Отпевание и гражданская панихида по Марине Цветаевой в Елабуге 31 августа 1990 года. Предыстория, событие и фотографии из нашего архива

 

Памяти Инны Лимоновой, поэта, прозаика, основательницы и первого директора Литературного музея М.И.Цветаевой в Елабуге

 

 

31 августа исполнилось 80 лет со дня трагической гибели Марины Цветаевой. Произошло это, как известно, в Елабуге, где на Петропавловском кладбище она похоронена. Печальная круглая дата. Судьба поэта (говорят, Цветаева не любила слово поэтесса) полна драматизма, а обстоятельства смерти до сих пор вызывают много вопросов и споров. Мне же в этом очерке хотелось вспомнить о памятном событии, произошедшем в Елабуге 31 августа 1990 года, спустя сорок девять лет после кончины Марины Ивановны. В тот день в Покровской церкви с благословения Патриарха Московского  и всея Руси Алексия Второго состоялась гражданская панихида, а на кладбище, у предполагаемой могилы Цветаевой, прошло её отпевание, которое провёл митрополит Анастасий, в то время епископ Казанский и Марийский, и богослужители из Казанской епархии. С тех пор каждый год 31 августа, в День памяти Марины Цветаевой, настоятель Покровской церкви служит по ней панихиду... (См. здесь.)

В статье о М.И.Цветаевой в Википедии отмечено, что отпевание состоялось в день пятидесятилетия её кончины в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот, разрешение на это дал в 1990 году патриарх Алексий II, а основанием послужило прошение к патриарху группы верующих, включая сестру поэта Анастасию Ивановну Цветаеву и диакона Андрея Кураева. Не умаляя значения события в Москве, хочу напомнить о том, что произошло в старинном провинциальном русско-татарском городе за год до того. Назову также имена, к этому причастные, поскольку горизонт нашей памяти оказывается слишком коротким, если участники того или иного события не торопятся о нём поведать или за прозой дня вовсе о нём забывают.

Отмечу, что отпевание Марины Цветаевой стало начальной частью большой программы по восстановлению памяти о поэте в Елабуге, которая продолжилась созданием в том же 1990 году Литературного музея М.И.Цветаевой. Кроме собственной памяти, для написания данного очерка я прибегну к воспоминаниям непосредственных участников событий сорокалетней давности, к периодической печати того времени, современным интернет-изданиям, а также к  собственной переписке. Сразу скажу, что ключевыми фигурами в описываемых мероприятиях в Елабуге была недавно скончавшаяся поэтесса, прозаик и драматург Инна Валерьевна Лимонова, которая практически с нуля создавала музей Цветаевой и до 1995 года работала его директором, и поддерживавший её один из первых кооператоров новой волны, банкир Леонид Григорьевич Онушко, ныне здравствующий и проживающий в Набережных Челнах. Также в мероприятии 31 августа 1990 года в полной мере участвовали активисты Политклуба имени Н.И.Бухарина. Разумеется, все церковные обряды проводились священнослужителями Казанской епархии во главе с епископом Казанским и Марийским Анастасием, которых мы также вспоминаем добрыми словами благодарности. 

 

                                                          *  *  *

 

Известно, что Набережные Челны – город молодой, город новый, таковым является сегодня и будет пребывать в статусе «молодого и нового» ещё лет двести-триста, прежде чем культурный пласт, в нем появившийся и проявившийся, позволит Челнам иметь репутацию чего-то большего, чем лишь «автомобильного гиганта». Да и это ещё большой вопрос... Совсем другое дело – соседняя Елабуга. Местечко хоть куда! Анастасия Цветаева в своих воспоминаниях пишет, что когда впервые, ещё до событий, связанных с гибелью сестры, услышала название города, то «обратила внимание на его Елабуга. Покровская церковь. Белое здание справа на переднем плане – духовное училище (фото с сайта nailtimler.com)звучание», от которого «повеяло какой-то старинóй, мягкостью и уютом». Это правда: уже одно название – Елабуга – умягчает сердце, и на это многие обращают внимание... Достопримечательностей в Елабуге множество, а имена, с городом связанные, имеют статус если не мировой, то всероссийский точно! Кавалерист-девица Надежда Андреевна Дурова, художник-пейзажист Иван Иванович Шишкин, семейство Стахеевых, а ещё, как я только недавно узнал, сам Владимир Михайлович Бехтерев родился рядом с Елабугой – ну, это уже величина, бесспорно, мировая...

Но для многих-многих по всему миру Елабуга – место, напрочь связанное с Мариной Цветаевой. А поскольку в Елабуге прошли последние дни поэта, случилась её последняя, полная загадок, жизненная драма и там же она нашла свой последний приют на городском кладбище, то уже одно название города несёт в себе не только символический, но и метафизический смысл. Поэтому в Елабугу тянет всех, кто хоть как-то соприкасался с поэзией и прозой Цветаевой, и список громких имен, побывавших там, очень-очень длинный. Разумеется, всякий деятель культуры, оказываясь по тем или иным делам в Набережных Челнах, тоже стремился и стремится сейчас побывать в соседней Елабуге.

Правда, в советское время всё было тише. Значительно тише... И имя Цветаевой совсем не гремело. Разве что в узких интеллигентских кругах обеих столиц. Ни Леонид Онушко, ни набережночелнинская поэтесса Инна Лимонова большими любителями и знатоками творчества Цветаевой не были и биографию её знали Елабуга. Улица Казанская (nailtimler.com)смутно. Что касается меня, то, кроме того, что после революции она уехала за границу, потом вернулась, после начала войны была эвакуирована в Елабугу, не нашла себе применения в страшное военное время и вскоре покончила собой от безысходности, – я о Цветаевой ничего не знал. Но этого было достаточно, чтобы, оказавшись в конце семидесятых в Набережных Челнах, я отреагировал сердцем на то, что её прах покоится где-то неподалёку, в соседнем городке. В то время дежурный слесарь ТЭЦ КамАЗа, я был не лучше и не хуже всех прочих молодых людей, отовсюду съехавшихся в Новый Город, в котором никто не обращал внимания даже на отсутствие названий у улиц: там были пресловутые «комплексы», каждый под своим номером, и таковых тогда было больше полусотни. Например, я проживал по адресу – Новый Город, 28/19, к.51, так что когда я иной раз отправлял откуда-нибудь послание домой, то на почте требовали, чтобы я указал улицу – иначе не ручались за доставку... 

Леонид Григорьевич Онушко был старше меня, намного образованнее и гораздо просвещённее. Кроме того, он был необычайно пытливым и легким ко всякого рода новаторствам. Поэтому и оказался на КамАЗе, где ещё в 1987 году стал одним из первых кооператоров, а затем – едва ли не первым независимым банкиром в СССР. Литературный музей Марины Цветаевой в Елабуге – одно из самых важных и светлых его дел, поскольку это именно он задумал музей, заработал на него средства и привлек к воплощению своей смелой идеи Инну Лимонову... 

...Онушко никогда не был только банкиром и всего лишь бизнесменом, прежде всего он был ищущей и беспокойной личностью, в своём неустанном поиске действовал целеустремленно и настойчиво, подчас жестко и безоглядно, почти Леонид Григорьевич Онушко. Конец 80-х. Фото из архива В.Писигинаавантюрно, всякий раз рискуя всем делом, а то и головой. В то же время он всегда оставался трезвым и бескомпромиссным в оценках, и там, где я был безнадежным романтиком, он выступал расчетливым реалистом. Разница в возрасте, разные поколения... Но циником Онушко не был и потому был очень притягательным, причём с ходу, сразу и для всех. И конечно, он поражал ясностью мышления, которая возможна лишь при совершенном знании предмета, о котором идет речь. Настоящий герой восьмидесятых-девяностых, о котором надо бы многое сказать, потому что Онушко достоин полноценной биографии, куда более обширной, чем его собственные захватывающие воспоминания (читайте их здесь).

Я часто бывал рядом, когда Леонид Григорьевич выступал в столичных и провинциальных редакциях, на всякого рода «круглых столах», на престижных научных и политических собраниях, в узком кругу посвященных, видел и слышал его в дискуссиях с самыми известными интеллектуалами, в том числе и обладавшими немалой властью, и всегда слово Леонида Григорьевича, подчас сопровождаемое тонкой иронией и даже юмором, оставалось не просто весомым – оно часто становилось определяющим. Юрий Афанасьев и Лен Карпинский, Егор Яковлев и Отто Лацис, Михаил Гефтер, Николай Шмелев, Владимир Тихонов, Егор Гайдар, Стивен Коэн, Юрий Черниченко и многие-многие другие известные персоны времён перестройки и гласности дорожили его мнением, ценили его анализ, причем не только финансово-экономический, но и политический, и при возможности выпытывали у челнинского банкира, что он думает по тому или иному вопросу. Я уже не говорю про незабвенную Анну Михайловну Ларину-Бухарину, которая всегда с уважением, почти благоговейно, спрашивала: «Ну как там наш Онушко? – при этом всегда улыбалась. – Знаешь, Валера, мне очень нравится этот ваш Онушко!» Вдова Бухарина много раз встречалась с Леонидом Григорьевичем, в том числе и на совместных мероприятиях, и отлично знала, какую роль играет Онушко во всём нашем движении. Наш учитель и наставник историк Л.Г.Онушко на одной из встреч в Киеве. Конец 80-х. Справа Валерий МокеевМихаил Яковлевич Гефтер несколько раз встречался с Леонидом Григорьевичем, расспрашивал его о развитии кооперативных банков, об экономике, и, кстати, именно Онушко был инициатором издания первой и единственной прижизненной книги Гефтера «Из тех и этих лет» и являлся главным спонсором её издания. Что касается среды тогдашних банкиров, которую я тоже отчасти знал, то, поверьте, по очень многим характеристикам и показателям Онушке там не было равных... 

Я сейчас пишу эти строки, а сердце мое трепещет, и разум задается вопросами: «Как могло статься, что при таких незаурядных талантах страна оказалась в столь плачевном состоянии? Как могло случиться, что Онушко и такие, как Онушко, оказались невостребованными на самом высоком, государственном уровне?!»

Не нахожу ответа...

В итоге, насколько я знаю, многоопытный банкир оказался втянут в какую-то мелочную затяжную финансовую борьбу с подросшими молодыми волками, потерпел в ней поражение, тихо сошёл с арены, и слава богу, что выжил. А уже в наши дни, как я узнал от него самого, Леонид Григорьевич, опекаемый верной и заботливой женой, мирно выращивает укроп, петрушку и помидоры, которые затем продает на местном колхозном рынке. Согласитесь, далеко не худший финал для умного и деятельного человека в России...

...Итак, пару лет назад Онушко, подписавшись «дедом Леонидом», отыскал меня по Интернету, и после долгого перерыва (25 лет!) мы возобновили переписку. Я тогда уже задумывался, чтобы опубликовать фотографии с церемонии отпевания Марины Цветаевой, хранящиеся в моем архиве, и в одном из писем спросил Леонида Григорьевича, как и когда он «открыл» для себя Цветаеву и каким образом его захватила идея создать музей её имени... Вот что он ответил мне в своём письме от 15 февраля 2018 года: 

 

«...Ну а как я воспламенился Цветаевой, коротко и не вспомнить. Бывая в Елабуге в связи с открытием филиала банка, я узнал трогательную историю одной местной Елабуга. Дом Бродельщиковых. Фото 1968 годататарочки, она по своему почину начала ухаживать за немецким и японским кладбищами военнопленных, лагеря которых были примерно до 1949 года на окраинах городка. Это меня тронуло, и я обязал управляющую филиалом Розу принять женщину уборщицей, чтобы поддержать материально.

Потом, слово за слово, оказалось, что и на городском кладбище творятся те ещё дела. Оказывается, на него часто наведывается одна начинающая поэтесса из Челнов и ищет могилу Марины Цветаевой, каковая вроде покончила с собой в 41-м, будучи эвакуированной сюда едва ли не принудительно.

Кто такая Цветаева, я знал, поскольку сам всю жизнь баловался стихоплётством.

Потом, ты знаешь, могилу нашли, благоустроили. Начал народ ходить на могилку...

Вспомни, как мы с тобой искали скромный домик Бродельщиковых и, найдя, напросились войти. Ты предложил хозяйке продать домик под музей Цветаевой. Но бабка заартачилась, и сама собой у нас возникла идея купить под музей старенький Михаил Иванович и Анастасия Ивановна Бродельщиковы. Фото из открытых источниковособнячок – их тогда было немало в старой Елабуге. И вот на этом этапе откуда-то появилась Инна Лимонова. Убей меня, не помню откуда. Не от тебя ли?

Вот так и родился музей Цветаевой, которому Инна отдала 5 лет... и в качестве бонуса – создала при нём библиотеку "Серебряный век"»...

 

Так вспоминал Леонид Григорьевич об одной из наших с ним поездок в Елабугу, и почти всё верно в его воспоминаниях, но Инну Лимонову представил ему точно не я. И ещё... В тот день, когда мы с Онушко оказались у всем известного сегодня дома Бродельщиковых и напросились в него войти, с нами был третий – журналист Алексей Черниченко, в то время сотрудничавший с «Литературной газетой». Он приехал в Набережные Челны собирать материал для статьи о деятельности нашей Межрегиональной кооперативной федерации и о банке «Континент». Пробыв пару дней в городе и закончив работу, Алексей очень хотел побывать на могиле Цветаевой, так что мы с Леонидом Григорьевичем взяли его в поездку. Ну а в Елабуге, после кладбища, все вместе направились к тому самому дому. Я впервые увидел этот дом лет за восемь до того, потом, кому-то показывая, был возле дома ещё несколько раз, особенного интереса к нему не проявлял, но вот Алёша Черниченко, раз уж оказался в Елабуге, попросил показать ему этот роковой дом...

...В девяностые годы я поддерживал с Алексеем приятельские отношения, как, впрочем, и с его отцом – Юрием Дмитриевичем Черниченко, писателем, публицистом, беспримерным повествователем и оратором. Многие ещё помнят, когда Юрий Дмитриевич выступал в телепередачах или держал речь с высокой трибуны – дух захватывало и оторваться было невозможно. literat-22.jpgАлексею было у кого учиться писать и мыслить, и я считаю, что он своим пером вполне мог превзойти отца. Алексей затем активно работал в газете «Демократическая Россия», редакторами которой были Юрий Буртин и Игорь Клямкин, потом, в середине девяностых, мы виделись ещё несколько раз, а потом наши пути-дороги разошлись... Надеюсь, Алексей Юрьевич жив-здоров и у него всё в порядке...

Итак, в мае 1990 года мы втроем подошли к дому семьи Бродельщиковых, который, конечно же, очень отличался от своего нынешнего вида, а в самóм доме жила совсем другая семья... Далее я предоставляю слово Алексею Черниченко, который с пугающей прямотой и точностью описал наше внезапное вторжение в этот домик, опубликовав затем всё это в «Литературной газете». 

 

«По воскресеньям в Елабуге магазины закрыты, и поэтому купить в них можно еще меньше, чем в будний день.

Роза Писигина, Валерина жена, просила купить майонез. (Мы до сих пор надеемся: в других городах снабжение лучше.) По-воскресному говорливые аборигены Алексей Черниченко в Политклубе им. Бухарина. Май 1990 г.разъяснили, что приезжать за  этим надо в четверг, причем, блин, после дождичка.

Четыре собора в Елабуге закрыты шестое десятилетие: четыре неподвижно и беспомощно летящих вверх белокаменных скелета, как к перекладине. Все четыре видны на ртутном фоне Камы с холма, где кладбище.

По воскресеньям закрыт рынок, и негде купить цветов, чтобы положить на могилу Цветаевой.

Не  закрыт  только дом, в котором повесилась Цветаева. Там живут. На углу его, обшитом досками, дощечка: "Здесь провела последние  дни…" ― а за глухими воротами с почтовым ящиком лает собака.

"Стукни", ― попросил вдруг Писигин. Я было отказался, явно ведь посторонние здесь живут люди, неудобно. Он сказал: "Ну ты же не посторонний, у вас газета литературная".

Открыла пожилая усталая и малоприветливая хозяйка. Объяснила: надоели, немногие, но ходят, зато много странных,  одна помолиться попросилась, а потом с ножом кинулась. Я гарантировал ненападение, показал документы, командировку даже ―  и сам угодил под допрос. Правда, что будет подорожание? А как ей тогда, пенсионерке? Всю жизнь тут на ткацкой, а теперь восемьдесят в  месяц,  ― и внучку вот на лето подбрасывают, и за домом уход нужен ― двадцать уж лет, как купила его у прежней хозяйки, Марину Ивановну Цветаеву на недолгий постой принимавшей.

― Вот тут ― я собаку придержу, проходите… ― мы вошли, скрипнули крашеные полы, ― вот в этой комнате жила Цветаева. Всего две комнаты в домике, эта посветлее. Мы с внучкой  теперь тут спим. А случилось, нет, случилось всё не здесь. В кухоньке она над собой это сделала, вот где плитка с баллоном, а в войну тут сенцы были. Окошко ― да, это самое.

В окошке далекий, черный, обглоданный, серым небом сквозящий силуэт церкви.

 

           Идешь, на меня похожий,

           Глаза устремляя вниз...

          

Оброшенность была, нищета, неприкаянность, голод...

 

          ...Я тоже была, прохожий!

          Прохожий, остановись!

 

Писигин вдруг сказал, глядя на стену кухоньки:

― Анна Георгиевна, в Набережных Челнах есть Политклуб имени Бухарина. Я его организовал в восемьдесят втором году, когда вступил в партию, и Бухарин считался её врагом. Сейчас у нас всё легально, я ещё президент федерации кооперативов, и мы Елабуга. Последний адрес Марины Цветаевой. У ворот - Анна Георгиевна. 1990 г. (Фото: ТАСС / Михаил Медведев)создали Фонд Бухарина на их средства, платим из него бухаринские стипендии студентам-журналистам, премии даем раз в год. Худенко посмертно её присудили, а Травкин отказался получать, сказал, что  могут истолковать как взятку от кооперативов. Вы их не знаете, неважно, просто мы хотим бороться с нищетой и темнотой. Мы сейчас с вами подпишем трудовое соглашение: наш фонд берет попечительство над мемориальным  домом, а вы будете хранительницей, и мы будем вам платить сто рублей в месяц и с ремонтом поможем.

― Так у меня пенсию отберут, ― сказала хозяйка.

― Не отберут, ― сказал президент.

― А делать что? ― спросила хозяйка.

― То же самое: пускать, показывать. Только мы вот тут бумагу повесим, что наш фонд попечитель. К вам, Анна Георгиевна, хоть и странные люди ходят, но хорошие. Надо им про нас знать.

Хозяйка  продумала  всю  ночь. В понедельник, 14 мая с.г., договор №7/2 был подписан. Онушко его одобрил». («Новые люди из бывшего Брежнева» // «Литературная газета». –1990. –23 мая. –№21 (5295).– С.9.)

 

Ручаюсь, что всё вышеописанное – чистая правда, хотя разговор с Анной Георгиевной Полтановой был длиннее и шире, а одобрили мою инициативу не только Онушко, но и Анна Михайловна Ларина-Бухарина, сопредседатель Фонда имени Бухарина, к которой мы ещё вернемся... 

Громкая, с интригующим названием статья, героем которой был Леонид Онушко, подстегнула нашего банкира к скорым последующим действиям...

...Вообще, время было такое, что всё делалось легко, быстро и, главное, запросто. И никто во всём мире не смог бы нас остановить... Политклуб имени Бухарина уже был широко известен даже за пределами страны; Межрегиональная кооперативная федерация СССР объединяла и представляла десятки тысяч кооператоров от Алексей Калачев и Валерий МокеевКалининграда до Владивостока, включая кооператоров из девяти союзных республик; Фонд имени Бухарина уже два года вручал свои премии выдающимся предпринимателям, ученым и журналистам; в рамках самого фонда были открыты всевозможные программы по поддержке, развитию и защите кооперации; в издательстве фонда уже вышли первые книги; полным ходом шла подготовка к изданию собственной газеты; банк «Континент» успешно функционировал и открывал филиалы... «Политэкономическая структура» разрасталась вширь и вглубь, охватывая всё новых и новых активистов, причем по всей стране; журналисты, публицисты, писатели, социологи, историки, экономисты и политические деятели разного калибра и уровня приезжали к нам отовсюду, в том числе из-за рубежа; без конца проводились разного рода конференции, круглые столы, собрания, съезды и так далее; замышлялись новые идеи и строились планы; мы с Леонидом Григорьевичем и другими лидерами нашего движения, кажется, не вылезали из поездов-самолетов и не покидали вокзалов-аэропортов; я всё меньше и меньше бывал в Челнах... То есть к 1990 году Политклуб имени Бухарина уже давно не был дискуссионным кружком, состоявшим из нескольких десятков дерзких комсомольских активистов, с 1982 года собиравшихся в ДК КамАЗа, чтобы обсуждать насущные проблемы страны и мира...

Отметим также, что упоминаемый благотворительный Фонд имени Н.И.Бухарина представлял собой сложный и универсальный финансовый механизм, позволявший нам в рамках существовавших законов (советских законов!), всякого рода указов, бессчетных подзаконных актов и правительственных постановлений осуществлять легально и законно свою многоплановую деятельность, да так, чтобы к нам не мог подкопаться ни один юрист, ни один недоброжелатель, коих, поверьте, было множество. И здесь отметим роль Алексея Анатольевича Калачева, одного из главных конструкторов всего нашего финансово-экономического механизма. Имея опыт создания первых хозрасчетных комсомольско-молодёжных структур середины восьмидесятых, Алексей умело взаимодействовал с Леонидом Григорьевичем, так что к середине 1990 года они представляли собой сильный и действенный тандем... А напоминаю я об этом для того, чтобы наш читатель, особенно молодой, имел представление, что всё делалось нами хоть и скоро, но не спонтанно и не на коленке, а на основе серьезного и удачного опыта. С полным убеждением могу сказать, что ничего подобного в то время в Советском Союзе ни у кого не было... В этом смысле создание Литературного музея в Инна ЛимоноваЕлабуге было для Онушко и всех нас ещё одним делом, логически вытекавшим из всей нашей деятельности, и вписывалось в провозглашаемую нами концепцию по «гуманизации нарождающегося рынка», чем, увы, начисто пренебрегали реформаторы девяностых... А вот для Инны Лимоновой, только-только делавшей первые шаги навстречу свободному и независимому труду, это, конечно, стало нелегким испытанием...

Итак, поскольку в Елабуге уже был открыт филиал банка «Континент», Леониду Григорьевичу пришла идея (возможно, и впрямь подброшенная мной) выкупить у тогдашних хозяев дом, в котором прошли последние дни Марины Цветаевой, и устроить в нём музей. Никаких проблем с выкупом этого дома, как нам казалось, не должно было возникнуть, как не было никаких трудностей с приёмом на работу в Фонд имени Бухарина кого бы то ни было – хоть королевы Англии, лишь бы на то было её согласие. Главным было найти того, кто бы взялся за организацию будущего музея, посвятив этому делу часть жизни. Нужна была достойная и деятельная персона, для которой литература и поэзия в частности не были бы чем-то чужим и посторонним. Так судьба свела банкира с поэтессой – Леонида Григорьевича Онушко с Инной Валерьевной Лимоновой. Скорее всего, это произошло в мае 1990 года. И если я к их встрече имел какое-то отношение, то лишь косвенное...

В те годы Инна Лимонова была самым ярким и известным поэтом (или поэтессой) в Набережных Челнах. И хотя я был от поэзии и лирики вообще куда дальше, чем пребываю сейчас, – звонкое созвучие «инналимонова» до меня доходило, потому что в городе оно было на слуху. К тому же местные газеты часто публиковали её стихи, а все эти газеты я внимательно читал... Инна не посещала ни Клуб любителей музыки, ни Политклуб, как и все челнинские поэты, держалась от нас в стороне (сторонилась!), и до конца восьмидесятых я не был с нею знаком. Но вот в 1988 году в Набережные Челны приехала съемочная группа кинодокументалистов во главе с Ириной Ильиничной Галкиной, которая снимала фильм о героях нового времени и перестройки («По ту сторону мифа»), и Инна Лимонова была героиней одной из трех серий этого фильма, запрещенного к показу и провалявшегося на полках целых два года, прежде чем его показали стране... Кажется, тогда мы с Инной и познакомились... А уже потом, в связи с её деятельностью на посту директора Рекламное объявление в еженедельнике «Континент»Литературного музея в Елабуге, мы сблизились, она бывала у меня дома. А однажды в Москве Инна водила меня по каким-то загадочным адресам и арбатским квартирам, знакомя с известными цветаеведами, среди которых она чувствовала себя как рыба в воде, в то время как я не знал, куда деться... Но всё это было уже после того, как Инна Лимонова приняла приглашение Онушко возглавить будущий музей. 

Замышляя этот очерк, я пытался связаться с Лимоновой, чтобы расспросить детали её встречи с патриархом Алексием Вторым, просил помочь в этом и Онушко, передавал для неё свой электронный адрес, телефон, но... На связь Инна не выходила, а совсем недавно я узнал, что она умерла после тяжелой и продолжительной болезни... Печально и рано закончилась её жизнь, полная непредставимых личных трагедий и несчастий. Но что я! Почитайте, что пишут о Лимоновой люди, знающие больше о её роли в судьбе полумиллионного города: 

«В 16 лет, в начале семидесятых, Инна Лимонова при­ехала строить КамАЗ и город Набережные Челны. Она была начинающим поэтом и совсем неумелым строителем. Но очень скоро её стихи стали известны всей стране, а образ юной девушки с огромными глазами – своеобразным символом молодого строящегося города. Лимонова была в чис­ле первых челнинских поэтов, поступивших в Литературный институт имени А.М.Горького в Москве. Её стихи печатали толстые журналы, её приглашали на важные мероприятия, почётные гости города с радостью встречались с ней...» (Читайте далее здесь...)

И вот, в июне этого года Инны Лимоновой не стало... Но остались её стихи, проза, а также искренние и доверительные воспоминания, в том числе и о том, как создавался Литературный музей Цветаевой и как произошла её судьбоносная встреча с Леонидом Григорьевичем Онушко.

 

...Шел 1990 год. О приходе нового времени, о том, что в городе появились коммерческие банки, я узнала вовсе не первая. Просто я слишком далека была от этой темы. Пока однажды мой знакомый из бывших комсомольских вожаков не позвал меня на встречу с президентом коммерческого банка “Континент”. Приглашение Инна Лимонова и Леонид Онушко. 2007 год. Из собрания Л.Г.Онушкозаинтриговало, и вскоре я уже сидела на мягком диване в кабинете банкира – Леонида Григорьевича Онушко. Так запросто мы сидели и беседовали с банкиром. О литературе.

Онушко посетила внезапная идея – силами банка выкупить дом в Елабуге, где провела свои последние дни поэт Марина Ивановна Цветаева с сыном. Там же она и повесилась…

Дом этот предполагалось перестроить под музей, у музея должен быть директор… В директоры прочили меня. Надо сознаться, что я была не сильна в своих представлениях о музейной деятельности. К поэту Цветаевой относилась с уважением. Но без фанатизма. Над ее предполагаемой могилой там же, в Елабуге, никогда не рыдала. Стихов ее, как тогда было принято, в день ее смерти и в день рождения на елабужском кладбище не декламировала, рук в исступлении не заламывала и городскую администрацию за отсутствие мемориальной доски на домике, где она окончила свой жизненный путь, не проклинала. В этом, на мой взгляд, и была странность – почему Онушко со товарищи выбрали именно меня. Позднее, когда выяснилось, что работа директора несуществующего музея довольно-таки грязная и пыльная, мне хоть что-то стало понятно… А в тот день я согласилась на их предложение скорее от неожиданности самого предложения.

Наутро мы с Онушко и его заместителями на праворулевой “ауди” двинулись в Елабугу. Нужно было выкупить этот самый дом. Меня такая история необычайно интриговала – домов, тем более под музей, я отродясь не покупала... (Мой бешеный скороход. Глава 3. Молодость. Елабуга.) 

 

Уточню лишь, что в банке «Континент» был праворульный Nissan, далеко не новый и изрядно потрёпанный, но в те времена казавшийся «роллс-ройсом», не меньше... Остальное было так, как и описывает Лимонова.

Взявшись за организацию музея, она должна была постигать сразу несколько специальностей, прежде ей неведомых: музейное дело, работа администратора, бухгалтера, ведение бизнеса... Кроме того, ей надо было изучать жизнь и творчество той, чьё имя теперь будет неразрывно связано с ней самой, то есть становиться литературоведом и цветаеведом. Но главное, ей предстояло стать свободным предпринимателем и научиться жить и трудиться в суровой антирыночной стихии, без расчета на щедрую «помощь государства»... В одном из интервью, которое Лимонова дала в сентябре 1990 года, она так отвечала на вопрос о своем будущем детище, в начальной своей стадии именовавшемся Центром Марины Цветаевой (или Цветаевским центром) и должном располагаться в бывшем доме Бродельщиковых: 

 

— В доме будут экспозиция, небольшая библиотека книг о Марине Цветаевой, статьи из газет, журналов. Небогатое, конечно, собрание. Архив поэтессы по велению её дочери Ариадны закрыт до 2000 года. Поэтому документы, материалы мы ищем в частных коллекциях. Дружеские отношения сложились у нас с директором «Марининого дома» в Москве Надеждой Ивановной Катаевой-Лыткиной. В Елабуге мы хотим открыть Цветаевский центр к 50-летию со дня её смерти, в 1991 году... 

– Сейчас в этом доме, насколько известно, живут люди. 

— Да, это так. Но хозяйка, Анна Георгиевна, согласилась переехать вместе с семьей в другой дом, который ей купит Фонд имени Бухарина. Хочу подчеркнуть, что сама программа создания центра финансируется из благотворительных денег. Пока, к сожалению, ждать помощи от государства не приходится. В стране по сей день нет ни одного музея Цветаевой. Даже «Маринин дом» в Москве, где директором Катаева-Лыткина, никак не откроется.

Центр Цветаевой в Елабуге не будет музеем в классическом понимании. Мы хотим, чтобы он стал домом, куда мог бы прийти человек, любящий, ценящий творчество поэтессы, провести здесь час-другой с её стихами, книгами о ней.

Далее корреспондент (В.Владин) спрашивает:

– В печати сообщалось о том, что 31 августа епископ Казанский и Марийский Анастасий отслужил гражданскую панихиду по Марине Цветаевой у ее могилы в Уголок Фонда им.Бухарина в доме Бродельщиковых. 1990 год. Фото из архива В.ПисигинаЕлабуге. Но ведь Цветаева покончила жизнь самоубийством, она грешница по канонам православной церкви...

На это Лимонова отвечает:

– К событию 31 августа мы имеем прямое отношение. Все верно, Цветаева считалась грешницей. Теперь и это в прошлом. Я специально ходила к Патриарху всея Руси Алексию, и он дал согласие на заочное отпевание и гражданскую панихиду. С разрешения патриарха приехала к епископу Казанскому и Марийскому Анастасию. Владыка взялся сам провести обряд. После панихиды мы устроили поминальный обед на двести человек – для всех прихожан Покровской церкви в Елабуге, было велено молиться за Марину.

 

...Мы процитировали интервью «Последний дом Цветаевой», опубликованное 14 сентября 1990 года в одной из газет, название которой, к сожалению, установить никак не удаётся – на хранящейся у меня ксерокопии указаны лишь номер газеты, дата и страница, – но главное, из сказанного Лимоновой вполне ясно, какое видение было у неё по созданию будущего музея к началу осени 1990 года. О том, что было дальше, как создавался, строился, оформлялся Литературный музей Цветаевой, как формировались его фонды, Инна Лимонова рассказала в своих воспоминаниях, к которым я ещё раз отсылаю нашего читателя (см. здесь)

Бывший неказистый домик Бродельщиковых нынче превращен в Дом памяти Цветаевой. Наряду с Литературным музеем Цветаевой и Библиотекой Серебряного века, он входит в  Мемориальный комплекс М.И.Цветаевой Елабужского государственного музея-заповедника. Есть и музей с красноречивым названием «Портомойня», организованный в старинном доме, в котором когда-то располагалась прачечная, – туда Марина Ивановна, живя неподалёку, приходила несколько раз за водой. В Елабуге имеется даже Мемориальная площадь М.И.Цветаевой с памятником-бюстом поэту. Есть и многое другое, что призвано уберечь от забвения Цветаеву и показать её неразрывную связь с Елабугой, а вся информация об этом выложена на прекрасно оформленном сайте (см. здесь). В аннотациях и комментариях упомянуты высокие чины из правительства Татарстана, министерства культуры, назван и крупный бизнесмен... Хочется верить, что в Елабуге не забудут и имя недавно ушедшей Инны Лимоновой, которая стояла у истоков всего этого грандиозного мемориального комплекса, которым так гордится старинный город.    

 

                                                              *  *  *

 

Остановимся теперь на церемонии отпевания Марины Цветаевой.

Как пишет в своём очерке Олег Зоин (литературный псевдоним многогранного Онушко), «в июле 1990 года Инне Лимоновой удалось встретиться со Святейшим Патриархом Алексием II и убедить Его Святейшество сделать отступление от канонов и разрешить отпевание М.Цветаевой по церковному обряду. По его благословению 31 августа 1990 года чин отпевания в Покровском храме Елабуги и литию на местном Петропавловском кладбище отслужил епископ Казанский и Марийский Анастасий, ныне архиепископ Казанский и Татарстанский» («Неподвластна забвению». Из истории музея Марины Цветаевой в Елабуге). 

Повторю, очень жаль, что мне не удалось разузнать у Инны Лимоновой подробные обстоятельства её встречи с патриархом, а также узнать, что именно подвигло её столь решительно заняться этим, не светским, вопросом.

Хорошо помню белый официальный лист с кратким печатным текстом и размашистой (на полстраницы!) подписью Его Святейшества. Показывая копию этого документа, Инна Лимонова пребывала в таком эмоциональном возбуждении, что я не решился попросить её сделать мне копию. Но документ этот наверняка где-то хранится... Так вот, едва ли не с того дня, как было получено разрешение патриарха на отпевание Марины Цветаевой, появились и вопросы: можно ли отпевать покончившую Возложение венка на захоронении расстрелянных красногвардейцев близ Елабуги. 23 февраля 1982 года. Фото из архива В.Писигинасобой грешницу? почему патриарх разрешил это отпевание? что именно убедило его в принятии такого решения? и так далее...

Напомню, что решение об отпевании принял только-только взошедший на Патриарший престол Алексий II (интронизация состоялась 10 июня 1990 года), поэтому он особенно ответственно подходил к своим первым шагам и разрешение на отпевание Цветаевой мог дать, только имея на то очень веские причины, куда более значительные, чем убедительная просьба провинциальной поэтессы или кого-либо ещё... Вопрос: «Почему патриарх разрешил отпевание покончившей собой Цветаевой?» – обратил меня к дням ещё более ранним и заставил вспомнить события, казавшиеся мне мимолетными.

Первое произошло в феврале 1982 года. При ТЭЦ КамАЗа, где я работал дежурным слесарем, существовала туристическая секция, энтузиасты которой организовывали и проводили многодневные походы, сплавлялись по порожистым рекам и так далее. Всё это проводилось под эгидой комсомола и профсоюза, которые выделяли для данной цели немалые средства. Еще до моего прихода на станцию возникла традиция: лыжный поход в Елабугу и далее в близлежащий лес, на одной из опушек которого находился (наверное, находится и сейчас) скромный мемориал, сооруженный на месте расстрела красногвардейцев в годы Гражданской войны. В задачи двухдневной экспедиции входило возложение венка, сплетенного здесь же из хвои, и отдавание дани памяти погибшим минутой молчания. Таким образом, У предполагаемой могилы Марины Цветаевой. 23 февраля 1982 года. Фото из архива В.Писигинаспортивно-массовое мероприятие сочеталось с патриотизмом и гражданским долгом. Года четыре кряду я участвовал в таких мини-экспедициях в Елабугу, и, признаюсь, с радостью. Мне вообще нравилось бывать в Елабуге, где глаз отдыхал после унылых и бесчувственных кубов и квадратов Нового Города. Ходили мы на лыжах и впятером, и вдесятером, а однажды в Елабугу отправилось человек сто или даже двести... Из Нового Города мы обычно добирались на автобусе до старой части Набережных Челнов, а оттуда на лыжах, частично по замерзшей Каме, до самой Елабуги, где ночевали в гостинице, прежде чем наутро отправлялись в лес к обелиску...

В первый же такой поход, наслушавшись от кого-то подробностей про трагическую гибель Марины Цветаевой, я решил отыскать тот самый злополучный дом, в котором она повесилась... Устроившись в гостинице (вы не представляете, что это была за гостиница!), мы с одним из моих приятелей вышли на улицу. Помню, валил снег, было холодно, темно, и тусклые уличные фонари эту темень только подчеркивали. Куда идти? Никаких идей на этот счет у нас не было. Спросить тоже было не у кого, потому что на елабужских улицах не было ни души... Пройдя наугад метров двести, мы наконец заметили первого встречного. Завидев нас, он сразу догадался, что мы в нем позарез нуждаемся, и ускорил встречный шаг... Мы поздоровались с уже немолодым и щуплым мужиком, сказали, что в Елабуге впервые и хотим пройти к дому, в котором когда-то жила поэт Марина Цветаева. Спросив, я тотчас Подарок Анны Михайловны Лариной-Бухаринойпожалел об этом, потому что от мужика разило спиртным, и вообще его вид не ассоциировался с поэзией. Но вопрос-то задан... Так вот, ни о какой Цветаевой он, конечно, ничего не знал. Тогда я стал уточнять, а заодно просвещать, что речь идет о великой поэтессе, которая сюда прибыла в 1941 году и вскоре повесилась от безысходности... Мы уже повернулись уйти, как наш встречный напряг память и вспомнил, что в первые месяцы войны хоронили какую-то переселенку (он так и сказал – «переселенку»), но она не повесилась, а её убили, о чём многие тогда знали, но молчали... В ответ на эту явную чушь я сказал, что то была какая-то другая женщина, поскольку Цветаева, и это всем известно, покончила собой... Завершив разговор, мы прошли ещё немного и... вернулись в гостиницу, у искомого дома так и не побывав. Добавлю, что случайно встреченный мужик так и остался первым и единственным моим собеседником в моё самое первое пребывание в Елабуге... Ничего не значащий эпизод тотчас забылся, но я вспомнил о нем спустя шесть лет. 

В сентябре 1987 года, во время моего очередного приезда в Москву, Анна Михайловна Ларина подарила мне на день рождения двухтомник Марины Цветаевой, которым я теперь очень дорожу, но в момент вручения подарка был немного смущен: мне казалось, что жена Бухарина могла бы подарить что-нибудь более «революционное», какое-нибудь самиздатское собрание Бухарина или Троцкого... Заметив моё смущение, Анна Михайловна сказала, что очень любит Цветаеву и хочет, чтобы и я её полюбил. Этого было достаточно, чтобы я, устыдившись, всерьез задумался. А потом Анна Михайловна заговорила о Елабуге, о том, что если она когда-нибудь Анна Михайловна Ларина-Бухарина в Елабуге. Сентябрь 1988 г. Фото из архива В.Писигинасоберется к нам в Набережные Челны, то надеется обязательно побывать на могиле Марины Цветаевой. Обязательно!

Спустя год так и случилось. 

В сентябре 1988 года Анна Михайловна прилетела в Набережные Челны, чтобы повидать нас, поучаствовать в конференции, посвященной  Бухарину, и чтобы побывать в Елабуге, у могилы Марины Цветаевой. Мне даже кажется, что последнее обстоятельство было одним из серьёзных аргументов в пользу её приезда в Челны. В Елабугу вдова Бухарина ездила с целым эскортом, и от этой памятной поездки остались дорогие для меня фотографии, в том числе снятые у могилы (предполагаемой) Марины Цветаевой... А потом, кажется у меня дома, Анна Михайловна, находясь под дневными впечатлениями, заговорила о Цветаевой, и само собою всплыло слово «переселенка» (или «поселенка»), впервые услышанное мною когда-то в Елабуге, так что в моей памяти воскрес тот самый разговор с первым встречным, и я, вспомнив детали, рассказал об этом Анне Михайловне. И она сказала, что тоже слышала от одного «осведомленного источника» (её слова), что Цветаеву убили в Елабуге местные чекисты, разумеется по команде свыше... «Ну а кто такие команды у нас отдавал – ты и без меня знаешь», – сказала Анна Михайловна... (Это говорила не кто-нибудь – жена Бухарина, каждое слово которой имеет серьезный вес!) 

За прошедшие годы на эту тему читаны и перечитаны многие статьи, очерки, несколько книг, в том числе исследование Ирмы Кудровой «Гибель Марины Цветаевой», написанное с очевидной «саморедактурой» и оправданным страхом сказать лишнее, так что и вопросов от книги остается больше, чем ответов; полные отчаяния страницы из воспоминаний Анастасии Цветаевой, на которых она так яростно отстаивает «официальную» версию самоубийства сестры, обвиняя её сына-подростка, что невольно начинаешь верить в обратное, потому что понимаешь – это Анастасия Ивановна убеждает не нас – себя, Анна Михайловна Ларина-Бухарина и журналист Лена Иллеш  у предполагаемой могилы Марины Цветаевой. Сентябрь 1988 года. Фото из архива В.Писигинаследовательно, не верит в то, о чем пишет, и чем больше убеждает – тем меньше верит... Читал и страшное, полное страстей расследование загадочной Татьяны Костандогло «Пятый воздух. Версия убийства Марины Цветаевой», которое современному человеку действительно трудно принять: потому что коль скоро добытые ею сведения верны и документально подтверждены, то есть доказаны, – то почему мы молчим, почему не кричим, остаёмся прежними и почему не утихает, а только становится громче старый спор: самоубилась – убили?! Если мы ещё ждем каких-то проштампованных и подписанных казённых документов из энкэвэдэшных архивов (так сказать, «исторических источников»), – то разве судьбы Мандельштама, Клюева, Бабеля, Гумилева и так далее – не документы, не исторический источник? Или репутация убившей их системы – не аргумент?.. Вопросы!

Так всё же: почему патриарх внял просьбе поэтессы из провинции, дав добро на отпевание Цветаевой? Ни в 1990 году, ни позже Инна Лимонова не рассказывала о каких-то трудностях во время своего визита к патриарху, не упоминала о сложностях при принятии Святейшим Владыкой этого решения. «Я специально ходила к Патриарху всея Руси Алексию, и он дал согласие на заочное отпевание и гражданскую панихиду», – запросто, как о чем-то само собой разумеющемся, рассказывает она...

То же и диакон Андрей Кураев, который на вопрос о его визите к патриарху и о том, сложно ли было добиться от патриарха благословения на панихиду по Цветаевой в Москве, говорит, что «был удивлен легкостью его решения: без подробных расспросов, взвешиваний, — его решение было сердечно-интуитивным»... (См. здесь.)

А ведь известно, мать интуиции (в том числе «сердечной») – информация! И, размышляя вновь и вновь над прочитанным, перечитанным, услышанным и увиденным, я задаюсь ещё одним вопросом: «Не потому ли Святейший Патриарх с легким сердцем разрешал отпевать Цветаеву, что знал – Марина Ивановна не покончила собой, а была убита?»

Могли, могли быть у Алексия Второго сведения, если и не из первых рук, то из вторых, об истинных обстоятельствах гибели одного из величайших русских поэтов 20-го века. И в 1990 году, когда в стране шла серьезная и глубокая переоценка своей новейшей истории, когда всё общество пришло в движение, вовсю зазвучал голос интеллигенции о Покаянии и даже сама компартия с энергичным генсеком во главе озаботилась своим будущим, – только что избранный патриарх не дал ли своей размашистой подписью знать правду о том, что случилось в доме Бродельщиковых 31 августа 1941 года?.. 

 

                                                                 *  *  *

 

Предлагая вашему вниманию фотографии из своего архива, я должен извиниться за то, что не могу назвать имени фотографа. Возможно, Николай Туганов, известный в Набережных Челнах и во всем Татарстане фотомастер, но, может, кто-нибудь из наших, политклубовских... Если приглядеться, камеры и фотоаппараты были у многих, так что фото- и кинодокументы того исторического события у кого-то тоже хранятся, и мы когда-нибудь их увидим.  

  

Lammi, Kanta-Häme, Finland

    Сентябрь 2021 г.