среди старых татарских домишек, рядом с неопрятной площадью, которую пересекает на торчащих подпорках странная труба, в маленьком скверике стоит серебряный, размером с десятилетнего мальчика... Да  нет,  памятником это назвать едва ли можно, если считать, что памятник должен, с одной стороны, нести в себе облик человека, память о котором хранит народ, с другой ― иметь хоть  какое-то отношение к искусству. Ни первого, ни второго в многократно тиражированной и оттого утратившей какие бы то ни было черты фигуре с протянутой рукой нет и в помине. Незатейливая скульптура скорее выполняет роль некоего культового знака, присутствие которого уже давно не осмысливается, он просто необходим для отправления  идеологического ритуала. Вот если бы знака вовсе не было, это означало бы утрату политического целомудрия.

Свидетелем такого ритуального действа мне и пришлось стать ― был день рождения Ленина. В назначенный час площадь и сквер были полны народу: нарядные, в белых бантах и гольфах, дети ждали  момента, когда им повяжут галстуки. Неподалеку толпились одетые по-домашнему женщины. Учительницы, чтобы не терять времени, руководили детским хором. Это была репетиция ― само действие еще не наступило, все чего-то ждали.

И вот на пыльную площадь по разбитой, неухоженной дороге, как инопланетное видение, как заморская птица, влетел заграничный, весь из блеска и ярких красок автобус ― на таких приезжают в Москву иностранные туристы. Смолкли детские голоса, из динамиков вырвалась торжественная мелодия Чайковского, а из автобуса вышли руководители города. Цепочкой, по не первый год хоженому маршруту они понесли пылающие букеты и корзины к покосившемуся невысокому подножию того, что мне трудно назвать памятником.  Возложение цветов, недолгие речи, повязывание галстуков ― и цепочка, не нарушая старшинства и порядка, вернулась и скрылась  внутри валютного чуда. Мимо женщин в пестрых халатах, мимо разбежавшихся собак, мимо грязной трубы, нависшей над площадью, ― автобус так же скоро исчез, как неожиданно появился.

Уже год прошел с той поры, а картина этого странного полурелигиозного действа стоит у меня перед глазами. Я воспроизвела его не для того, чтобы проявить высокомерие или неуважение к горожанам, тем более к детям, которые радовались приему в пионеры и  были, пожалуй, единственными искренними и непосредственными существами на той замызганной площади. Нет, я  не  могу забыть этот сюжет, потому что он как нельзя лучше иллюстрирует истинное отношение к тому, что торжественно зовется «именем и делом  Ленина». Вовсе не уверена, что памятник вообще нужен ― такой ли уродец или грандиозно-парадный монумент ― там, где жизнь неуютна  и неустроенна, где хозяйственная нерадивость и социальное неравенство столь очевидны. У нас считается, что помянули скороговоркой, как «отче наш», поставили покрашенный фетиш ― и тем самым как будто  обеспечили  непреложность  формулы «Жил, жив  и будет жить!». Да нет, жива и будет жить лишь наша накрепко усвоенная способность существовать одновременно в двух измерениях и не чувствовать нелепости и комичности попыток их воссоединения.

Вот, например, два мнения о городе Набережные Челны: одно вполне в традициях официальной публицистики 80-х годов, другое я услышала на улице города.

«Если мы говорим, что молодые города представляют собой как бы модель социалистического образа жизни, то город Брежнев ― самый подходящий тому пример».

«Надо бы оставить название "Брежнев". Это не город, это социальный урод, комбинат по воспроизводству дешевой рабочей силы».

За этими высказываниями как будто два непересекающихся мира, две разные реальности: миф и правда, лозунг и быт, цинизм одних и не утраченная еще другими способность видеть жизнь такой, какая она есть, не подмалевывая её под вымученный псевдореализм, существующий лишь для успокоения совести немногих. Впрочем, сегодня уже никого не удивляет, что прежние «немногие», бывшие «отцы города», «защитники» и «заступники» жителей, теперь ожидают своей участи в камерах предварительного заключения. Под следствием по делу о хищениях в особо крупных размерах находится бывший первый секретарь горкома КПСС Раис Беляев (1935-1996), вместе с ним и бывший мэр города Ринат Гилязов (1944-2014).[2] Я вовсе не хочу сказать, что новые руководители города, которые пропылили  мимо нас в роскошном автобусе, непременно последуют за своими предшественниками. Но пока считается необходимым хранить в неприкосновенности ставшие анахронизмом лицемерные ритуалы, руководители обречены оставаться от своих сограждан на прежнем  расстоянии ― величиной в пропасть.

             

                                                      *  *  *

 

Не просто впитал в себя этот город ― баловень брежневского        времени ― общие для всей страны противоречия и проблемы. Он придал им особую завершенность и выразительность, даже просто внешнюю. И странным было бы предположить, что это пройдет мимо сознания тех, чей молодой энтузиазм и «комсомольский задор» эксплуатировался на тысячах субботников, плавно переходящих в воскресники под пустые обещания скорых благ.

Валерий  Писигин, немногим старше тридцати лет, бывший слесарь, работал на ТЭЦ КамАЗа, член КПСС, студент-заочник  исторического факультета Казанского университета, несколько лет назад создал с друзьями политклуб:

― Нам предлагали поверить, что жить можно по законам конвейера, автоматизм каждого шага выдавался за труд свободного рабочего. А ведь на самом деле все подчинено машине, все сделано ради неё. Цех может получить знамя победителя социалистического соревнования, хотя были случаи травм со смертельным исходом, и не  один раз. Загазованность может превышать норму в тридцать раз, но если машина цела и невредима, то это оказывается главным. На заводе за тебя думает конвейер, в жизни за тебя все решено и развешено по стенам в лозунгах и призывах. Многие годы, прикрываясь именем Ленина, творили дела, ничего общего не имеющие ни с этим именем, ни со справедливостью, равенством и братством, и нам предлагалось верить в эту фальшь, под треск барабанов ходить на бесконечные субботники, давать  план, сверхплан... Мысль? Да кому она нужна, она мешает жить. Это поняли не только сверху, но и снизу ― мало кто обременяет себя трудом думать. И как только появились первые  симптомы  нашей  самостоятельной  мысли,  иначе чем диссидентами не называли, по углам шептали: «Их посадят!» Да что там ― наушничали, доносили по начальству, в партком... А ведь не было другого выхода: или слиться с этим конвейером, сдаться его ритму, спиться. Или  ―  сопротивляться.  Наш город ― памятник лицемерию, модель застоя. На его улицах, площадях ― ты пигмей. Такой же, как придаток к отвертке на заводе. Сейчас в газетах пишут о том, что команды подростков из Челнов бандитствуют в Москве. Было бы удивительно, если бы они этого не делали, ― такова единственно доступная для них фора протеста. Они выросли в уродливом городе без культуры, без корней. В городе, который, как черная дыра, стягивает молодежь из соседних сел ― из еще большего бессмыслия и бесправия, чем здесь, ― стягивает, обещая будущее. И бросает на произвол судьбы. Эти дома вокруг ― это всё общежития. Поначалу кажется, что чистое белье, угол в комнате ― лучше, чем было. Но перспектив получить квартиру, завести семью может не быть долгие годы. И тем страшнее одиночество и безнадежность, чем громче комсомольские лозунги, чем больше запустения в магазинах. Нам кажется, что мы нашли едва ли не единственную возможность сохранить себя, нашли формы саморазвития и самовоспитания. Хотя и ругали нас «троцкистами» и «петухами», да и до сих пор с подозрением приглядываются...

             

                                                    *  *  *

 

Сегодня мы все ― кто больше, кто меньше ― занялись историей. Даже только эмоциональное к ней отношение ― знак принадлежности  к тем, кто против «такого» (брежневского ли, сталинского ли) прошлого, или к тем, кто хотел бы его продлить. Мы все как бы принимаем участие в массовом голосовании. Но известно, что даже в штыковую атаку вместе идти легче, чем отстаивать своё мнение в одиночестве. Дежурный слесарь, ставший политорганизатором клуба, и его друзья вступили в «голосование», когда оно ещё было поименным.

Дата рождения клуба ― февраль 1983 года.[3] Понятно, что ничего, кроме подозрения и недоверия, молодежь, собирающаяся не для танцев  и не для портвейна, а для разговоров, вызвать в то время не могла. Хотя  всего-то и обсуждали поначалу статьи Татьяны Заславской, Абела Аганбегяна, Гавриила Попова из новосибирского журнала «Эко». Вскоре сказалось отсутствие необходимых знаний ― начали изучение  источников по истории партии, трудов Ленина, Маркса. Так пришли к Бухарину: сначала интуитивно, потом с большей уверенностью увидев в нем оппонента и альтернативу Сталину и сталинизму. Тогда же многие из членов клуба стали студентами-заочниками Казанского университета. Статьи Бухарина переписывали от руки в  университетской библиотеке. Валерий показывал мне и собственноручную историю КПСС ― с переснятыми из энциклопедий портретами лидеров партии, с их биографиями, с перепечатанными  стенограммами съездов и конференций. Работали долго и основательно, ― потому не просто так, не случайно было написано в апреле 1987 года членами клуба письмо в ЦК КПСС с просьбой о реабилитации  Бухарина. И нет большого самомнения или преувеличения в том, что они считают себя причастными к освобождению имени Николая Ивановича от грязи, клеветы и наветов.

К слову сказать, спустя недолгое время обращение политклуба в ЦК КПСС заняло свое место на юбилейной выставке Бухарина в Музее Революции. Оно оказалось  в  одной  витрине с заученным А.М.Лариной-Бухариной накануне ареста мужа письмом-завещанием, адресованным будущим руководителям партии.

Валерий Мокеев, 27 лет, член КПСС, закончил истфак Казанского университета, в прошлом ― комсомольский работник:

― Молодежь  у нас представляют этаким живым желудком, в который надо закладывать пищу. Причем обязательно диетическую ― не дай бог пересолить или недоварить. Впрочем, даже те, кто согласен быть таким «переваривающим устройством», иллюзий по поводу комсомола питают все меньше. Комсомол давно уже превратился в передаточную инстанцию указаний и приказаний, стал пародией на партийный аппарат. Но у партии ― реальная власть, сила, а эти просто смешны в своем уродливом функционерстве. И  все  же  мы не считаем, что надо противопоставлять себя комсомолу. Там точно такие же люди, как мы. Им можно и нужно вернуть право на риск, на ошибку, на сомнение и самостоятельность. Тот, кто вкусил этих плодов, уже не может остаться просто марионеткой. Так что дело не в том, чтобы  противопоставлять себя существующим структурам, а в том, чтобы с ними сотрудничать там, где это возможно. И мы считаем своей  заслугой, что членами клуба стали секретари крупнейших комсомольских организаций города и завода. Политклуб ― это прежде всего форма коллективного самообразования. Они вместе учатся тому, чему «забыли» научить в школе, охоту к чему старались отбить во взрослой жизни, ― учатся думать. В совместных поисках истины все равны, так что они учатся и демократии. За несколько лет работы через политклуб прошло больше тысячи человек: кроме постоянного костяка «действительных членов», существует большой переменный состав, обновляющийся от заседания к заседанию. Даже для случайных людей, я думаю, встречи эти не проходят даром: можно сколько угодно говорить о необходимости  иметь собственное мнение и уважать мнение другого, но лучше все-таки хоть раз стать свидетелем того, как это бывает на самом деле. И смысл работы клуба в том и состоит, что усвоенные там формы общения, раскованность суждений и  самостоятельность очевидцы и участники переносят в собственные бригады, аудитории, кабинеты.

                                                                                               

За годы работы у клуба сложилась большая переписка и личная дружба со многими учеными, журналистами, общественными деятелями старшего поколения. Судя по письмам и отзывам, которые мне пришлось услышать с обеих сторон, нужда друг в  друге была взаимна, нарушившаяся связь поколений тяготила и тех и других. Сейчас  трудно сказать, кто кому был больше нужен ― пытающиеся найти свое место в истории и современности  молодые  люди из  Набережных Челнов  Анне Михайловне Лариной или она ― им. И для неё, измученной полувековым ожиданием права отстоять честь своего  мужа, и для них первое письмо, первая встреча были потрясением. И стали началом дружбы.

Вот так и случилось, что первая в стране научно-практическая конференция «Н.И.Бухарин и его роль в истории советского общества», приуроченная к 50-летию со дня расстрела и 100-летию со дня рождения, прошла не в столичной или университетской аудитории, а была проведена молодежным политклубом в Набережных Челнах, когда профессиональные историки еще только готовились к будущим чтениям и обсуждениям, еще ждали официального сигнала к началу их проведения.

Вероятно, этот парадокс не столь уж и случаен. Как не случайно,  мне кажется, бухаринский политклуб возник именно в этом городе. Городе, равно построенном на искреннем энтузиазме и неистребимой показухе, которые переплетением своим  сделали  нестерпимой  остроту  социальных противоречий. Она не могла не ранить, не могла не заставить задуматься: пусть и не всех, пусть немногих. Но их,  начавших  думать, обмануть будет впредь не так-то просто. И вовсе невозможно будет им думать запретить.

       

       

         Время действия

 

Потребность в самостоятельной мысли ― феномен времени, обретающего свою историческую полноту, времени, которое возвращает нам прошлое и одновременно дарует надежды на  будущее.

 

«Чем беспрецедентнее время  (а  что беспрецедентнее за всю эволюцию человека, чем наше время?), тем настоятельнее нужда в диалоге вопросов, диалоге живых с живыми, и живых с мертвыми, и с живыми  мертвыми. Н.И.Бухарин ― в первом ряду живых мертвых. Странно, что ему исполняется сто лет, ― так не согласуется его облик с этим возрастом. Он и сегодня почти ваш ровесник, настолько молодой была его душа, пока её не сломили страдания и то страшное ощущение  беспомощности,  которое  переживает человек, с юности отдавшийся потоку истории... Спрашивайте же его, ожившего Николая Ивановича, и  спрашивайте тех, кто с ним честно спорил, и тех, кто тогда искал иной путь. Спрашивайте, но ответ вам придется добывать самим, беря на себя и тяготы добывания, и ответственность за найденные решения ― перед теми, кто будет после вас». (Из письма историка М.Я.Гефтера, адресованного политклубу.)

 

Мне кажется, что если и случились в нашей  жизни  перемены за  годы, сменившие застой, то искать их надо не в уровне материального благополучия ― до мало-мальски приемлемого еще очень далеко. Перемены коснулись того, что прежде нами почти не замечалось. Мы почувствовали, что такое время, почувствовали физически, что к нему вернулось свойство, приписывавшееся к категории времени еще древними, ― меняться самому и менять нас, в нем живущих. Одни изо всех сил противятся переменам, другие спешат успеть за быстротекущим днем. Но иным мало и этого ― они  хотят не просто  быть подхваченными потоком, но предвидеть ход событий, быть сознательным их участником, а не безвольным  статистом. К последним я отношу бухаринский политклуб. И вот еще почему.

Действительно, время восстанавливает утраченные было связи между современниками и между поколениями, между прошлым и будущим. Время возвращает способность отличать идолов от идеалов. Но оно же возрождает к жизни, казалось бы, давно похороненные в книгах слова, а вместе с ними ― опасности и тревоги. «Гражданская война» ― хоть и в качестве метафоры, но это понятие снова вошло в наш обиход. Пусть используется оно как иносказание, но объяснений и уточнений не требует: мы научились видеть гражданскую рознь,  переходящую в резню, не только в прошлом ― её силуэт различим и в неясном пока будущем. Воспитанные на беспрекословном подчинении  государству, многие из нас все яснее осознают, какому Левиафану служили многие годы целые поколения. Осознание это дается непросто: напряжены отношения всех социальных слоев, наций, республик. Крайнее выражение этой напряженности ― появление откровенно экстремистских организаций. Все это заставляет ― вслух ли, про себя ― вспоминать о гражданской войне. Трудно предположить, что  сложность ситуации скоро ослабнет, и это тем более опасно в стране, где  насилие  в решении политических вопросов никогда не считалось большим злом. Именно это и  заставляет  сегодня  поставить вопрос: осознают ли лидеры возникших общественных движений, каковы могут быть последствия агрессивного экстремизма? И на кого ляжет ответственность за последствия событий, если их не удастся удержать в рамках мирного пути?

Именно эта проблема, проблема сохранения гражданского мира, возникла на дискуссиях политклуба раньше, чем нас поставила перед ней практика нашей политической жизни.

Один из вопросов, которым задавались в Набережных Челнах, если  немного  упростить,  звучит  так: достаточно ли пройти по улице с лозунгами «Долой бюрократию!» или «Даешь демократию!»? Исчезнет  ли  после  манифестации, пусть самой шумной, первая и появится ли вторая? Согласимся, вопрос достаточно злободневный, поскольку родившаяся на наших глазах непривычная и оттого ещё более привлекательная стихия уличных митингов и словопрений подкупает многих легкостью участия в политической жизни. Но достаточно ли только таких форм и методов борьбы за перестройку?

Алексей  Калачев, 27 лет, в прошлом рабочий, долгое время был на комсомольской и партийной работе, член КПСС, окончил истфак КГУ:

― Ещё в 1925 году, выступая перед  комсомольцами, Бухарин говорил:  «Это очень прекрасная вещь ― энтузиазм. Но если бы мы сейчас, вся комсомольская организация вышла бы на улицу и дикими голосами орала самые революционные песни, так поверьте, что дело социалистического строительства от этого ни капельки бы не выиграло, ибо мы живем в такой период и такую фазу развития нашей революции, когда от нас требуется целый ряд самых прозаических, я бы сказал,  бухгалтерских добродетелей». Алексей Калачёв, один из создателей ПолитклубаИ нам, мы думаем, начинать надо не абстрактной борьбы с абстрактной бюрократией, а с чего-то другого. Мы рассуждали так: «общенародное государство» ― это один из  мифов  сталинской  империи. Кстати, я думаю, что при Брежневе сталинизм стал хитрее и гибче, пробрался во все щели. И не только в государственном устройстве, но и в нашем сознании. Вот оттуда-то выбить его всего труднее. Если бы дело было только в бюрократии, только в аппарате ― но беда в том, что верхи имеют могучую поддержку в безмыслии и безразличии низов: удобнее и легче быть управляемым. А если и возникает внизу протест, он слишком часто  сводится только к крику «Долой!», не затрагивая вопроса о собственности. А ведь именно этот вопрос ― основа реальной власти. Поэтому мы и видим, что власть не очень-то и боится  сегодняшней  «площадной» демократии.  Домодельные лозунги и митинги власти по-настоящему не страшны ― пошумят  и  разойдутся. Или разгоним.  Гораздо серьезнее ― попытки «перекачки» средств (капитала) из-под контроля государственных ведомств, ― это и  есть то единственное, что  может подорвать монополию государства. Поэтому такое сопротивление вызывает развитие кооперативного  движения ― им ведь шагу не дают ступить, не опутав инструкциями. Кстати, кооперация,  как пробный камень, обнаруживает подлинную «революционность». Именно в этом вопросе совпали мнения низов и чиновничества. И «долой» в адрес кооператоров и бюрократов часто кричат одни и те же люди. Не понимая, к сожалению, что их первое «долой» лишь продлевает жизнь адресатам второго ― бюрократии.

Обучение «бухгалтерской добродетели» в политклубе начали не с кооперации. Еще до принятия Закона о кооперации был создан хозрасчетный центр, объединивший молодежные студии и творческие коллективы. Печатью и квитанциями обзавелся Калачев, прежде не знавший элементарной бухгалтерии. Начав самостоятельную финансовую деятельность, Центр смог взять «на довольствие» и работу клуба: финансировать командировки, оборудовать собственное помещение, о котором прежде можно было только  мечтать. Наконец, Центр взял на себя и оплату теоретической и организационной работы  лидера ― в трудовой книжке Валерия Писигина после записи «дежурный слесарь» появилась новая ― «политический организатор Клуба имени Н.И.Бухарина». Думаю, что такой профессии пока нет ни в одном справочнике Госкомтруда...

В свое время Бухарин  писал о необходимости политизации экономики и экономизации политики как о форме политической борьбы в условиях гражданского мира. Развитие клуба шло по этому пути: оказалось, что экономическая самостоятельность не помеха, а необходимое условие политической и образовательной работы. Своя материальная база позволила  клубу выйти на новый уровень работы ― создать собственную школу, где желающие занимаются философией, историей, экономикой, искусствознанием. Для такой работы, для организации конференций, для создания собственной библиотеки и в самом деле недостаточно, как говорит Калачев, только «бурного политического темперамента».

Впрочем, отдавая должное прозорливости и чуткости бухаринцев,  надо сказать, что дальнейший ход событий был и для них во многом неожиданным. Во всяком случае, поначалу.

             

                                                           *  *  *

                                 

Через несколько месяцев после нашего знакомства позвонил Писигин: «Меня выбрали президентом!»

Попытки выяснить по телефону, что же произошло, не удались ― слишком был взволнован сам новоизбранный президент, и слишком трудно мне было связать воедино такое серьезное слово и внешний облик Валеры, чьим пышным кудрям позавидовала бы любая звезда самого «крутого» рока. Произошло же вот что.

В  августе 1988 года в Набережные Челны съехались кооператоры из почти тридцати городов страны. Собрались уже во  второй раз,  движимые потребностью объединиться, ― слишком ощущалась правовая и социальная незащищенность, противостоять которой в одиночку не то что трудно ― невозможно. Итак, 58 учредителей, за спинами которых стояли более четырех тысяч кооперативов, приняли Устав Межрегиональной кооперативной федерации и избрали президента. Им и стал наш герой. А политклуб вошел в структуру новой федерации.

Что ж, случайно совпали время и место действия? Или в этом незначительном по масштабам всей страны событии высветилась закономерность, которую, кстати, давно нащупывали, изучая Бухарина и нэп (новую экономическую политику), члены политклуба? В любом случае, прежде чем  давать ответ, надо выяснить, зачем и каким именно кооператорам понадобилось объединяться, чем привлек их Бухарин и почему произошло это в Набережных Челнах.

В свое время ― не так, впрочем, и давно ― предложение казанского кооператора Валерия Пестова о создании кооперативного объединения на базе существующих предприятий Казани встретило категорический  и высокомерный отказ: «Вы что, нэп хотите возродить? Не допустим!» Однако спустя год кооператив «Инженер» объединил комбинат стройматериалов, кирпичный и железобетонный заводы. Вместе с одним из заводов председатель кооператива Пестов принял груз ежегодных убытков в 75 тысяч рублей, долгов ― 129 тысяч. После того как я увидела условия работы на этом предприятии, мне уже не приходит в голову упрекать кооператоров в погоне за легкой  наживой:  жидкая грязь засасывает ноги по колено, визжащая лента допотопного конвейера тянет корявые кирпичи мимо закутавшихся от ветра и сквозняков женщин, на чьих руках за смену сгорают брезентовые рукавицы. Очередная конференция Межрегиональной кооперативной федерации в НабережныхНа этом фоне слова «план», «социалистическое соревнование», «рабочая гордость» выглядят просто кощунством. Слова Пестов убрал, а зарплату работницам увеличил, и очень существенно. За недолгие месяцы работы на кооперативных началах завод распрощался с клеймом убыточного, почти ликвидировал долги, кооператив начал строительство домов для рабочих. В его планах ― изготовление кирпича по новой технологии, для этого ― развертывание своей машиностроительной базы, аренда еще одного завода или цеха...

Два дня я испытывала терпение Пестова своими вопросами, сопровождая его в бесконечных и утомительных разъездах по отечественным дорогам. Получила массу сведений о секретах кирпичного производства и экономике строительства, но выяснить  пыталась одно: почему он берется за дело, которое внешне так запущено и непривлекательно, что выглядит по меньшей мере безнадежным?

Насколько мне удалось понять, движет Пестовым главным образом не нашедшая за тридцать с небольшим лет выхода страсть делать  разумную  и полезную работу. Делать самому, вкладывая в неё собственную душу и неся за труд  полную  ответственность. Не давали,  мешали, все время заставляли, как он выражается, «плясать массовочку», а к инициативности и самостоятельности только призывали с трибун, на самом деле отчаянно сопротивляясь и  самостоятельности,  и инициативности. Этим мне и показались схожи характеры и судьбы молодого кооператора и  бухаринцев: они не просто испытывали потребность к самостоятельности ― мысли и деятельности, ― но и сумели её добиться. С разных сторон, но двигались навстречу друг другу: одни ― «экономизируя» политику, другие ― «политизируя экономику».

Валерий Пестов, один из создателей МКФ, на высокой трибунеУ кооперативного движения, считает Пестов, два самых серьезных противника. Первый ― бюрократический произвол. Чиновникам выгодно подогревать недовольство спекулянтами, спрятавшимися за названием «кооператор». Выгодно, потому что в любой момент под такой вывеской можно прикрыть кооперативное движение в целом. Но есть и другая опасность, не менее серьезная, ― неграмотность, неразвитость сознания. Кооператоры, во всяком случае те из них, кого можно назвать «цивилизованными», ощущают  недостаток образования как настоящее препятствие на пути всего движения. Поэтому и предложили выбрать президентом Валерия Писигина, хотя он сделал доклад не о тонкостях аренды или подряда,  не о хитростях банка и оборота капитала ― говорил о ситуации в стране в 20-е годы, о нэпе, о Ленине, Бухарине, Чаянове. После сомнений и раздумий проголосовали за Писигина даже те, кто прежде считал главным достоинством кооператора знание всех ходов и выходов в Госснабе. Не сразу, но все же многим стало очевидно, что проблемы и конфликты истории ― не мертвый груз, похороненный в скучных учебниках, и знакомство с ними ― единственный надежный способ  грамотно решать проблемы и конфликты дня сегодняшнего. Вот так и произошла их  встреча, так стал политклуб членом и мозговым центром МКФ СССР ― Межрегиональной кооперативной федерации.

Валерий Писигин:

― Надо на опыте 20-х годов учиться ведению экономической и политической борьбы в эпоху мирного строительства социализма, сохранять стабильность общества, воздерживаться от экстремистских призывов и действий. Надо помнить, что «чрезвычайка» всегда была на  руку бюрократии. А партия рабочего класса, как считал Бухарин, ― это партия гражданского мира, и «она требует соблюдения и поддержания такой политики от всех других слоев и групп». Надо помнить, что сворачивание политики гражданского мира, отделение классовой борьбы от задач социалистического строительства, от хозяйственно-экономической деятельности превратило саму классовую борьбу в бесчеловечно абстрактное понятие. Миллионы людей из потенциальных участников строительства социализма превратились в «классового врага» со всеми вытекающими отсюда последствиями. От такой практики мы должны навсегда отказаться. Сегодня трудящиеся через полный хозрасчет, арендный подряд, через кооперацию должны научиться вести «перекачку» капитала из ведения и распоряжения командно-административной системы в собственное владение и распоряжение. Эта проза оказывается делом куда более сложным, нежели митинговая романтика и организация шумных дискуссий. Призывать к уничтожению бюрократов оказалось легче, чем пытаться взять дело в свои руки. А ведь только так и можно покончить с бюрократизмом. Разумеется, только экономикой классовая борьба не  ограничивается. Да ведь и сам человек, связавший всю жизнь с кооперацией или арендным  подрядом, ― это уже реальный хозяин, у него другая психология. Он не отчужденный  от  средств  производства наемный работник, его уже не проведешь декларациями об «общенародном государстве» или «общенародной собственности»: он на своем опыте познаёт, где собственность его, а где ничья. В процессе самостоятельной хозяйственной деятельности люди, занимающиеся  накоплением общественного капитала, очень быстро дорастают до понимания необходимости политической его защиты, ищут формы и  способы  объединения. Наша федерация возникла именно таким способом. Я думаю, если кратко сформулировать суть классовой  борьбы в сегодняшний мирный период, то она выражается в социалистическом накоплении общественного капитала и в формировании его политического обоснования. Эта мирная работа требует и политической культуры, и выдержки, и глубоких знаний. Чтобы не  повторились ошибки прошлого, трагические и роковые.

             

                                                            *  *  *

 

«Круглый  стол»  по проблемам кооперации редакция журнала «Коммунист» провела в Набережных Челнах. Среди обстоятельств, определивших этот выбор, немаловажно и то, что в городе существовали объективные причины опережающего по сравнению с другими районами страны роста кооперации: здесь и полное  банкротство традиционно-командных способов решения острейших  социальных противоречий, и большое количество энергичных  молодых  инженеров, воспитанных крупным промышленным производством, ― не связанные семьями, не имеющие квартир и корней, они не боятся рискнуть, попробовать свои силы в новом деле. Организация  заводского  производства  тоже,  вероятно, настоятельно требует новых форм ― к концу 1988 года на КамАЗе существовало около двухсот кооперативов…

За  время своего существования МКФ из Набережных Челнов приобрела достаточно большой авторитет. Не только среди кооператоров, но и среди тех ученых и представителей интеллигенции, которые с надеждой  смотрят  на  цивилизованных кооператоров, ― именно  от успехов создания многоукладной экономики зависит будущее плюрализма, демократии, гласности. И уникальный опыт политизации кооперативного движения, родившийся в рабочей провинции страны, оказывается сегодня мирной альтернативой как государственному монополизму, так и безответственному экстремизму.

Леонид Онушко, банкир, инициатор создания МКФНа конференции, созываемые политклубом и МКФ, съезжаются кооператоры со всех концов страны. При федерации работает кооперативный банк, организован Фонд имени Н.И.Бухарина. Рассказ о планах на будущее, которые строят федерация и фонд, занял бы много места. Но дело в том, что до сих пор не покидает ощущение нереальности, фантастичности и ненадежности всего, что происходит вокруг политклуба и федерации. Ощущение того, что вот-вот ― и всё прекратится. Потому что есть еще одно, как мне кажется, обстоятельство, сделавшее эту встречу ― я имею в виду кооператоров и бухаринцев ― естественной и закономерной. Хотя это обстоятельство обнаруживается в такой нематериальной сфере, как человеческая  психология, но наша история показала, что и эти феномены могут материализоваться самым натуральным образом. Разве не превратились зависть и недоверие из категорий нравственных в мощное социальное орудие политических расправ?

В данном же случае я имею в виду вот что: и тех и других, и кооператоров и бухаринцев, мы ставим в положение людей оправдывающихся, людей, которым мы не доверяем, ещё ничего не зная о них. Сколько мне ни приходилось рассказывать о политклубе, о его работе по восстановлению исторической справедливости, по просвещению, реакция часто была такой: «Да какой Бухарин философ (политик,  экономист...),  стоит ли на пустом месте культ городить?» При этом редкий собеседник обременен знанием работ Бухарина, осведомлен в истории его участия в революционной  борьбе.

(Н.И.Бухарин ― сложная фигура. Во всяком случае, если он заблуждался, то искренне. Так, искренне и яростно он громил русскую  национальную культуру и ее носителей, таких, как Есенин, в 20-е годы. Сергей Есенин, как известно, погиб (официальная версия ― повесился в номере гостиницы «Англетер» ― в последнее время подвергается сомнению ― см. журнал «Москва», N 7, 1989: есть доказательства того, что великого русского поэта ликвидировали, инсценировав самоубийство); другие, не выдержав травли Пролеткульта и официальных органов, эмигрировали, а для  многих кампания борьбы с «чуждой коммунистическим идеалам» культурой закончилась концлагерем или расстрелом. ―  Прим.ред.) Нет, не знаем, но уже готовы вынести приговор. По отношению к Бухарину существует презумпция недоверия, как, впрочем, и  по отношению едва ли не к любому новому лицу, которое надо принять, понять, изучить и не торопиться запихнуть в тесную ячейку дефиниции. А именно такова установка, не «кратким курсом» ли в нас заложенная, не школой ли нашей вскормленная? Время вопросов, о котором писал своим ученикам Михаил Гефтер, наступило. Но, увы, не для всех.

Слишком прочно заложенное в нас воспитание ― мы взращены на готовых ответах. Если по отношению к Бухарину недоверие носит, так сказать, мирный характер, то кооператоры вызывают его крайние, агрессивные формы. Пожалуй, самые постыдные факты коррупции  верхушки партийного и государственного аппарата не вызывали такого массового и откровенного отвращения и возмущения, как сведения об «империалистических» заработках кооператоров.

Со странным на первый взгляд феноменом столкнулся в работе кооператор  Пестов ― люди не хотят, боятся много зарабатывать, сами себе назначают потолок зарплаты. На одном из заводов кооператива в знак протеста против «кулацких» доходов совершались акты натурального вандализма. «Нищета ― политическое убежище!» ― эта фраза Пестова, мне кажется, имеет отношение не только к боязни расширения материальных притязаний, к боязни сытости и благополучия. Трудно, оказывается,  выйти за рамки привычного набора действующих истин и лиц, трудно отказаться от «прожиточного минимума» духовности. Нищета стала действительно прибежищем,  спасением  от необходимости думать и жить самостоятельно, без оглядки и подсказки. И выламывание из стереотипов скудности ― и духовной и материальной ― дается с большим трудом.

Оттуда, из нищеты духовной, вытаскивали себя, как барон Мюнхгаузен за собственную косицу из болота, Писигин и его друзья. Оттуда  же,  из  убогости быта, пытаются выбраться кооператоры. А вокруг ― так ли много желающих помочь им? Или, того  гляди, со всех сторон поднимется: «Ату его, ату!»

«Нам  говорят, что русская революция ничего не принесла, что у нас нищета большая. Совершенно верно. Но мы теперь чувствуем, как соки земли входят в нас, в наши жилы и поднимаются к нашей голове,  которая начинает по-другому работать... У нас есть перспектива, у нас виден выход, есть воля, желание, мы видим перед собою путь...»

Как бы хотелось, чтобы на пути, о котором писал Бухарин, вновь не встали неодолимые преграды.             

              


Примечания

 [1] Елена Иллеш, одна из наиболее просвещенных и вдумчивых авторов, обратила на нас внимание в начале 1988 года, побывала в Набережных Челнах и опубликовала несколько статей в центральной прессе, в которых не только поставила вопрос — почему именно в Набережных Челнах еще до провозглашенной Михаилом Горбачевым перестройки смог появиться такой социальный феномен, как независимый политический клуб? — но отчасти и ответила на него. Иначе и быть не могло, ведь речь идет о дочери Эвальда Васильевича Ильенкова (1924-1979), самого значительного философа поколения шестидесятников. Благодаря перу Лены, о Политклубе им. Бухарина узнали не только в стране, но и в мире. Вот её основные публикации по нашей теме: В бывшем городе Брежневе // Советская культу­ра. —1988. —7 июня. —С.6.; Банкир//Московские новости.  —1988. —№43. —23 окт. —С.8.; Президент читает Бухарина // Советская культу­ра. —1988. —5 ноя. —С.5.; Премия Фонда Бухарина // Советская  культура. —1989. —18 марта.

А вот выходные данные упомянутого сборника: Иллеш Е.Э.  Президент читает Бухарина / СССР: демографи­ческий диагноз. —М.: Прогресс, 1990. - С.593-609.

 

[2] По-видимому, их реабилитировали, коль скоро один из проспектов города носит имя Раиса Беляева.

 

 [3] Костяк политклуба начал собираться на свои заседания за год-полтора до своего официального открытия в феврале 1983 года, и в основном это происходило на квартире Валентина Шулимовича Рапопорта (1931-1995), первого и самого главного наставника политклуба.