Политическая цензура в начале девяностых. Мой опыт

Чтобы немного отвлечься от англо-американской музыки, читаю перед сном несколько страниц какого-нибудь «нейтрального» текста. В последние дни ― замечательную во всех отношениях книгу Михаила Константиновича Лемке «Николаевские жандармы и литература 1826-1855 гг.», написанную «по подлинным делам третьего отделения собств. Е. И. Величества канцелярии» и изданную в Санкт-Петербурге в 1909 году… Какие фамилии и какие люди были включены в большой процесс: Бенкендорф, Уваров, Орлов, Дубельт, Булгарин, Греч… Конечно же, сам император Николай Павлович! А какой слог! И какой такт! Нет, не даром тот век называют ещё и «галантным»…

В книге приводится множество документальных свидетельств и самих документов, показывающих во всей красе эпоху, в которой мужала и крепла (что ей, бедной, оставалось!) великая русская литература. В частности, на двух страницах приводится известный эпизод, относящийся к осени 1930 года, когда публикация невинного четверостишья об одной только возможности открыть в Париже памятник жертвам Июльской революции (причем публикации на французском, без перевода на русский) привела к высочайшему запрету барону А. А. Дельвигу издавать в дальнейшем «Литературную газету». Грубая выволочка Бенкендорфа в конце концов свела в могилу чувствительного друга Пушкина, а сама «Литературная газета» почила спустя полгода…

Чтение занятной книги Лемке невольно обратило меня к воспоминаниям о собственном опыте: случалось ли мне на себе испытывать действие цензуры? Речь не о чрезмерно строгой редакторской правке или вообще о «завороте» какой-то моей статьи, а именно о цензуре ― настоящей, законной, в стиле николаевской эпохи…

Пожалуй, что я могу припомнить лишь один такой случай, который и приведу ниже.

Случился он в октябре 1993 года и связан со всё той же «Литературной газетой». Я тогда всё еще пребывал «в политике», правда, одной только ногой, которую вскоре тоже пришлось убрать, так как я не находил себе в политике места… Так вот вскоре после известного ельцинского указа о роспуске Верховного Совета у меня взял интервью политический обозреватель «Литературной газеты» Олег Мороз. К этому времени я ничего особенного собою не представлял, а в свете грядущих событий и проявлявшихся тенденций и не мог представлять, тем не менее Олег Павлович посчитал, что разговор со мной окажется любопытным для издания, которое он тогда представлял. Между тем материал, подготовленный Морозом, был неожиданно для него подвергнут цензуре, введенной сразу после силового разгона Верховного Совета. Продержалась, впрочем, эта цензура недолго, по-видимому, один день, но и этого дня хватило, чтобы я в неё угодил.

Привожу интервью полностью, как оно было подготовлено к изданию, и только купированное цензурой подаю для наглядности в красном цвете.

 

 


Когда придет новое поколение политиков?

 

На вопросы обозревателя «ЛГ» Олега Мороза отвечает президент
ассоциации «Общество и политика» Валерий Писигин

 

Олег Мороз. Уже долгое время вы хлопочете о новом поколении политиков. Вообще-то, общественное желание, чтобы нынешние политические деятели – если не все, то, наверное, большинство — как можно быстрее исчезли со сцены, сгинули куда-нибудь за горизонт, — такое желание очень велико: уж больно они надоели! Но где гарантия, что новые будут лучше?

 

Валерий Писигин. Приход новых политиков неизбежен. Он обусловлен теми процессами, которые сегодня происходят в нашей стране. Россия стоит перед проблемами, которые значительно грандиознее, масштабнее, серьезнее деятелей, волей случая взявшихся за их разрешение. На их место неизбежно должны прийти другие, кто в состоянии эти проблемы решить.

 

О.М. Как вы себе представляете приход этих новых политиков?

 

В.П. В органы представительной власти будут выдвигаться деятели из областей, краев и республик по совершенно иным критериям, чем до сих пор. Прежде всего, московские оракулы провинцией выдвигаться не будут. И если прежде значка с изображением Ельцина на лацкане пиджака было вполне достаточно, чтобы победить на выборах, то теперь это абсолютно исключено. Выдвигаться и побеждать будет человек, отвечающий практическим местным интересам, прежде всего интересам местной бюрократии.

Будут ли эти депутаты консервативнее или прогрессивнее сходящих ныне со сцены — я не могу сказать. Россия слишком велика, и ситуация в разных ее концах различная. Но одно преимущество у новых депутатов будет несомненно: это не будут политики-выскочки, это не будут странные люди, представляющие в парламенте лишь самих себя, как это было до сих пор. Каждый будет представлять ту или иную политическую, экономическую, промышленную, националистическую или иную группировку.

Таким образом, московские политические круги, московские политические партии — как право-, так и леворадикальные — могут просто-напросто остаться вне парламента. Отсюда их бесконечные требования, чтобы выборы проходили непременно по партийным спискам. Но в этом случае в парламенте вновь окажутся знакомые лица — ангажированные московские буревестники, как с той, так и с другой стороны.

Теперь это касается органов исполнительной власти. Российский опыт вообще и в последнее время опыт таких деятелей, как Явлинский, Гайдар, Федоров (речь о Борисе Фёдорове), свидетельствует, что только счастливое сочетание в одном лице носителя доктрины реформы и обладателя абсолютной власти может привести к успеху этой реформы. Никакой премьер-министр ПРИ президенте ничего своего провести не сможет.

 

О.М. Но ведь нигде в мире такого нет – или бывает крайне редко, – чтобы эксперт одновременно был и носителем власти. Это ведь разные человеческие качества, не сочетаемые в одном индивидууме.

 

В.П. Россия — страна особая. У нас нет тех социальных и идеологических буферов, которые были, скажем, в Германии или Польше, — слишком огромная и «разная» страна. Нашу общенациональную идею всегда заменяет собою какой-нибудь сильный лидер. Петр, Екатерина, Сталин сочетали в себе качества, о которых мы говорили выше, и поэтому так или иначе им удавалось задуманное. Конечно, это были тираны, а сейчас речь о реформах демократических, но я в данном случае говорю не о тирании, а о масштабе и о форме.

 

О.М. В беседе со мной — это было в начале февраля 1991 года — Гайдар признался, что он никакой не политик и вряд ли когда-нибудь им будет. А экономический эксперт он великолепный. Разве не был в каком-то смысле идеальным тандем Ельцин—Гайдар? И разве так уж плох только что образованный – Черномырдин—Гайдар?

 

В.П. Дуэт Ельцин ‒ Гайдар был бы идеальным, если бы… Ельцин предоставил Гайдару свободу рук. Но этого не было и не могло быть. В этом случае лавры реформатора перешли бы к самому Гайдару, а это никак, даже психологически, не входило в программу самого Ельцина и его электората. Для чего тогда президент?

Многие финансовые и экономические вопросы, не говоря уж о вопросах политических, Ельцин решал (здесь цензор, вычеркнув мою фразу, приписал: "по своему усмотрению") помимо Гайдара, за его спиной. Были случаи, когда Гайдар только из газет узнавал, что куда-то направляются крупные финансовые средства, кредиты и так далее.

Разумеется, проводить настоящую реформу Гайдар не мог. Другое дело, что он никогда не жаловался во всеуслышание на президента, этого качества у него не отнять. Гайдар не лукавил, когда говорил, что он не политик. Таковым он не был ни одного дня, ну разве что на съездах, где вел борьбу с депутатами. В последнее время он был активен, ездил по городам и весям, и впечатление такое, что он стремится стать крупным политиком. Но Гайдар, конечно, готовил себя к работе в экономической науке, а не в политике, в которой со временем он, безусловно, проиграет все.

 

О.М. Каким вам видится первое лицо в послевыборной России?

 

В.П. Сейчас велика потребность в крупной и очень талантливой личности, которая сумела бы увязать стремление регионов к самостоятельности с задачей сохранения Российского государства как единого целого, стать политическим выразителем этих глобальных и неотвратимых тенденций.

Влияние российских регионов и краев, которые справедливее называть странами, будет возрастать. Они будут иметь свою внутреннюю и внешнюю политику, свои традиции и свои интересы. Не центр им будет диктовать: «Мы дадим вам столько власти, сколько вы сумеете переварить», ― а, напротив, эти огромные и влиятельные территории будут уведомлять центр: «Мы отдаем вам ту часть власти, которую переварить сами не в состоянии». И эта часть будет, поверьте, очень значительной, потому что есть проблемы, кои разрешить вне единой России просто невозможно.

Так что первое лицо будет продуктом сложного бюрократического договора всех территорий. Это будет фигура, способная синтезировать самые разнообразные интересы.

 

О.М. Вы считаете, что Ельцин не способен на это?

 

В.П. Никто из тех, кто сегодня стоит у власти, на это не способен. Генетически не способен.

 

О.М. А из тех, кто на подходе?

 

В.П. Я думаю, что к такой серьезной работе сегодня готов лишь Явлинский.

 

О.М. Вы всерьез полагаете, что такой человек, как Явлинский, может быть «политиком №1»? По-моему, он для этого слишком интеллигент, слишком теоретик, слишком сложно говорит, слишком умно говорит… А ведь политик должен быть в какой-то степени простоватым, открытым, доступным, понятным…

 

В.П. Главное, чтобы решались проблемы, стоящие перед нашей страной. Конечно, если снова потребуется распределять, если нужно будет кого-то наказать, где-то перекрыть кран, где-то утихомирить бунт, куда-то послать роту солдат, куда-то танки или вертолеты – здесь, конечно, Явлинский и такие, как он, не подойдут. А то, что он как-то сложно говорит и т.п., — кто его знает, может, мы недооцениваем тех, за чьё счастье боремся…

Так что, повторяю, по моему убеждению, к той работе, о которой мы говорим, сейчас готов один человек. С другой стороны, новая политика немедленно выдвинет и новых людей. Я знаю многих, молодых и не очень, кто пока что не пошел в политику, несмотря на искушение в ней участвовать. Они серьезно готовятся к завтрашнему дню. Вообще, это ведь невероятный парадокс: наша страна находится в такой дыре, в такой яме, и это-то при таком огромном количестве способных, даже талантливых людей! Как это вообще возможно?! И задачу свою я вижу в том, чтобы попытаться собрать этих людей. Есть такое слово — «собирательство». Мне кажется, это сейчас важнейшая задача с прицелом не послезавтра. Этим занимается недавно созданная ассоциация «Общество и политика».

 

О.М. Почему же ваш прицел не на сегодня? И даже не на завтра?

 

В.П. Новое поколение не станет входить в существующую политику. Нынешние деятели оправдываются тем, что политика — это вообще грязное дело, априори. Поверьте, что политика не более «грязная», чем биология. Люди нечистоплотные – вот в чем вопрос. И рядом с ними делать нечего. Это не чистоплюйство, а позиция нового поколения. Вопрос нравственности – самый важный вопрос для каждого входящего в новую политику. Без этого тебе просто никто уже не поверит. Посмотрите, например, на бывшего министра внешних экономических сношений Глазьева. Интеллигентный молодой человек. Невооруженным глазом было видно, что ему в этой политике нечего делать. Или возьмите Юрия Болдырева, бывшего начальника Главного контрольного управления. Ведь он смог поработать совсем краткий срок. Посмотрите на министра финансов Бориса Федорова. Он всего лишь несколько месяцев занимает свой пост — и вот уже Верховный Совет потребовал его отставки. Он не играет в ИХ политику. Поглядите на бывшего министра печати и информации Михаила Федотова… В принципе порядочному человеку нельзя участвовать в этой сегодняшней сваре.

 

О.М. Сейчас многие говорят, и в том числе вы, что политик, особенно наделенный властью, должен быть человеком состоятельным. Чтобы был нейтрализован его хватательный инстинкт. Но по-настоящему состоятельным может быть лишь деятель, связанный с коммерческими кругами. В таком случае не следует ли ожидать, что новую волну политических деятелей составят люди, отражающие интересы именно этих кругов, или даже сами коммерсанты?

 

В.П. Представление о том, что предприниматели обязательно должны быть хорошими политиками, совершенно иллюзорно. Хотя примеры, когда предприниматели включаются в политику и пытаются играть в серьезную игру, есть — Боровой или вот в последнее время Затулин. Иллюзия эта поддерживается потому, что до сих пор в политике — люди случайные, непрофессиональные, и в сравнении с ними даже заурядный бизнесмен кажется Черчиллем. Но как только в дело вступят настоящие политики, они всегда одержат верх над предпринимателями.

К тому же удачливый бизнесмен едва ли откажется от своего занятия и займется политикой.

 

О.М. В прошлом вы предпринимали отчаянные усилия, чтобы кооперативное движение стало мощным общественно-политическим движением, чтобы кооператоры составили основу нарождающегося в стране демократического слоя, призванного обеспечить необратимость реформ. Однако этого не произошло. Кооперативное движение осталось на периферии политической жизни. Как вы считаете, почему? За счет каких сил можно сегодня укрепить демократическое движение, явно ослабевающее?

 

В.П. Кооперативное движение не стало влиятельной политической силой прежде всего из-за близорукости политических лидеров страны. Собственник – это тот человек, который в состоянии стать полноценным гражданином своей страны и формировать гражданское общество. Он более всех заинтересован в установлении демократического строя, в поддержании стабильности и законности. Если бы Горбачев был последователен, развивал именно слой собственников, он мог бы сохранить в стране даже любимый им социализм с «человеческим лицом». Темпы роста кооперации в 1988‒1990 годах были фантастическими. Тяга наших людей к коллективному труду была и остается весьма великой. Если бы опора на кооперативы стала государственной политикой, Горбачев мог бы реформировать страну без особенных катаклизмов. Он решил бы проблемы продовольствия и одежды, без чего о демократии даже не стоит заикаться. Но Горбачев этого не сделал. Он не понимал, где его социальная база, и искал таковую среди «хороших» коммунистов.

 

О.М. Сейчас это уже дела давно минувших дней. Почему сегодня политическое влияние кооператоров, мелких и средних собственников по-прежнему столь незначительно?

 

В.П. Потому что все остается по-старому. Мелкий и средний бизнес фактически удушен. Стремление заниматься им у людей подавлено. Как исполнительной, так и законодательной властью. Добавьте к этому неэффективность финансовой системы, произвол местного чиновничества, преступность, нестабильность законов… Те предприниматели, которые выжили или пытаются выжить, решают свои задачи частным образом: «Мне плохо… Я плевал на центральные власти, я беру деньги, даю взятку местному чиновнику и решаю свои проблемы…» О каком серьезном общественном движении на уровне всей страны тут может идти речь? Раньше была иллюзия, что поддержка предпринимательства – это государственный курс. Сейчас такой иллюзии нет: бандитское отношение государства к предпринимателям все расставило по своим местам. Конечно, на предстоящих выборах предпринимательство будет активным. Может быть, произойдет даже какая-то консолидация предпринимательских кругов. Какое-то слияние перед высшей целью. Хотя они все необычайно амбициозны, а потому разобщены.

Кроме того, объективная ситуация такова, что ряд других социальных групп по-прежнему имеют в обществе гораздо больший вес. Это и рабочие, и военные, и шахтеры… Ни один серьезный политик не может рассчитывать на успех без лояльного отношения к себе этих сословий.

 

О.М. Вы почти год пробыли в Президентском совете. Что вам дало пребывание в нем?

 

В.П. Это была какая-то побочная ветвь в моей деятельности. В то же время работа в совете явилась для меня некоей школой. Я увидел, что такое Екатерининский зал Кремля. Я посмотрел вблизи на эти лица, на поведение этих людей. На то, как пожимают руки, как ходят. Как работает аппарат. Мне было интересно. Даже вот с такой внешней точки зрения. Я ходил по коридорам, присутствовал на съездах.

 

О.М. А как вас «ушли» из совета? По инициативе самого Ельцина?

 

В.П. Не думаю. Подозреваю, что он даже не знал об этом. Тогда из совета вывели не меня одного: вместе со мной – Федорова (Святослава Николаевича), Шмелева (Николая Петровича), Леваду (Юрия Александровича)… Уверен, это были все люди небесполезные для президента.

 

О.М. Как в том анекдоте: «Антриги, батюшка, антриги!»? Но была какая-то причина для «антриг» и для вашей отставки?

 

В.П. Никто ничего мне не объяснил. У самого у меня несколько гипотез. Первая — я выступил в Пензе с очень резкой критикой Ельцина. Сказал, что он поступает безнравственно, «сдавая» своих ближайших сподвижников.

 

О.М. Весьма правдоподобная версия.

 

В.П. Вторая гипотеза: это связано с тем, что я активно занимался реформированием Президентского совета. После нескольких заседаний ряд членов этого совета пришли к заключению, что там должны быть новые люди. Я слишком серьезно отнесся к деятельности этого органа, хотя в действительности он, конечно, никакой роли не играл. Вместе со мной эту работу вели и Карякин (Юрий Федорович), и Тихонов (Владимир Александрович), и Федоров (Святослав Николаевич)… Просто я как самый молодой бегал с бумажками. Удалось подготовить серьезный документ по преобразованию Консультативного совета (так он тогда назывался) в Президентский совет. Мы пытались сохранить и Бурбулиса (Геннадия Эдуардовича), у которого к тому времени не оставалось никаких постов. Хотели сделать его хотя бы членом Президентского совета, учитывая, что на Ельцина он все-таки влияет положительно. Но кому-то это все, видимо, не понравилось. И я получил вот такое письмо…

 

О.М. Так, письмо… «Уважаемый Валерий Фридрихович… Глубоко благодарен Вам за совместную работу… Исключительно высоко ценю Ваш профессионализм…» Совершенно гениальный текст! Здесь нет ни слова о том, что вы отправляетесь в отставку. Все, что можно воспринять как намек на неё: «Рассчитываю на Ваше полное понимание необходимости реорганизации работы Совета. Не допускаю и мысли, что наше сотрудничество на этом закончится…» Иными словами, вы, кто больше всех хлопотал о реорганизации совета, в числе первых и попали под эту «реорганизацию». Чтоб другим неповадно было. Совершенно гениальный документ. Когда-нибудь он попадет в музей дипломатическо-бюрократической стилистики.

 

В.П. Да, замечательный документ. И многие филологи, в том числе зарубежные, просили у меня копию. Их интересует не суть, а именно форма. (См. текст письма здесь...)

 

О.М. Кто это написал? Костиков?

 

В.П. Не знаю. Возможно, и Костиков. Или еще какой-то «властитель дум».

 

О.М. Что вас больше всего беспокоит в политической ситуации последних недель?

 

В.П. В последний период перед президентским указом 21 сентября в ряде областей произошел откат, реванш старой номенклатуры. Почему Ельцин не защищал своих людей, которые стремились и стремятся противостоять реваншистским силам? Я имею в виду глав администраций. Почему их не защищают средства массовой информации? Почему, например, никто не знает, что произошло в Пензе? Почему на вопрос Курковой о том, что произошло в Орле, Ельцин ответил: «Там все нормально»? Так, может, он сам откатился? Может, то, что происходило в последние месяцы, и есть этот самый откат?

 

О.М. Так получается, что вы больше критикуете одну из сторон, противостоящих ныне друг другу на российской политической арене. Что это означает?

 

В.П. Я больше критикую президента и правительство потому, что они вроде как свои. У меня надежды были связаны не с Верховным Советом, не с Хасбулатовым. И не с Руцким. Отсюда и вопросы – к Ельцину, а не к этим, с которыми давно все ясно.

 

«Литературная газета», 6 окт. 1993, № 40 (5468). С.11

 

                                                       

                                                  *    *   *

 

Спустя неделю после публикации интервью со мной, в свежем номере «Литературной газеты» вышла статья уже одного Олега Мороза, в которой он комментирует и дает оценки действиям цензоров в погонах, поработавших в редакции и оставивших после себя «неряшливые дырки» в опубликованном им материале.

 

                                                «Никакой критики!»


Как при помощи глупой цензуры компрометировали Ельцина

 

Предварительная цензура, введенная в связи с чрезвычайным положением, продержалась что-то около суток. Однако за этот недолгий срок скромные труженики бдительного пера-топора успели повырубить немало непонравившихся им строк и целых статей.

В прошлый вторник в нашем издательстве появились и сели в одной из комнат два военных цензора – Владимир Куптиль и Юрий Кузьменко. Говорили, что один из них – полковник, о звании другого умалчивали. У меня в прошлом номере шла довольно невинная беседа с бывшим членом Президентского совета Валерием Писигиным, а потому я был совершенно спокоен насчет возможных цензорских придирок. Велико же было удивление, когда мне принесли верстку материала, всю исчерканную красным карандашом. Вот образцы цензорских купюр:

«Дуэт Ельцин – Гайдар был бы идеальным, если бы Ельцин предоставил Гайдару свободу рук. Но этого не было и не могло быть. В этом случае лавры реформатора перешли бы к самому Гайдару, а это никак, даже психологически, не входило в программу самого Ельцина и его электората. Для чего тогда президент?»

Таково мнение В. Писигина. Я не вполне с ним согласен, но он так считает. Это что – дезинформация или дестабилизация? Цензор вычеркивает все после слов «…был бы идеальным». Следующая купюра:

«Многие финансовые и экономические вопросы, не говорю уже о вопросах политических, Ельцин решал помимо Гайдара, за его спиной. Были случаи, когда Гайдар только из газет узнавал, что куда-то направляются крупные финансовые средства, кредиты и т.д.»

Вычеркивается все после слов «…Ельцин решал…». И добавляется слово «самостоятельно».

Возмущенный, иду к цензорам требовать объяснений: по каким, собственно, критериям они делают изъятия? Объяснение простое, как солдатский сапог:

— Никакой критики в адрес президента и правительства! Критиковать можно только Верховный Совет.

— Но ведь его уже нет.

— Это не важно.

— Неужели вы не понимаете, что своей нелепой правкой вы дискредитируете Ельцина?

— Нет, это вы дискредитируете.

В. Писигин разъясняет, почему, по его предположениям, он был выведен из Президентского совета.

«…Я выступил в Пензе с очень резкой критикой Ельцина. Сказал, что он поступает безнравственно, «сдавая» своих ближайших сподвижников».

Второе предложение вычеркивают.

Кто составлял витиеватое письмо не то что с уведомлением, а с неким намеком на то, что Писигин исключается из Президентского совета? Письмо составлено в необычайно деликатных выражениях типа гоголевского «Обойтись при помощи носового платка». Автор – Костиков?

«Не знаю, – отвечает В. Писигин. – Возможно, и Костиков. Или еще какой-то «властитель дум».

Последнее предложение убирается.

— Это-то что? Здесь ведь нет ни слова о президенте!

— Нельзя трогать никого из президентской команды.

Целиком убирается такой вопрос вместе с ответом:

« Что вас больше всего беспокоит в политической ситуации последних недель?

В последний период перед президентским указом 21 сентября в ряде областей произошел откат, реванш старой номенклатуры. Почему Ельцин не защищал своих людей, которые стремились и стремятся противостоять реваншистским силам? Я имею в виду глав администраций. Почему их не защищали средства массовой информации? Почему, например, абсолютно никто не знает, что произошло в Пензе? Почему на вопрос Курковой о том, что произошло в Орле, Ельцин ответил: «Там все нормально»? Так, может, он сам откатился? Может, то, что происходило в последние месяцы, и есть этот самый откат?»

Наконец, имеются купюры совершенно фантастические. Допустим, идет такой текст:

«Не центр им будет диктовать: "Мы дадим вам столько власти, сколько вы сумеете переварить", – а, напротив, эти огромные и влиятельные территории будут уведомлять центр: "Мы даем вам ту часть власти, которую переварить сами не в состоянии"».

Выбрасывается все перед словами «…эти огромные…».

– Но ведь это слова самого Ельцина! Это сам Ельцин говорил!

– Он много чего говорил. Сейчас не время это цитировать. Это может обострить противостояние между центром и регионами.

Я еще пытаюсь что-то возражать, но тут следует категорическое пожелание «кончать базар», поскольку вон уже очередь образовалась из журналистов. А они, цензоры, вообще не должны разговаривать с каждым автором – пусть приходит главный редактор, они ему все объяснят. В ответ на мой вопрос, каким документом регламентируется такой порядок, – молчание.

Спрашиваю у цензора, могу ли я дать сноску: «Материал публикуется с купюрами цензуры»?

— Нет, никаких сносок!

Так что читателю предоставлено самому догадываться, что означают неряшливые дырки в недельной давности «ЛГ». Авось догадается.

 

Олег Мороз
«Литературная Газета», 13 окт. 1993 г. №41, С.3.

 

                                                           *   *   *

 

Завершая представление двух материалов из «Литературной газеты» октября 1993 года, зададимся вопросом: можно ли считать всё это действительно чем-то серьезным и утверждать, что при Ельцине была цензура?