«Исторический опыт нэпа и реформы в СССР». Доклад на международном научном симпозиуме «Лев Троцкий: прошлое и настоящее социализма». Сан-Паулу, Бразилия. 12 сентября 1990 г.

На симпозиум, посвященный пятидесятилетию со дня смерти Льва Давидовича Троцкого (50a Aniversario da Morte de León Trotsky) и проведенный под эгидой Университета Сан-Паулу с 10 по 14 сентября 1990 года, я попал благодаря выдающемуся французскому ученому-историку и биографу Троцкого – Пьеру Бруэ (Pierre Broué, 1926-2005), с которым мы со времени первой встречи в Вуппертале (Германия) осенью 1988 года успели подружиться. Он же помог мне определиться с темой выступления: поскольку я не обладал серьезными знаниями о Троцком, то решили, что я расскажу бразильским студентам о том, о чем хоть что-то знал. Из моих знакомых на конференции были Миклош Кун (Kun Miklós) из Венгрии и внук Льва Троцкого – Эстебан Волков (Esteban Volkov), проживающий в Мехико, в том самом доме, где буквально на его глазах был смертельно ранен его дед... Из Советского Союза, кроме меня, в симпозиуме участвовал лишь Александр Подщеколдин, который представлял Институт марксизма-ленинизма и, по-видимому, кого-то ещё... [1] 

Главной персоной симпозиума был аргентинский политик Хорхе Альтамира (Jorge Altamira), троцкист, возглавляющий Рабочую партию (Partido Obrero) и являющийся одним из ведущих деятелей 4-го Интернационала, – а главным организатором – историк Освальдо Коджиола (Osvaldo Coggiola)

В самом начале моего выступления в аудитории неожиданно вырубился свет – из-за внезапно обрушившегося урагана. Наступила кромешная тьма… Что делать? Откуда-то срочно принесли пару фонариков, коими осветили страницы моего доклада, чтобы я мог их как-то разглядеть. В такой романтической обстановке я и выступал, а бедный переводчик переводил на португальский. Ещё большее сочувствие должны были бы вызвать мои несчастные слушатели (взгляните-ка на мой доклад!), но, поверьте, битком набитую и довольно большую аудиторию не покинул ни один студент или преподаватель… Невероятно! [2]

Лев Троцкий с женой Натальей Седовой и внуком СевойПо возвращении в Набережные Челны я написал статью, вскоре опубликованную в местной «Челнинской газете» (прежде называвшейся «Знамя коммунизма»), №71-196 от 13 октября 1990 года.  Статья подавалась как путевые заметки, размещалась в рубрике «Из дальних странствий возвратясь...» и была кем-то из редакторов названа «На родине Изауры»Несмотря на крайне поверхностное изложение, эта ретроспективная статья любопытна тем, что повествует куда больше о нас тогдашних и обо мне в частности, чем о Бразилии и бразильцах... К тому же многое из событий тридцатилетней давности я попросту забыл, в то время как застывшие газетные колонки всё помнят, и я с удивлением перечитываю свой напрочь забытый текст. 

Ещё одно памятное событие – я побывал на концерте кумиров своей юности – группе Jethro Tull, которые как раз в те дни были в туре по Бразилии. Иэн Андерсон (Ian Anderson) был тогда ещё высок, строен, подвижен, как ртуть, и при волосах… Он был недоступен, но меня принял после концерта, правда, без сопровождавшей меня студентки-переводчицы (её не пропустили!), поэтому пообщаться особенно не удалось, хотя Андерсона живо интересовали СССР, Горбачев и даже Троцкий… Вернувшись в отель, где мы проживали, я записал впечатления, которые затем были также опубликованы… 

К сожалению, у меня был самый скверный из всех возможных фотоаппаратов, а сам я был наихудшим из фотографов, поэтому снимки мои вообще трудно назвать фотографиями. Но что теперь поделаешь – других-то нет.

 

11 мая 2021 г.

 

                                                         

                                                             *  *  *

                                                                                         Университет Сан-Паулу, Бразилия

12 сентября 1990 г.* 

 

Прежде всего, благодарю организаторов конферен­ции за приглашение к вам в город из такого далека. Я также хочу передать вам привет от политклуба имени Николая Бухарина и от советских кооператоров, интересы которых защищает Межрегиональ­ная кооперативная федерация СССР. Кроме того, прежде чем перейти к докладу непосредственно, я хочу сказать несколько слов об особенностях страны, в которой я живу. С этого я, кстати, начинаю любой свой доклад об СССР.

Любой человек, студент или преподаватель, или исследова­тель, прежде чем говорить о нашей стране, должен учитывать ее многосложность, многоукладность, разнорелигиозность, а также апокалиптический характер русского, российского человека. Все это обусловлено нашей драматической историей и гигантскими раз­мерами страны. У России свой собственный неповторимый путь, и поэтому никогда не следует искать аналогов или прецедентов за её границами. СССР – это не Польша, не Венгрия, не Румыния... Наш философ Александр Чаадаев (1794-1856) говорил в прошлом веке, что Россия и ее народ как будто существуют только для того, чтобы показать остальному миру: как нельзя жить. В характере нашего человека, нашей интеллигенции присутст­вует такая черта, как небрежение прошлым и равнодушие к будущему. Мы живем в одном настоящем. «Мы так странно движемся во време­ни, что с каждым нашим шагом вперед прошедший миг исчезает для нас безвозвратно» (Чаадаев). Но наших людей отличает постоян­ная молчаливая мечта о лучшем будущем, светлом и прекрасном. Поэтому наш народ очень легко соблазнить обещаниями этого буду­щего и подтолкнуть на любые, все новые и новые, социальные экс­перименты.

«Идеалисты», «реалисты», «нигилисты», «критически мыслящие личности», «народники», «марксисты», «сталинисты», «радикалы», «консерваторы», «правые», «левые», «центристы» и так далее... Русский фило­соф Георгий Федотов назвал все это «рядом братоубийственных могил» (Россия и свобода. Chalidze, New-York 1981, с.16).

Философский (гамлетовский) вопрос: Быть или не быть? – как будто никогда не вставал перед Россией. Конечно же – быть! И не просто быть, не просто существовать, но – «впереди планеты всей». И поэтому не прислушивались к тихим, но мудрым предупреждающим голосам, к голосу Фёдора Достоевского, например, зато всегда реагировали на гром­кий набат, на призывы к топору, к насильственному переустройст­ву, к революции. Над своим бытием не задумывались до тех пор, пока нашей стране как целостному государству и нашему народу как полнокровной нации не стало грозить небытие. По глубоким мыслям Достоевского – бытие только тогда и начинает быть, когда ему грозит небытие, оно только тогда и становится бытием.

Но вот теперь такое небытие нам грозит. Мы увидели вдруг сами себя, каковыми мы есть на самом деле, и ужаснулись! Благодаря политике реформ люди стали преодолевать отчуждение от остально­го мира, смогли узнать правду о других странах, увидели, что они не одни на белом свете, и даже не самые лучшие, и что их правда не единственная для всего человечества. И многие         от этого пришли в замешательство, разочаровались, опустили     руки. Оказывается – мы не там искали свою правду. А Русское искание правды жизни, по словам философа Николая Бердяева (1874-1948), всегда принимает апокалиптический или нигилистический характер. Это – глубоко национальная черта. (Духи русской революции / Из глубины. Сборник статей о русской революции. –Проспект. –1988. –с. 57.) И раз так, раз мы не лучше всех – тогда мы хуже всех! Это тяжелое чувство, кажет­ся, пронизывает наше общество, а потеря веры в себя как в нацию, конечно, мешает выходу из кризиса.

Надо учесть также, что история наша многосложна и противо­речива, ей не характерны прямые линии и логические конструкции. Одно историческое действо очень часто не вытекает из другого, а, напротив, возникает вопреки ему. Впрочем, возможны ли вообще в человеческой истории так называемые «прямые линии»?

Можно ли утверждать, что роковой для России поворот прои­зошел в октябре 1917 года и что именно с этого времени начина­ется для нашей страны «безвременье», что «благодаря» большеви­кам и их партии в стране существует нищета и беспросветная глушь и если бы не коммунисты, то страна бы процветала, как это якобы было до Октябрьской революции?

Желание отыскать свою Правду в прошлом и поскорее покон­чить с настоящим приводит к воссозданию мифов о некой стране Муравии – России, в которой царили мир и спокойствие, сытость и благодушие, а управляли страной мудрые и бескорыстные государс­твенные мужи. В этой России, призванной стать Третьим и послед­ним Римом («А четвертому не бывать!»), вдруг случилось несчастье: власть захватила кучка бандитов-большевиков и стала уничто­жать людей, страну и её богатства вопреки воле народа. Кажется, так считает русский писатель Александр Солженицын, влияние ко­торого на формирование общественного мнения у нас в стране се­годня велико. Многие наши интеллигенты клянут большевиков, Октябрьскую революцию, называют Ленина преступником, ставя в один ряд со Сталиным, а время, которое история отсчитывает с октября 17-го года, – клубком исторических ошибок и недоразумений. Надо покончить с коммунизмом и коммунистами в России, и всё тогда будет в поряд­ке.

Как все просто и ясно!

Призывы к новым разрушениям сегодня у нас звучат едва ли не отовсюду, как будто и не было нашей истории, нашей траге­дии, наших поражений и их уроков. За порывом ненависти и поис­ками очередного «классового врага», а этот враг сегодня уже «об­щечеловеческий», за истерикой вокруг «коммунистов» и «коммунис­тической партии» не видят, что не в коммунистах и не в комму­низме дело (с этим в нашей стране давно покончено), но в извеч­но роковом для нашей страны вопросе о взаимоотношениях общества и государства.

Пьер БруэВновь громыхает набат, соблазняя людей на новые потрясе­ния, общество вновь разделилось на «правых», «левых», «центристов», «радикалов», вновь мы готовы продолжить «ряд братоубийственных могил». Уже упомянутый мною философ Георгий Федотов, который к коммунистам относился, мягко говоря, без симпатий, писал еще в середине тридцатых: «Еще большинство эмиграции повторяет: в России царствуют коммунисты или большевики; еще мечтают об из­бавлении России от этих большевиков, не замечая, что большеви­ков уже нет, что не они правят Россией, а он. А если "они", возглавляемые "им", то совершенно не коммунисты, а новые люди, к которым нужно приглядеться».

Федотов еще тогда предлагал приглядеться.

Он же продолжал: «Происходящая в России ликвидация коммунизма окутана защитным покровом лжи. Марксистская символика ре­волюции еще не упразднена, и это мешает правильно видеть фак­ты» (Россия и свобода. Chalidze, New-York, 1981, c.65-66).

Так происходит и сегодня, когда по совершенно различным причинам критики коммунизма и коммунистов не хотят видеть фак­ты, а участвуют в продолжении той самой лжи, под «защитным пок­ровом» которой орудовал «он».

А факты говорят о том, что в России социализма не было ни одного дня, ни одной минуты. Нет его, разумеется, и сейчас. От­чуждение человека от средств производства, от продукта, от ос­тального мира, ко всему этому – геноцид власти по отношению к своему народу дают основание так считать. Более того, сло­жившийся при Сталине и существующий до последнего времени ре­жим власти в стране – наиболее далек от коммунизма и социализ­ма, равно как и правящая в СССР партия, хотя и прикрывающаяся красным марксистским одеялом.

Для мыслящих людей, кстати, это никогда не было откровением. И к этому режиму, и к этой партии, следуя совету Федотова, надо бы внимательно приглядеться.

Приглядеться надо и к нашей, советской, истории. И тогда мы увидим, что в этой семидесятитрехлетней истории был период, когда от первоначальных опытов построения социализма и политики «военного коммунизма» партия большевиков и её Освальдо Коджиола (Osvaldo Coggiola) и Миклош Кунруководители пе­решли к созидательной политике, к политике гражданского мира, опирающейся на здравый смысл в экономике, на многообразие ее форм, и общество приняло эти реформы. Это времена новой эконо­мической политики 1922–1928 годов. Разумеется, что «перешли» не просто так: подобные «прозрения» – вынуждены и происходят под напором обстоятельств, грозящих самому существованию власти. Ещё тогда учёные и политики задавались вопросом: что спровоцировало пролетариат на преждевременные попытки немедлен­ного отказа от рыночно-денежных отношений и перехода к социа­листическому переустройству общества?

«Корни этого явления, – утверждал в 1925 году ученый-финан­сист Дмитрий Кузовков (1885 – после 1961), – лежат, с одной стороны, в тех экономичес­ких условиях, которые были созданы истощением и деградацией на­родного хозяйства, обусловленными длительной мировой войной, а с другой стороны – условиями гражданской войны, не позволявшей останавливаться ни перед чем» (Финансовое оздоровление эконо­мики: опыт НЭПа. –М:. –Московский рабочий. –1990. –с.13).

Мы не станем говорить здесь о тех обстоятельствах, которые заставили государственное руководство тех лет пересмотреть и «изменить всю свою точку зрения на социализм», скажу лишь, что это были и внешние обстоятельства (Кронштадт и волна крестьянс­ких выступлений), и мучительные внутренние процессы, происхо­дившие в головах большевистских лидеров.

Увы, многие критики большевиков, главным образом те, ко­торые еще совсем недавно пели правящей партии аллилуйю, а те­перь «изменились», поскольку «добросовестно заблуждались», отка­зывают и Ленину, и Троцкому, и Бухарину в Эстебан Волков и Миклош Кунспособности изменять­ся, взрослеть, преодолевать иллюзии и даже отказываться от не­зыблемых для марксистов принципов. Но историческая правда в том и состоит, что Ленин и его соратники сумели изменить курс, су­мели повернуть государственный рычаг в сторону экономических реформ, и общество отреагировало на эту посылку, приняв реформы всей душой. К слову сказать, это последнее свидетельствует, что к началу нэпа тоталитаризма в стране еще не было. Основопо­ложник кибернетики Норберт Винер заметил, что «в тоталитарных систе­мах не существует обратной связи, а на сигналы система реагирует уничтожением сигнализирующего». Другое дело наше «пе­рестроечное» время, когда реформатор ежечасно призывает к ре­формам, но эти призывы остаются непонятыми и непонятными: семе­на не могут произрастать на выжженной земле да на булыжниках.

Вернемся ко времени начала новой экономической политики. Вот цифры из большой и серьезной работы академика ВАСХНИЛ Владимира Ти­хонова (1924-1994) «Социализм и кооперация» («Дон». –№№ 1,2,3. –1989).

К октябрю 1917 в России насчитывалось 25 тысяч потребитель­ских обществ, 16.2 тысячи кредитных и ссудно-сберегательных това­риществ, 7.8 тысячи сельскохозяйственных обществ и товариществ, 6.4 тысячи молочных, кустарных и других производственных артелей. С учетом членов семей это от 80 до 122 миллионов человек или от 42 до 72 процентов населения страны. К концу 1917 года кооперация осуществляла 46% товарооборо­та страны по продуктам питания и предметам первой необходимос­ти. Кроме того, кооперация представляла собой и мощную общест­венную силу. Ее организации и союзы издавали более ста периоди­ческих изданий. Кооперация развивалась несмотря на всеобщую разруху хозяй­ства, вызванную войной.

Новая власть приняла ряд декретов, которые нейтрализовали истинный смысл кооперативного движения. «Центросоюз» был провозглашен единым центром Эстебан Волков и Пьер Бруэкооперации, свернут Московский Народный Банк – финансовый центр кооперации. К концу 1920 – началу 1921 года в стране насчитывалось 47 тысяч кооперативов, из них 29 тысяч чисто потребительских. Число сельскохозяйственных кооперативов не превышало 12 тысяч. Из них 10.4 тысячи составляли коммуны, принудительно созданные артели и товарищества по совместной обработке земли.

Сельскохозяйственная кооперация к концу 1920 года была ликвидирована, но с введением нэпа уже в 1922 году возникло 22 тысячи кооперативов, а к 1926 году их число превысило 55 тысяч. Жизненность и действенность обнаруживают именно те кооперативы, которые не притесняются. В середине двадцатых произошел бурный рост кооперации самого разного тол­ка. Сельскохозяйственные кооперативы обслуживали в 1926 году свыше 60 процентов населения России. Через сельскохозяйственную коопера­цию государство закупало у крестьян более 30 процентов зерна, 94% мяса, 89% хлопка, 85% процентов сахарной свеклы.

Была широко развита система контрактации, когда крестьянин твердо знал, что сможет поменять свой продукт на промышленные товары. Кооперативы выступали посредниками в этом случае, зак­лючая договоры на поставку сельскохозяйственной продукции с од­ной стороны и с государственными заготовительными органами – с другой.

К 1926 году на территории России действовало около 100 ты­сяч кооперативов. Стали появляться организованные формы коопе­ративного движения. В это время существовало 48 специализиро­ванных и территориальных центров кооператоров и более 1000 сою­зов. Центральные газеты того времени пестрели целыми полосами из рекламных проспектов. Всё это было свернуто во времена так называемого «великого перелома» в 1929–1930 годах.

С Севой Волковым и Миклошем КуномБыстро росло имущество и паевые накопления кооператоров. В 1926 году имущество в твердых рублях оценивалось в 57.7 миллио­на, паевые накопления и ценные бумаги – в 729.2 миллиона рублей, – это по тем временам немалые деньги. Все эти сбережения и накопления были также вскоре присвое­ны государством.

Значительный размах получила в годы нэпа и промышленная кооперация. Объемы производства в 1926–1927 годах – 491 миллион рублей, и они достигли к 1931 году 4474 миллионов рублей. Число занятых в промкооперации превышало 2.2 миллиона человек.

К 1929 году в разные типы кооперативов входило свыше 28 миллионов пайщиков. Практически все более или менее нормально функционирующие крестьянские хозяйства состояли пайщиками одно­го или нескольких кооперативов. При этом полностью сохранялась их экономическая и юридическая самостоятельность.

Была широко развита кооперативная кредитная система, хотя государство и не позволило полностью возродить систему коопера­тивных и коммерческих банков, которые хотя и существовали, но были ограничены в действиях. Но и они частично кредитовали раз­витие кооперации и тем самым снимали нагрузку с госбанков.

Отсюда и рост производства в деревне.

В 1926 году показатель 1913 года по валовому продукту был превзойден. В 1928 году объем сельскохозяйственной продукции вдвое превысил объем 1922 года. Для сравнения: последующие двенадцать «сталинских» лет, к 1941 году, валовая продукция сельского хозяйст­ва увеличилась лишь на 10 процентов. Среднегодовой темп сокра­тился в 17.5 раза.

В.А.Тихонов пишет о времени нэпа: «Пожалуй, ни ранее, ни позднее население Советской России не видело столь богатого розничного рынка и не пользовалось столь насыщенным рационом питания».

Статистика тех лет отмечала, что уже в 1923/1924 хозяйствен­ном году был достигнут и превзойден довоенный уровень потребле­ния продуктов питания по основным группам населения и регионам страны.

Было в нашей истории еще одно чудо, сегодня особенно трудно представимое: твердая советская валюта – червонец. Такой червонец смог появиться благодаря глубоко продуманной и смелой денежной реформе 1922–1924 годов под руководством видного больше­вика и талантливого экономиста Григория Сокольникова (1888–1939).

Участники симпозиумаВ результате этой сложнейшей операции стал возможен пере­ход от натурального продуктообмена и распределения к оптовой торговле; стимулируемый развитием рыночных отношений, рост про­изводства резко увеличил объем поступлений в государственную казну, что позволило в течение всего двух лет(!) ликвидировать ог­ромный бюджетный дефицит и прекратить эмиссию бумажных советских зна­ков; финансовое оздоровление хозяйства позволило изъять из об­ращения обесценившиеся советские денежные знаки и многочисленные региональные «валюты» с заменой их устойчивыми деньгами мелкого достоинства, чем завершилось восстановление и унификация денежной системы в стране; быстрое расширение оптовой торговли на базе твердой ва­люты способствовало сбалансированию спроса и предложения в роз­ничном обороте; с возрождением единого товарного рынка были созданы условия для включения советской экономики в мировое хо­зяйство и поддержания внешней конвертируемой валюты (Фи­нансовое оздоровление экономики: опыт НЭПа. –С.7-9).

Сама выполнимость такой сложной задачи показательна, она, по словам Сокольникова, стала возможна благодаря тому, что про­текала в обстановке экономического возрождения страны, восста­новления ее производительных сил (там же. –С.85-86).

Продержался первый и последний конвертируемый советский червонец аж до 1930 года. Ещё на несколько лет пережил его ком­мунист Сокольников... Неконвертируемость валюты, невключение её в единую энергосистему человечества стало одним из ключевых элементов отчуждения страны от остального мира.

Говоря об экономических реформах середины двадцатых годов, необ­ходимо назвать и имя главного конструктора этой политики – Ни­колая Бухарина (1888–1938). Именно этот политик наиболее последовательно развивал ленинский тезис о «переносе классовой борьбы в сферу экономики» после смерти основателя советского государства. Это означало, что основной «фронт борьбы за социализм» более не должен проходить на полях сражений с оружием в руках, что отны­не магистральный путь партии и общества – политика гражданского мира в стране и неукоснительное её соблюдение, что от потрясе­ний и насилия не выигрывает никто и что вопросы власти нераз­рывно связаны с вопросами собственности, владение которой и оп­ределяет, у кого в руках «командные высоты» в стране.

 Prensa Obrera. Jueves 11 de Octubre de 1990. #315Бухарин, кажется, лучше всех из большевистского руководства понял, что власть в такой стране, как Россия, нужно не «брать», а «организовывать». Для этого разрушительные тенденции должны безвозвратно уйти в прошлое и уступить место созидательному на­чалу. «Мы должны нашу борьбу экономизировать, пропитать ее ду­хом хозяйственного строительства», – пишет Бухарин в одной из многочисленных работ того времени. Эта борьба виделась через развитие кооперации в самых раз­ных отраслях народного хозяйства, в развитии предпринимательст­ва и сети коммерческих банков, в развитии индивидуальных хозяй­ств с полной самостоятельностью. «Нам теперь не нужны никакие революции и вооруженная борь­ба против теперешнего существующего строя, – говорил Бухарин в 1925 году, – но нам нужна такая работа мирного периода, которая бы отражала классового противника там, где он имеет почву, с его мирной экономической конкуренцией, мирным экономическим со­ревнованием в первую очередь».

Именно Николай Бухарин призвал все слои общества «обога­щаться, накапливать, развивать своё хозяйство», подразумевая под этим не элементарное набивание карманов, а участие людей в эко­номических процессах страны, и не в качестве «человеческого ма­териала», о котором он, Бухарин, ещё несколько лет назад столь опрометчиво говорил, но в качестве полноправных экономических и юридических субъектов. Бухарин выступал за индивидуальный капи­тал, который явится основой для обретения человеком движения и преодоления им статичности – через механизмы воспроизводства, че­рез коммерческие банки, через кооперацию.

«Нам говорят, что русская революция ничего не принесла, что у нас нищета большая. Совершенно верно, – соглашался Буха­рин, один из ее творцов, и продолжал: – Но мы теперь чувствуем, как соки земли входят в нас, в наши жилы и поднимаются к нашей голове, которая начинает по-другому работать... У нас есть перспектива, у нас виден выход, есть воля, желание, мы видим перед собою путь!»

В нашей стране к Бухарину предъявляются сегодня серьезные претензии. И это еще мягко сказано, поскольку есть среди интел­лигенции люди, считающие Бухарина прямым виновником сталинского террора и развала нашей страны. Суждения здесь Prensa Obrera. Jueves 11 de Octubre de 1990. #315различные и са­мые противоположные, аргументированные и притянутые, а то и вовсе, что называется, шитые белыми нитками – в зависимости от того, кто и что стремится доказать. Для меня и моих товари­щей не подлежит сомнению то, что Бухарин, быть может, единствен­ный (исключая, пожалуй, лишь Горбачева) советский государствен­ный муж (пусть и неудачливый), понявший, в какой стране он жи­вет, и взявший на себя ношу реформатора, оказавшуюся ему не под силу. Это было грандиозное и трагическое поражение (поскольку грандиозной была и задача), которое тем не менее родило опыт, и мимо этого опыта не пройдут те, кто столкнется с проблемами мирных реформ в СССР. А что сейчас для нас более важно?

Все вышесказанное о нэпе и Бухарине я привел не для того, чтобы показать успехи этой политики. Я далек от фетишизации нэ­па и одного из его главных конструкторов. Тем более что рефор­мы двадцатых всё же были ограниченными, поскольку не подкреплялись реформами в политике и идеологии. Это не позволило оформиться достаточно сильному демократическому слою, способному обеспе­чить необратимость реформ. Развивавшаяся экономика, альтерна­тивная государственной, при всех своих достижениях была весьма уязвима и даже обречена на присвоение, поскольку не имела свой политический эквивалент. А благословения Бухарина и его сторон­ников было, конечно, недостаточно. Кроме того, существовало множество других причин, больших и малых, по которым реформы двадцатых в нашей стране были свернуты, открывая путь наступлению эры тоталитариз­ма.

Итак, главный вопрос в том – и именно для этого мы говорим здесь о нэпе, – способна ли наша огромная страна к реформам вообще и к мирным реформам в частности. Или наш удел – великие революции и вели­кие переломы с обязательным кровопусканием и социальными потря­сениями?

Для меня не существует вопроса, была ли альтернатива ста­линизму в середине 20-х годов. Конечно, была. Но вопрос о том, могла ли она победить в нашей стране, – этот вопрос для меня открытый, и ответ на него может дать только успех (или неуспех) нынешних реформ в СССР под руководством Михаила Горбачева.

Не буду останавливаться на периоде сталинизма начиная с конца двадцатых и по настоящее время, когда этот режим рушится, и тем более приводить факты из истории этого страшного периода, поскольку всё это хорошо известно и не входит в тему моего доклада. Скажу лишь, что я не считаю это время периодом «черных дыр», «безвременья» или клубком сплошных ошибок и прес­туплений. А такие суждения сейчас нередки. Их авторы спешат от­нести происшедшее у нас на счёт роковых и трагических недоразу­мений, отрекаются от Сталина и от всего, что с ним связано. Это самообман, иллюзия, ибо это бегство от самого себя. Но возмож­но ли убежать от своей истории с помощью утверждений: это не мы! Плохая или хорошая, это наша история, которая будет с нами, покуда будем на этом свете мы как нация, как страна. И Иван Грозный, и Петр Первый, и Иосиф Сталин – всё это Мы. И Пушкин, и Дос­тоевский, и Сахаров – это тоже Мы. И наверное, в каждом из нас есть частицы тех и других. Вопрос: кого же больше? Кажется, сейчас больше вторых, – а завтра?..

Горбачев – я перехожу к современности – считает своей ос­новной политической задачей не какие-то очередные конечные ве­ликие цели, а (всего лишь!) обеспечение необратимости проводи­мых под его руководством реформ. Суть этих реформ – гармоничный переход к нормальной рыночной экономике с учетом исторических реальностей и традиций нашей страны.

Задача это не только историческая, но, как следует из вы­шесказанного, невероятно сложная. И возможная ли вообще?

Я обращал ваше внимание на некоторые исторические традиции и философию нашей многосложной страны, а также на опыт реформ 20-х годов. Но вот некоторые цифры и факты из нашей сегодняшней жизни, которые о многом могут рассказать внимательному наблюда­телю и которые нелишне знать, чтобы понять ситуацию в нашей стране. Они свидетельствуют о том, что нынешние реформаторы сталкива­ются с проблемами куда более сложными, чем их предшественники.

Основная проблема – это консервативность нашего населения. Именно население страны, а не какие-то «бюрократы», «партокра­ты» и «правые консерваторы» являются тормозом реформ. Корни этого консерватизма кроются в тоталитаризме, который за многие годы господства в стране выхолостил само представление о свобо­де и свободном труде, породил и накрепко укрепил в головах лю­дей так называемую рабскую, иждивенческую психологию. Узурпиро­вав абсолютно все властные функции, государство вместе с тем приняло на себя и обязанности по отношению к своим подданным. Они сводятся к элементарному обеспечению людей минимумом сред­ств, необходимых для воспроизводства своей рабочей силы. На практике это выражается в Prensa Obrera. Jueves 11 de Octubre de 1990. #315выплате жалования за соучастие в про­цессе бюрократического присвоения. В этом процессе ни ту, ни другую сторону –  и вообще никого не интересует продукт. Цель – выполнение государственного плана, который составляется с неп­ременным расчетом быть выполненным и перевыполненным. Что и происходит к общей удовлетворенности. Таким образом, происходит совершенно паразитарный для жизни страны процесс, где соучаст­никами ограбления своих предков и своих потомков являются практи­чески все её жители.

Жизнь раба беспросветна и незавидна, убога и унизительна. Но она имеет одно неоспоримое преимущество: хозяин должен кор­мить раба. Убери плеть и каземат – и внеэкономическое принужде­ние превратится в праздный, паразитарный образ жизни. Только всё громче звучит требовательное «Дай!», да все реже слышится льстивое обратное «Благодарствую!».

Все в нашей стране за перестройку, но… когда дело доходит до практики, до реализации ее принципов и программ – дело тор­мозится именно тем, что люди не желают менять свой социальный статус и зависящую от него социальную психологию. Представьте, что им выгоднее существовать в своем нынешнем положении и ждать «по праву» принадлежащих им подачек, чем бросаться в неизвестное и непредсказуемое рыночное море.

Из проведенного статистической службой опроса 18 тысяч советских людей только четыре процента считают себя вполне подготовленными к работе в условиях рынка. Остальные подготовлены либо плохо (48 процентов), либо удовлетворительно (19 процентов), а остальные 29 процентов из опрошенных вообще не могут определить свою по­зицию. Этот же социологический опрос свидетельствует, что с зако­нодательными актами о собственности не знакомы 44 процента оп­рошенных, о земле – 45 процентов, об аренде – 41 процент. (См.: «Экономика и жизнь», –N39. –сент. –1990. –с.9.) «Поистине, чтобы перевоспитать народ в привязанности к делу свободы, нужно нечто большее, чем её завоевать» (Гракх Бабеф).

В этом главная проблема наших реформ. И на её решение необходимо время. Общество должно увидеть воочию угрозу, почувствовать свой собственный конец, гибель. Только тогда начинает работать защитный организм нации, только тогда «бытие становит­ся бытием». Сейчас у нас именно такой период. Политика гласнос­ти дала возможность взглянуть на себя со стороны – и общество ужаснулось от своего собственного образа.

Например, в нашей многострадальной деревне проживают 98 миллионов жителей. Кажется, цифра внушительная, но только чуть более 30 миллионов из них – трудоспособные. Только в прошлом году из деревень выехали 800 тысяч молодых людей. За последние 30 лет с карты Российской республики исчезло 139 тысяч сел и деревень, из них 76 тысяч – черноземных, то есть с благоприятной землей. Это ведь не при Сталине, а уже с 60-х годов. (См.: «Рабочая трибуна». –19 авг. –1990.) Учеными высказываются самые пессимистические прогнозы по поводу будущего нашего аг­рарного сектора, в том числе и такой, что нашу деревню никогда уже не поднять. На начало 1990 года насчитывалась только 21 ты­сяча фермерских хозяйств, основанных на индивидуальной трудовой деятельности. Да и вполне ли это фермерство?

Что касается промышленности, то здесь проблемы также гло­бальные. Советский военно-промышленный комплекс подчинил себе всё и вся. 80 процентов наших промышленных предприятий произво­дит продукцию не для потребления людьми, а выполняет спецзаказ ВПК. Надо учесть, что 70 процентов всех основных фондов нашей промышленности принадлежит 2200 предприятиям-гигантам. (Без акционеров нет рынка // «Известия». –6 апр. –1990.) Как правило, при крупных заводах существуют свои собственные инфраструктуры и даже целые города, как, например, полумиллионные Набережные Челны. Зависимость городского бюджета, а следовательно, и город­ских властей, Советов от таких крупных монополистов предопре­делена.

Казалось бы, положение может быть разрешено приватизацией, о которой без устали сегодня у нас говорят как о панацее. Но, как считает наш известный экономист Борис Пинскер, даже если исклю­чить теневые капиталы, в стране не найдется частных средств для приватизации даже десяти процентов намеченного к распродаже на пер­вом этапе реформы. (Иллюзия мягкой посадки // «Литературная га­зета». –N38. –18 сент. –1990. – С.11.)

Несколько слов о «теневых капиталах», или о «теневой экономике». Об этом также много говорят, хотя под этим термином подразумевает­ся не всегда одно и то же. Так, председатель КГБ (Комитет государственной безопасности) Крючков приводит следующие цифры: по ориентировочным подсчетам, в сфере тене­вой экономики находится в обращении порядка 150 миллиардов руб­лей. А годовой прирост теневой экономики, так сказать его тем­пы, находится в пределах 15–20 миллиардов рублей. (Знаем ли всю правду о теневой экономике? // «Правда». –18 авг. –1990.)

Надо сказать, что за месяц до публикации этих данных за­меститель нашего премьера экономист Леонид Абалкин (1930-2011) называл цифры куда более скромные – 60 миллиардов («Рабочая трибуна». –14 июля. –1990). Возможно, что он не знает «всю правду», поэтому вернемся к данным КГБ. Многие потери приносят у нас такие пороки, как нерацио­нальное использование ресурсов, а точнее: их разбазаривание – 45–50 миллиардов рублей; приписки (а мы говорили выше о плане, который всем надо обязательно выполнить и перевыполнить) – 15–30 миллиардов рублей; значительные суммы незаработанных денег выплачиваются за простои в работе, а сам простой составляет 30 процентов рабочего времени(!) (это надо подсчитать: сколько же у нас безработных?); развиты у нас хищение, вывоз за границу грузов, декларированных как испорченные; контрабанда; обман по­купателей – 10.7 миллиарда; самогоноварение – 23 миллиардов рублей в год.

Нужно также сказать и о том, сколько стоит доллар. Офици­альный курс –– 6 рублей за доллар, а вот на черном рынке цены на него росли так: в 1985 году – 5 рублей; в 1987 – 10–15 руб­лей; в 1990 – 30–35 рублей. А газета предпринимателей «Ком­мерсантъ» сообщила, что на одном московском аукционе доллар был приобретен предприятием за 45 рублей! То ли еще будет.

Участники симпозиумаОтдельно и долго можно рассказывать о такой трагедии, как межнациональные конфликты, а по сути, это настоящие войны. Кри­зис власти, морали, словом, вы сами можете судить о бесчислен­ных проблемах, перед которыми мы стоим.

И все же я отношу себя к оптимистам и верю в успех ре­форм. Эта вера основана, разумеется, не на пустом месте, и поэто­му я перехожу к фактам и аргументам.

Несмотря на, казалось бы, всеобщий и тотальный распад, на овладевшие всеми апатию и разрушительные тенденции, в стране рождается новый социальный слой, появляются реальные созидательные силы, спо­собные вывести страну на новый уровень своего бытия. Я веду речь о людях, которые всей душой восприняли реформы и, перейдя на свободный труд, обрели статус свободного произво­дителя, гражданина. Прежде всего я имею в виду представителей новой кооперации, которая возрождается в стране после долгих лет небытия. Этот созидательный порыв был вызван к жизни принятием ра­дикального Закона о кооперации в мае 1988 года. С тех пор коо­перация стремительно развивается, преодолевая бюрократические преграды и собственные деформации.

На первое апреля 1990 года в стране существовали 185.5 ты­сячи кооперативов, в которых работали 4.4 миллиона человек. За первое полугодие этого года кооперативами произведено продукции на 30 миллиардов рублей. В прошлом 1989 году кооперативы произ­вели на каждого жителя страны продукции (работ, услуг) на 140 рублей. Структура кооперативного сектора становится все более разнообразной. Сегодня в стране существуют кооперативы по более чем 20 направлениям деятельности. Наиболее устойчиво растут и развиваются строительные и научно-технические кооперативы, а лидерами по уровню спроса среди населения являются медицинские кооперативы. Темпы их развития значительно отстают от спроса.

В стране существуют кооперативные организации союзного, республиканского, областного значения, которые отстаивают инте­ресы кооператоров и являются центрами по координации их дея­тельности. Многие кооперативы являются спонсорами различных благотворительных акций.

Вышесказанное вовсе не значит, что у кооперации нет проб­лем. Напротив, именно против кооперации как авангарда экономических реформ направлены самые убийственные бюрократические стрелы с целью нейтрализовать появление действительно демократического слоя, способного материализовать идеи рыночной экономики в стране.

Свободный сектор в советской экономике не ограничивается кооперативным движением. Появляются уже так называемые «малые предприятия», рост которых значительно увеличится уже в ближай­шее время. Это новая форма хозяйствования с гораздо более ши­рокими возможностями, чем кооператив. По сути своей это уже частные предприятия. И многие наши предприниматели из кооперативной среды готовы испытать себя на этом новом для себя поприще.

 Очень активна в экономической жизни страны молодежь, кото­рая, сталкиваясь с проблемами, пытается, и не без успеха, сама их решить. Молодежная экономика может быть представлена Центра­ми научно-технического творчества молодежи (НТТМ), которых в нашей стране уже более шестисот, и, кроме них, существуют молодежные центры с экономической самостоятельностью. Общий оборот у этих предприятий, мало чем отличающихся от кооперативов, за прошлый год составил около трех миллиардов рублей.

С большим трудом пробивает себе дорогу аренда предприятий. Основной поток арендаторов – промышленные предприятия: их пока две тысячи, работают на них 1.2 миллиона человек; и строительство – около тысячи предприятий. Есть арендаторы среди транспортни­ков, в сельском хозяйстве, других областях. Всего в стране – более 7.5 миллиона арендаторов. И у них имеется своя общесоюз­ная организация. Но проблема с арендой состоит в том, что не всякая аренда является таковой в действительности. Здесь обанк­ротившееся государство проявляет завидную гибкость и предприим­чивость: оно, под видом поддержки реформ, навязывает предприя­тиям, а точнее –  коллективам предприятий, аренду «сверху». В этом случае декларируется коллективное пользование фон­дами предприятий, распоряжение продуктом, а на деле всё остает­ся по-старому, так как отношение к собственности для рабочих и служащих предприятий не меняется. Властные функции, под видом провозглашаемой «децентрализации», переходят к администрации отрасли или крупного промышленного монополиста, которые выстраивают сегодня новые административные структуры и полноправно распоряжаются продукцией.

Такие же отношения остаются при переходе некоторых промышленных предприятий к акционерной форме хозяйствования. И дело не только в том, что государство через администрацию предприя­тий будет контролировать весь производственный процесс, имея в кармане абсолютное число акций. Сами акции в руках рабочих (ес­ли вообще к ним попадут) будут иметь чисто символическое значе­ние, поскольку в стране ещё не созданы механизмы по воспроиз­водству и обращению индивидуального капитала.

Есть у нас и так называемая индивидуальная трудовая дея­тельность. Это когда человек работает самостоятельно, не входит ни в какие производственные коллективы. Мне известно, что годовой объем продукции индивидуалов большой и не многим уступает достижениям кооперативного сектора. Однако, ни числа работающих в данной форме, ни точного оборота я не могу вам сегодня наз­вать.

Возникают как грибы после дождя предприятия с участием иностранных фирм и наших предпринимателей. Они называются СП (совмест­ные предприятия). Многие советские люди связывают с ними свои надежды. Сегодня таких предприятий около четырех тысяч, но реально из них работает лишь не более пятисот.

Доля иностранного капитала (проникновения которого в стра­ну у нас многие боятся) в уставном фонде СП, расположенных на территории СССР, – около двух миллиардов инвалютных рублей. В прошлом году такие предприятия произвели продукции на один милли­ард инвалютных рублей, в нынешнем планируется на два миллиарда, что составляет одну пятую часть всего советского валютного экспорта.

Инвалютный рубль и просто рубль – вещи совершенно разные. Первого как такового нет, он лишь подразумевается. Но его стоимость достаточно высока. Так, сто американских долларов стоят лишь где-то 65 инвалютных рублей. Это наши парадоксы.

Я не отношу нынешние совместные предприятия к альтернативной экономике, поскольку они органически связаны с государственными структура­ми, – но их роль важна: они, так сказать, цивилизуют наш будущий рынок.

Одной из самых важных составных частей складывающейся у нас альтернативной экономики являются коммерческие и кооператив­ные банки. Их появление относится к лету 1988 года и знаменует собой качественно новое состояние нашего общества. Появилась емкость для негосударственного сектора экономики и механизмы по обращению и воспроизводству общественного капитала. Таких банков в СССР, по данным Госбанка на начало августа этого года (1990), насчитывалось уже 364. Из них: 250 коммерческих и 114 коопера­тивных. Между ними существенная разница в привлекаемых капита­лах. Кооперативные банки обращают «живые» наличные деньги, а их мощности значительно меньшие, чем у коммерческих банков, привле­кающих капитал государственных предприятий. Вот данные по РСФСР. На первое июля 1990 года в Российской республике зарегистрировано 195 банков, из них: 131 коммерческий и 64 кооперативных. Общая сумма балансов коммерческих и коопе­ративных банков на 1 июля этого года составила 2.5 триллиона рублей. Объем кредитных вложений превысил 7.3 миллиарда рублей, что составляет 4.5 процента в общей сумме кредитных вложений в целом по РСФСР. (Банки банкам рознь // «Экономика и жизнь». –№39. –1990. –С.6.) Банки кредитуют кооператоров, арендаторов, нарождающихся фермеров; дают ссуды, открывают счета различным организациям, благотворительным фондам; Pierre Broué, 1926-2005один из банков – челябинский «Ротор­банк» первым в стране открыл фондовую биржу; кооперативный банк «Континент» в Набережных Челнах выполняет программу пенси­онного обслуживания кооператоров, он же является хранителем фонда им.Н.Бухарина; осуществляют банки и обслуживание частных лиц, которые всё больше им доверяют. На очереди освоение инсти­тута ценных бумаг, различных операций по обращению капитала, всего того, без чего рыночная экономика не сможет полнокровно развиваться. Кроме того, банки выполняют важнейшую социальную функцию. Они служат соединительной тканью между клиентами, тем самым способствуя укреплению стабильности и законности в стра­не. Ведь кто ещё более заинтересован в таковой, чем предприни­матели, владельцы акций, словом, собственники?

Но банки сталкиваются с огромными трудностями. Это отсутс­твие квалифицированных работников, профессионалов своего дела; нет опыта ведения банковских операций; отсутствие специальных помещений, хранилищ; вмешательство финансовых органов; непомер­но высокие налоги; отсутствие закольцованной системы сообщений между родственными банками и многое другое.

Я перечислил основные направления в нашей жизни, в которых бурно течет жизнь, где динамика развития неуклонно идет вверх, несмотря на экономический и политический кризис в стране, где работают энергичные и предприимчивые люди, способные созидать.

Русский философ Петр Струве (1870-1944), в свое время бывший «легаль­ным марксистом» и социал-демократом, писал: «Отрицательного само­познания, смешанного из раздумья, покаяния и негодования, недос­таточно, однако, для возрождения нации. Необходимы ясные поло­жительные идеи и превращение этих идей в могучие творческие страсти» (Исторический смысл русской революции и национальные задачи / «Из глубины». –Проспект. –1988. –С.258).

Приведенные факты вполне свидетельствуют о том, что в на­шей стране достаточно людей с действительно «творческими страс­тями». Именно эти силы идут в авангарде реформ, так как именно они стоят на самом острие решения основного вопроса перестрой­ки, вопроса об изменении отношения к собственности. Именно эти силы смогут склонить принимаемые законы на сторону демократии и обеспечить необратимость реформам, а затем и торжество самой демократии в стране. Но до тех пор они нуждаются в своем политическом эквива­ленте, в политических выразителях и защитниках. Это может обес­печить свободным производителям лишь органическая связь с де­мократически настроенной интеллигенцией.

К сожалению, наша интеллигенция, особенно из больших столичных городов, более склонна к либеральному толкованию реформ, её мышле­ние более политическое, чем социально-экономическое. Исследова­тель либерализма Энтони Арбластер пишет, что либерала интересует за­кон и аппарат, которые могут закрепить и ограничить свободу, а не экономические силы, которые открывают возможности. И поэтому у нас идет борьба за «хорошие» законы между «хо­рошими» перестроечными парламентариями.

Приверженность к главенству Закона похвальна, но не имеет особого смысла в стране, где не существует равновесия между ос­новными субъектами законотворчества: государством и гражданским обществом. Собственно, практически нет второго субъекта – граж­данского общества. А значит, и нет силы, могущей заставить приня­тый «демократический» закон, включая и Основной Закон, а такой закон есть ограничение для государства, – полноценно работать. Идея так называемого «правового государства» как идеаль­ного состояния – тоже прекрасна. Она вписывается в контекст об­щечеловеческих ценностей, которым мы отдаем сейчас приоритеты. Но только если речь идет об идее. В действительности, а так считаем я и мои товарищи, государство не может быть неправовым, ибо само государство есть институт для поддержания норм права, сложившихся в данной стране. А право есть, в свою очередь, от­ражение соотношений сил между различными слоями, социальными группами и так далее. И если вы хотите изменить у себя, в Бразилии, сложившиеся нормы права, вам следует для этого изменить сущест­вующие соотношения сил.

В 1990 году в Гренобле Пьер Бруэ подарил мне четырехтомник «Бюллетень оппозиции» под редакцией Л.Троцкого, бесценный источник по новейшей историиПрав был Лассаль, когда говорил: «Фактические отношения силы, существующие в каждом обществе, суть та активно действующая си­ла, которая определяет все законы и правовые учреждения этого общества так, что в существенных чертах они не могут быть ины­ми, чем какова суть» (Сочинения, Т.2. –С.-Петербург. –С.9).

Я не знаю, есть ли необходимость говорить, в чем именно состоит «изменение соотношения сил»? Возможны, конечно, разные толкования, но я все же считаю, что основное здесь – это вопрос о собственности, точнее, вопрос о перераспределении собственнос­ти и о кардинальном изменении отношения к ней. Весь этот про­цесс происходит, конечно же, не на митингах, не на демонстрациях и даже не в парламенте. Отдавая должное этим акциям, надо все же признать, что с их помощью свершают революции, перевороты, то есть «взятие» власти. Мы же, повторим, ведем речь об её, власти, «организации», а это штука, пожалуй, посложнее «Фауста» Гёте. (Была такая история.) Она происходит не на палубе госу­дарственного корабля, а в его машинном отделении. Именно там и ведут свою кропотливую работу наши кооператоры, арендаторы, на­рождающиеся фермеры, банкиры, те, о ком я говорил выше. Они осу­ществляют накопление и воспроизводство общественного капитала – базы гражданского общества и главной альтернативы государствен­ному монополизму. Такой общественный капитал – единственный аргумент, могу­щий заставить государство, подобное нашему, ограничить себя нормами права. Тогда только создастся классическое равновесие между государством и обществом.

Сейчас у нас идут споры о том, каким путем идти к рынку, какую из программ принять.

Программы излагать и устно, и письменно, конечно, можно сколько угодно и как угодно. Но, мне кажется, нужна менее абстрактная вещь – интеграция всего отжившего и от­живающего в то, что живет и развивается, даже при том что пос­леднего пока ничтожно мало. Эти пропорции будут изменяться стремительно. Словом, надо подчинить программы уже существующе­му созидательному движению, а все законотворчество направить ему на службу.

Я должен сказать, что если и есть ошибки у нашего главного реформатора, Михаила Горбачева, то они именно в том, что он не придает решающего значения оформлению в стране слоя, способного материализовать идеи рыночной экономики. Он стремится опирать­ся на общество вообще, но не на рожденные реформами слои, что, на мой взгляд, является ошибкой. Впрочем, только время сможет отве­тить на этот вопрос, как и на другой, основной: способна ли наша страна к демократическим реформам?

Я надеюсь, что да.

Есть ли вопросы?

 

Вопрос. Что вы имеете в виду, когда говорите «обществен­ный капитал»?

 

Ответ. Такое понятие есть у Маркса, оно нам очень импонирует, но мы вкладываем в него новый, эвристический смысл. Общественный капитал – это совокупность индивидуальных капи­талов в их переплетении и взаимосвязи. Индивидуальный капитал – это то, чем владеет, пользуется и распоряжается личность, явля­ясь самостоятельным экономическим субъектом. Индивидуальный капитал – основа существования самой личности, это преодоление статичности и обретение движения человеком. Когда Бухарин при­зывал: «Обогащайтесь, развивайте, накапливайте», – имелось в виду именно это.

 

Вопрос. Вы не боитесь, что у вас может настать капитализм?

 

Ответ. Наши проблемы столь велики, что людей сегодня мало интересуют «измы», но в гораздо большей степени – состояние прилав­ков. Это просто безумие и преступная мораль в угоду лживым и доказавшим свою несостоятельность «ценностям» калечить великий и многострадальный народ. То, что у нас сейчас, как бы это ни называлось, быть не должно. Но я увидел, что и в Бразилии, нес­мотря на великолепие Сан-Паулу, много бедных, страшные трущобы, дети просят милостыню, а я не хочу, чтобы это было у нас. Я ве­рю, что наши реформы позволят создать общество без трущоб.

 

Вопрос. Что от социализма вы бы все-таки у себя оставили?

 

Ответ. Я уже говорил о тех отчуждениях, которые ни при ка­ких обстоятельствах не дают мне права относить тот общественный строй, который сложился у нас, к социализму. Социализм, в клас­сическом определении: многообразие форм общественной собствен­ности плюс гуманизация общества. Социализм – тождество труда и капитала. Ничего подобного у нас никогда не было, а значит, не было и социализма. Следовательно, и оставлять от социализма не­чего.

 

Вопрос. Что вы можете сказать о движении экологов, как у вас с этим?

 

Ответ. Я не могу ответить на этот вопрос, поскольку некомпетентен. Скажу только, что Чернобыль для нас даром не прой­дет. Движения экологов растут и будут играть значительную роль.

 

Вопрос. У вас нарождаются партии. Какие из них будут самы­ми мощными и влиятельными?

 

Ответ. Мне кажется, что никакие. Наше социально-политичес­кое развитие будет связано не с теми или иными партиями, а с созданием мощных политэкономических структур, могущих обеспе­чить людям полноценную жизнь. Это различные ассоциации, федера­ции, союзы, фонды и так далее. Их деятельность будет направлена не вовне, а внутрь организации, главным образом на удовлетворение своих потребностей. Это не какой-то утилитаризм, а нормальное состояние общества, которое само о себе заботится. Задача госу­дарства как минимум не мешать. Таких организаций вскоре будет много. К ним я отношу нашу структуру, возникшую еще в 1982 году и с тех пор добившуюся кое-каких успехов.

 

* Публикуется с некоторыми статистическими дополнениями

 


Примечания

 [1] Александр Михайлович Подщеколдин мало походил на ученого-историка, и только сейчас я узнал, что он, ко всему прочему, являлся ещё и мастером спорта по контактному каратэ и даже был первым президентом Федерации боевых искусств СССР! В Сан-Паулу он был как дома, всех знал и во всем разбирался, свободно переходя на тот язык, на котором говорил собеседник. Его, конечно, выдавала офицерская выправка… В конце концов, именно Подщеколдин помог мне выбраться из Бразилии и попасть домой, что оказалось делом не таким простым для человека, у которого за душой не было ни цента. Мы с ним летели в Москву через Буэнос-Айрес, в котором пробыли сутки, и Александр всё это время таскал меня за собой, знакомил с какими-то дипломатами, кормил-поил в довольно приличных заведениях, демонстрировал обширные познания в аргентинской говядине и пропал из моей жизни тотчас по прилете в Шереметьево, так что я его поминаю добрым словом. Он умер в 1999 году от сердечного приступа, не дожив до пятидесяти… (Читайте больше о нем здесь...)

 

[2] Я был представлен публике как «политорганизатор клуба имени Бухарина и президент Межрегиональной кооперативной федерации СССР»... В соединении с полутемной аудиторией, темой выступления, моей шевелюрой и необычным для бразильского слуха русским языком, моё выступление должно было выглядеть уж слишком экзотичным, чтобы эмоциональные бразильцы могли его игнорировать.