Gramophone Monarch Record 053100. Mdme. Marcella Sembrich

                                  «La Sonnambula» (Ah! non giunge)

(Vincenzo Bellini)

 

                                 

Mdme. Marcella Sembrich 

Soprano with Orchestra

 

New York City.  May 5, 1906

 

Этот очерк мы посвящаем памяти дорогого и незабвенного Валентина Яковлевича Курбатова, ушедшего из жизни 6 марта сего года.   

 

О великой певице (колоратурное сопрано) Марчелле Зембрих хоть и кратко, но рассказывают все музыкальные энциклопедии мира, ставя её в один ряд с наиболее значительными певицами всех времен; ей посвящены и многие основательные работы; на сайте Discography Of American Historical Recordings (DAHR) опубликована значительная часть дискографии Зембрих; имеются и персональный сайт певицы, и её музей (см. здесь), расположенный в глубине штата Нью-Йорк, в городке Болтон (Bolton, NY), в бывшем особняке Зембрих на берегу живописного Lake George... Словом, познакомиться с биографией певицы совсем нетрудно, но мы всё же здесь кратко перескажем её начальную часть.  

Марчелла Зембрих — урожденная Пракседа Марцелина Коханьска (Marcelina Prakseda Kochańska) — родилась 15 февраля 1858 года в селе Вишнiвчик, что под Тернополем, на речке Стрыпа, в бедной семье местного скрипача К.Коханьского, так что поляки, наряду с украинцами, могут считать её своей. И считают! Хотя известно, кто у Галиция. Женщины возле русинской церкви в Бережанах (фото из интернет-источника)нас в тех блаженных местах и местечках обычно играл на скрипке и обучал людей музыкальной грамоте... В любом случае её имя Марцелла столь же верное, как и Марчелла... Поскольку отец Марчеллы был ещё и преподавателем музыки, одаренность девочки обнаружилась рано, но главное – в ней с детства проявилась ещё и тяга к учебе, что в конце концов дало должный результат: с четырех лет Марчелла обучалась игре на рояле, с шести – на скрипке и, как сообщается, играла сама или с отцом на дворянских праздниках и собраниях, зарабатывая деньги на содержание семьи. Девочка также часто играла на скрипке на улицах Вишнёвчика, вызывая восхищение жителей, и однажды обратила на себя внимание некоего пожилого господина по имени Дзядек Ланович (Dziadek Lanowitch). По преданию, он-то и взялся оплатить учебу юной скрипачки в музыкальном учебном заведении. Так десятилетняя Марчелла поступила в Львовскую консерваторию – тогда она называлась Лембергской консерваторией (the Lemberg Conservatory). В консерватории Марчелла училась игре на фортепиано у Вильгельма Штенгеля (Wilhelm Stengel, 1846-1917), ставшего впоследствии её мужем, а также игре на скрипке у Сигизмонда Брукманна (Sigismond Bruckmann). Но девочка ещё и пела, и, судя по всему, не хуже, чем играла...

Львов. Фото конца 19-го века (photo-lviv.in.ua)В биографическом очерке о Зембрих сообщается, что в шестнадцать лет Штенгель повёз её в Веймар (Германия) выступить перед Ференцем Листом (Franz Liszt, 1811-1886), и великий композитор и музыкант призвал девушку развивать свой голос: «Пой, пой для мира, потому что у тебя голос ангела» (Sing, sing for the world, for you have the voice of an angel). Из этого следует, что Марчелла для Листа не только играла, но и пела. Утверждается, будто именно это напутствие побудило Марчеллу продолжить обучение: с осени 1875 года она отправилась в одну из европейских музыкальных столиц – Вену, где обучалась вокалу у скрипача, композитора и дирижера Йозефа Хеллмесбергера-старшего (Joseph Hellmesberger Sr., 1828-1893) и у оперного баритона и педагога Виктора Рокитански  (Viktor Rokitansky, 1836-1896), а также училась игре на фортепиано у известного в то время пианиста Юлиуса Эпштейна (Julius Epstein, 1832-1926).

Как видим, в своем музыкальном образовании Марчелла успела застать гигантов 19-го века, которых, в свою очередь, учили музыкальным премудростям мастера ещё более старшие... Веной Марчелла, впрочем, не ограничилась, понимая, что за вокальным образованием надо ехать в Италию, в заветный Милан... Тяга к учебе и образованию молодой певицы из глухой провинции не может не поражать: к двадцати годам она могла говорить и писать на английском, польском, немецком, французском и итальянском языках, о чем свидетельствуют её письма того времени, но главное – она могла на всех этих языках петь!.. Итак, проучившись в Вене менее года, будущая оперная дива оставляет скрипку, фортепиано и полностью посвящает себя вокалу.

Marcella Sembrich-Kochańska (www.muzeumpulaski.pl)Она прибыла в Милан в сентябре 1876 года, чтобы учиться академическому пению у одного из самых известных учителей вокала на континенте – Джованни Баттисты Ламперти (Giovanni Battista Lamperti, 1839-1910), а затем и у его не менее прославленного отца – Франческо Ламперти (Francesco Lamperti, 1813-1892)... 3 июня 1877 года, менее чем через год своей учебы в Милане, Марчелла дебютировала на оперной сцене: в Афинах в роли Эльвиры в опере Винченцо Беллини (1801-1835) «Пуритане»...

Но учеба это одно, а профессиональная работа на оперной сцене – совсем другое. Как сообщают биографические источники, лишь к осени 1878 года, после долгих поисков, Марчелла была наконец нанята Дрезденским королевским оперным театром, да и то лишь в качестве гостя. В конце сентября она дебютировала в роли Лючии в опере Гаэтано Доницетти (1797-1848) «Лючия ди Ламмермур», и именно тогда она впервые пела под девичьей фамилией матери, став Марчеллой Зембрих. Успех был мгновенным, и певицу-дебютантку тотчас окрестили «польской Патти» (the Polish Patti)...

...В мире женского оперного вокала Аделина Патти (Adelina Patti, 1843-1919) в то время была мерилом всего и вся, и едва ли не каждая нация, худо-бедно, имела свою «Патти». Например, в Америке в своё время блистала легендарная Сиссиеретта Джонс (Sissieretta Jones, 1868-1933), известная больше как Black Patti. Подобная оценка являлась высшим признанием и служила своеобразным пропуском на самые престижные оперные сцены мира... 

Марчелла Зембрих-Штенгель и Вильгельм Штенгель, примерно в 1877 году (thesembrich.org/sembrich)После своего успеха Марчелла Зембрих была принята в труппу Дрезденской оперы и оставалась в ней до 1880 года, когда она, из-за претензий к репертуарной политике театра, разорвала свой контракт. Дав несколько частных концертов в том же Дрездене, она заработала деньги и уехала в Лондон, где прошла удачное прослушивание у импресарио Эрнеста Гая (Ernest Gye, 1838-1925), подписав контракт на пять сезонов в Ковент-Гардене (Covent Garden). В июне 1880 года польская Патти произвела сенсацию своим дебютом в Лондоне, исполнив ту же роль в опере «Лючия ди Ламмермур», которая принесла ей славу в Дрездене. Вслед за тем последовали главные роли и партии в других важнейших операх, после чего Зембрих стала звездой Ковент-Гардена и любимицей лондонской публики.

Далее сообщается, что в 1883 году Марчелла Зембрих отправилась в Соединенные Штаты, чтобы петь в незадолго до того созданной труппе Metropolitan Opera. Молодая нью-йоркская оперная сцена с амбициозными импресарио не желала отставать от дрезденской и лондонской, поэтому в Метрополитен-опера Зембрих также дебютировала в роли Лючии во всё той же опере Доницетти. Это случилось 24 октября 1883 года, после чего она стала одной из главных звезд компании. Источники сообщают, что дебютных ролей Марчелла Зембрих исполнила больше любого другого певца в истории Метрополитен-опера. Но нам интересно и другое: Зембрих оказалась первой из великих оперных певиц, кого удалось записать на звуковой носитель! В свете того гигантского значения, которое приобрела звукозапись в последующее время, этот факт может считаться  историческим.

А история гласит, что 17 марта 1900 года племянник импресарио Метрополитен-опера – некий Лайонел Мэйплсон (Lionel Mapleson, 1865-1937), служивший при театре (при дяде!) библиотекарем, приобрел фонограф Эдисона, который можно было использовать как для воспроизведения цилиндров, так и для их записи. Мэйплсон пришел в восторг от оказавшегося в его руках агрегата и мыслил как истинный библиотекарь: он увидел в фонографе чудесное средство, с помощью которого можно было запечатлеть то, что он, являясь сотрудником театра, мог запросто слышать каждый вечер и что, будучи однажды божественно спетым или сыгранным, затем безвозвратно улетучивается в никуда... Задумав нечто грандиозное, он поделился замыслом со своим другом, английским виолончелистом Лео Стерном (Leopold "Leo" Stern, 1862-1904), и тот подарил Мэйплсону приставку к его фонографу: записывающее устройство Беттини. Теперь дело оставалось за малым: нужно было убедить оперных примадонн и великих теноров дать себя записать, для чего всеми любимая и обожаемая звезда должна была согласиться Лайонел Мэйплсон за работой. 1901 год (Metropolitan Opera Archives / Library of Congress)петь в ужасного вида раструб да затем признать в едва слышном ужасно шипящем писке и кваканье – свой божественный голос... Многие отказывались, не желая понимать, сколь важное для истории дело им предлагалось. А Марчелла Зембрих согласилась! И уже в конце марта Мэйплсон, где-то за кулисами Метрополитен-опера (backstage at The Met), записал в её исполнении «Frühlingsstimmen» Иоганна Штрауса... Вскоре неостановимый Мэйплсон догадался подкладывать свой фонограф с устройством Беттини в суфлерскую будку. Таким образом в январе 1901 года он впервые записал великую Нелли Мельбу и нескольких других выдающихся оперных артистов и музыкантов, в результате чего человечество заполучило знаменитые теперь Mapleson Cylinders с уникальными записями великих артистов прошлого. Разумеется, никому не приходит в голову предъявлять претензии по поводу качества этих записей: других попросту нет!..

Запись, изданная на пластинке Gramophone Monarch Record 053100, которую мы представляем на этой страничке, произведена 5 мая 1906 года в Нью-Йорке, спустя шесть лет после первого опыта Мэйплсона. За это время грамзапись проделала гигантский путь, став полноценной и бурно развивающейся индустрией, а Марчелла Зембрих из польской Патти выросла во всемирно известную и признанную оперную диву: в 1906 году ей было уже под пятьдесят. Свой голос и партию из оперы Винченцо Беллини «Сомнамбула» она отшлифовывала не один год на ведущих оперных сценах мира – в Лондоне, Париже, Мадриде, Санкт-Петербурге... Но прежде чем услышать этот голос и нашу пластинку, обратимся к любопытным размышлениям о творчестве Марчеллы Зембрих, которые оставил религиозный философ и публицист Василий  Розанов (1856-1919), побывавший в 1909 году на представлении оперы Травиата в Санкт-Петербурге. Одну из главных партий исполняла Зембрих, которая, после своего дебюта в России, не была в Санкт-Петербурге девять лет... Заодно от нашего философа досталось бедным американцам, но кому только от занудного Василия Васильевича не доставалось...

 

«Когда немецкая пресса "доброго старого времени" упрекала однажды правительство за то, что знаменитая балетная танцовщица Королевского Театра получает больше жалованья, чем министры, то Гейне ответил насмешливо: "Отчего же ей не получать больше жалованья, раз ее танцы доставляют удовольствие всему Берлину, тогда как труды министров не только не доставляют никому никакого удовольствия, но и приносят скорее всем вред". Этот маленький спор между политикой и художеством все время стоял у меня в душе, когда я слушал в Консерватории Зембрих, опять посетившую Петербург после десятилетнего отсутствия.

– Почему ей не платят столько, чтобы она пела в Петербурге и Москве, – вместо того чтобы услаждать слух грубых американцев? Американцам ведь нужно имя, а не звуки. Им пой хоть курица, только бы это была самая знаменитая курица в мире. Тогда как город Чайковского, Римского-Корсакова, Глазунова, Направника есть действительно "взыскательный в музыке город"... Голос певца и певицы каждый год уже не тот, что в предшествующем году: и лишиться на десять лет такой певицы, как Зембрих, – это не только музыкальный траур, но до некоторой степени это и маленький национальный траур. Чем слушать не Бог весть какие важные разговоры в Думе, где кадеты подсиживают октябристов, а октябристы подсиживают кадетов, – не лучше ли слушать эти несущиеся по зале, кажется – без конца несущиеся, звуки:   

 

Gualtier Malde...

.............................

Е pur l'ultimo sospir

Caroо nome tuo saro.

Gualtie... Malde...

[Гвальтьер Мальде...

................................

И с последним вздохом

Имя твое дорогое.

Гвальтье... Мальде...]

 

И идет прекрасная Джильда, дочь в своем роде тоже прекрасного горбуна (Риголетто), на верх своей хижины, со светильником; идет так медленно, нескончаемо повторяя сказанное ей впервые имя дорогого человека...

Я закрыл глаза, чтобы впасть в полную иллюзию, не чувствовать, не видеть зала, люстр, сцены. И звуки неслись, неслись из такой глубины души, – становясь ниже, тише... Какая-то смесь голубки и соловья, да майской ночи и тех благословенных стран юга, где небо темнее и звезды ярче, любовь расцветает пышнее, чем под нашим 60-м градусом северной широты.

Звук голоса Зембрих несравненнее голоса и Арнольдсон, и Боронат, в их даже самые удачные минуты. Там просто хорошее, прекрасное, восхитительное, здесь – удивительное. Я настаиваю на этом термине – "удивительное", желая выразить им, что голос Зембрих, как и Мазини, есть прежде всего некоторый феномен природы, до известной степени lusus naturae, "игра натуры", который невозможно выработать, "сделать", нельзя создать никакою школою, нельзя его отыскать иначе как случайно, – подобно рудокопу, вдруг и нечаянно находящему крупный, миллионный алмаз после долгих лет поисков сотен и тысяч других таких же рудокопов. 

"Бог послал", – говорит рудокоп. "Бог послал", – должны бы говорить люди, читая как своих современников – Пушкина и Лермонтова или вот слушая современных себе певцов – Мазини, Зембрих. Как прав Гейне: ну, можно ли платить столько искусственным, сделанным ценностям, вроде зауряд-министров, которые портят воздух столицы и решительно расстраивают нервы целой стране. Господь с ними: оловянные депутаты в зауряд-Думе и оловянные министры на "скамьях правительства" не стоят дороже, чем оловянные солдатики, в которые играют дети.   

А здесь – натура, Бог и творение.

В чем суть этой натуры? На это можно ответить только сравнениями, символами, уподоблениями. Говорить прямо тут невозможно, по крайней мере не музыканту, а слушателю. 

Мазини очень человечен в своем голосе: когда, бывало, в "I piscatori" ("Искатели жемчуга") он широко расставит ноги, сделает что-то нужное и понятное ему с горлом и раскроет рот, то с чарующей, непередаваемой негой, – с невоскресимой негой! – звуки льются из какой-то бездонной глубины... И кажется, это поет не певец, а "натура человеческая", недра всего человечества, что-то подземное, древнее, старое... Читатель рассмеется моим определением, но никто не может связать слушателя и запретить ему сказать то, что он чувствует, – без теории и "школы". Ну, так чувствую! – что же мне делать. Точно это древний "див" запел в лесу: лесное божество, раньше сотворения человека; и в голосе его я прямо слышу этих древних гномов, но не безобразных, а прекрасных, отмечая в имени их просто первозданную натуру, до создания цивилизаций и истории. Всей этой кучи слов, сказанных мною о Мазини, никак нельзя повторить о Зембрих, – и в этом я нахожу право сказать эти слова, ибо они нечто выражают, некоторую определенную мысль: иначе их можно было бы или о всем и всех сказать, или ни о ком и ни о чем. Зембрих, напротив, – вся в цивилизации, это глубоко цивилизованная певица: в ней не только несравненна натура, но и несравненна обработка натуры. Это – бриллиант, который долго шлифовали, и он весь горит и весь на виду. "Недр" и "древнего" я не нахожу в ней: голос ее есть феномен гораздо более наружного, поверхностного характера, чем голос Мазини. Мне понятна мысль, понятен порыв все продать, имущество, дом, – и, обратив в деньги их, начать ездить за Мазини, сделав из жизни своей профессию его слушателя. Мазини точно открывал что-то новое о человеке: "Вот я стою, вы – слушайте: и вы узнаете, что такое любовь, как говорит она, как поет она". За этим можно странствовать, и понятна влюбленность в пение Мазини. Зембрих совсем другое: нельзя влюбиться в ее пение, побежать за ней, странствовать за ней. Но что же? Что же? 

– "Что это я слушаю? – спрашивал я себя, закрыв глаза. – Какой-то световой звук, что-то удивительно воздушное, благородное, чистое". Как слово "недра" мелькает в голове при слушании Мазини, так слово "свет", "световое" мелькает при слушании Василий Васильевич РозановЗембрих. Я себе не представляю другого такого же, и в особенности другого – большей чистоты, голоса. Ни "задоринки" в самом утонченном смысле. Но это мало и даже совсем не то. Поет какая-то "casta diva", точно эта "casta diva" спряталась где-то в ее серебряном горлышке, – и оттуда решила показать земным слушателям чудеса неземного пения, а именно – вот "верхних сфер"... ну, неба, что ли... Пусть опять не смеется читатель и не упрекает меня за неточность, ибо я определенно называю "недра", – говоря о Мазини, и определенно называю "небо", "воздух", – говоря о Зембрих. Ну, и еще утреннюю первую зарю: тоже подходит. Та ранняя заря, в которой нет силы или в которой сила не составляет особенности, а особенность состоит в том, что она именно первая, раньше всего, и будит людей, и говорит им первый привет, и зовет к себе их первую молитву. Чистое и прекрасное – вот Зембрих; чарующее, за чем бежать бы, бежать в смятении, – вот Мазини. 

Ну, и ей-Богу, ей-ей, это дороже, лучше, небеснее, за это на рубли можно дороже заплатить, чем не только за Коковцова и Курлова, но даже и за всепочтенного, страшно почтенного "самого" Петра Аркадьевича (Столыпина. – В.П.)... А впрочем, теперь такие "суды" и такая "охрана", что я благоразумно умолкаю, но решительно скажу, что не только итальянское пение, но и танцы Павловой и Преображенской, которые я тоже ухитрился видеть в эту зиму, нахожу лучше, человеколюбивее и мудрее и русской политики, которою я, впрочем, не занимаюсь, и богословской полемики, которою, к "моему христианскому прискорбию", я постоянно занят...»

 

Здесь мы, кроме живых воспоминаний, искренних и чистосердечных признаний в любви к высокому и прекрасному, встречаемся с ещё одной тщетной попыткой философа (религиозного!) осмыслить, осознать, изложить на бумаге и как-то «пристроить» с пользой на службу заблудшему многострадальному отечеству то, что осмыслению не поддается Марчелла Зембрих в Болтоне, штат Нью-Йорк (thesembrich.org)(будь ты хоть трижды философ), да, в общем-то, в осмыслении и не нуждается, как не нуждается в нём вечнозеленый куст мирта с расцветшими бледно-розовыми цветками, приносящими в наш дом мир и любовь... 

И одним из самых прекрасных таких цветков была и остается для человечества Марчелла Зембрих.

Она продолжала петь на сцене до 1917 года, давая сольные концерты, которые часто заканчивала игрой на фортепиано или на скрипке, а затем занялась преподаванием вокала в Кёртисовском институте (Curtis Institute of Music) в Филадельфии, штат Пенсильвания, и в Джульярдской музыкальной школе (the Juilliard School of Music) в Нью-Йорке, и среди её учениц было немало известных оперных певиц. Выйдя на пенсию, Марчелла Зембрих много времени проводила в Болтоне, в своем особняке на озере Джордж, среди друзей, учеников и поклонников: сейчас там, как мы уже отметили, располагается музей великой оперной певицы, бережно хранящий о ней память и рассказывающий посетителям её удивительную историю... Выходя в сад, где её ждали вековые деревья и высокие кусты с расцветшими бутонами любимых цветов, она направлялась к живописному голубому озеру и, конечно же, вспоминала отчий дом в Вишнёвчике, отца-скрипача, мать, пожилого Дзядека Лановича и то далекое время, когда она делала первые шаги к своей будущей всемирной славе...