Грампласттрест (Ногинский з-д) ГРК 899. И. С. Козловский

 

«Я вас любил»          /               «Соловей» 

            (муз. М. Сахарова, сл. А. Пушкина)      (муз. П. Чайковского, сл. А. Пушкина)

 

  

Иван Семенович Козловский, тенор

Матвей Иванович Сахаров, фортепиано; Вадим Васильевич Борисовский, альт

 

Москва, 1937

 

Соединение музыки с великой поэзией не всегда даёт достойный результат, и, бывает, первая лишь умаляет последнюю. Тем более это может случиться с поэзией пушкинской, в которой и без того заключена непостижимая музыка. Петр Ильич Чайковский это выразил в одном из писем своей многолетней эпистолярной подруге Надежде фон Мекк. Добрая Надежда Филаретовна в связи с планами Петра Ильича сочинить музыку к опере «Евгений Онегин» (на либретто К.В.Шиловского) посмела высказать сомнения насчет нашего великого поэта: «Я не позволю себе никакой критики либретто, избранного Вами, но скажу с уверенностью, что музыка будет гораздо выше сюжета. По этому поводу я скажу Вам, что я сторонница Писарева и поклонница Чернышевского; из этого Вы поймете мое отношение к Пушкину. Из поэтов той школы я люблю только Лермонтова» (письмо от 26 июня 1877 г.).

В ответ на искренность человека, которому доверялось самое сокровенное, Петр Ильич пишет: «Не могу понять, Надежда Филаретовна, каким образом, любя так живо и сильно музыку, Вы можете не признавать Пушкина, который силою гениального таланта очень часто врывается из тесных сфер стихотворчества в бесконечную область музыки. Это не пустая фраза. Независимо от сущности того, что он излагает в форме стиха, в самом стихе, в его звуковой последовательности есть что-то проникающее в самую глубь души. Это что-то и есть музыка...» (письмо от 3 июля 1877 г.).

Тема Пушкин и музыка бесконечна, ей посвящено множество больших и малых исследований, в которых можно запросто утонуть...

Анна Алексеевна ОленинаНа первой стороне нашей пластинки ГРК 899, записанной и изданной в 1937 году, в год широко отмечавшегося столетия со дня смерти А.С.Пушкина, его шедевр «Я вас любил...» соединился с музыкой необыкновенного мастера из Симбирска – пианиста, композитора, педагога и концертмейстера Матвея Ивановича Сахарова. Нам надо бы вспомнить это имя, для чего обратимся к отрывкам из очерка Натальи Михайловой «Виртуоз из Симбирска»: 

«Музыкальный талант родившийся в Симбирске 29 мая 1894 года Матвей Сахаров унаследовал от своей матери, которая пела в музыкальном кружке и преподавала сольное пение... Не менее известной личностью в городе был и отец, Иван Матвеевич Сахаров. "И.М.Сахаров, симбирский уроженец, был известным хирургом и работал в городской больнице, находящейся на Сызранской (ныне 12 Сентября) улице. Врач он был опытный, но с пациентами не очень церемонился: меньше всего обращал внимание на то, какую боль он причиняет больным при операции. В своих обращениях с больными подчас он был грубоват, но добродушен. Семья Сахаровых была очень культурная по тем временам. Все они были большими любителями музыки и пения", — писал известный симбирский педагог и краевед Алексей Ястребов...

...Обучаясь в Симбирской классической гимназии, Мотя (так в юности звали М.И.Сахарова. – В.П.) играл на фортепиано и пел в хоре. В 1912 году Матвей с легкостью поступил в Московскую консерваторию по классу рояля. Талантливому музыканту прочили большое будущее, но оно оказалось едва не перечеркнутым службой в Красной Армии. Вернувшемуся в Москву в 1921 году с отмороженными и частично парализованными пальцами рук, ему на несколько лет пришлось забыть о сольной игре на рояле. Пришлось осваивать должность концертмейстера... В 1925 Матвей Иванович Сахаровгоду Матвей Сахаров был назначен ведущим концертмейстером Большого театра. Виртуозные данные музыканта здесь раскрылись в полной мере. Певица и пианистка Мария Мирзоева так вспоминала о нем: "Для него не существовало никаких трудностей ни в одной области техники. Блестящие октавы, отличная мелкая техника, но самое главное – при этом звук какой-то особой протяженности, оркестральности. Это качество звука я могла бы сравнить только  с Рахманиновым”. 

Ведущие солисты театра — Иван Козловский, Наталья Шпиллер, Ксения Держинская, Павел Лисициан, Анатолий Орфенов и другие — стремились взять в аккомпаниаторы именно Сахарова. Однако наиболее плодотворным и продолжительным стал его творческий союз с блистательной исполнительницей русских романсов Надеждой Обуховой. "Вот уж его работа точно сладкою не была! Надежда Андреевна каждый раз заново импровизировала номер. Ее неожиданные рубато нужно было улавливать с ходу, как гонщику – виражи горной дороги. Разгадку такого своеволия великой певицы находили в том, что она не "исполняла" романс, а переживала его, каждый раз заново" (из статьи Марка Седова "Её не слушали — ею заслушивались").

С восхищением о дуэте Обуховой и Сахарова отзывался и Иван Козловский: "Обухова была неутомима и увлекала всякого, кто начинал с ней работать. Вопреки всем правилам Надежда Андреевна частенько принималась петь в час ночи. Я, как и многие люди, люблю тишину, но, когда начинал звучать голос Обуховой, всегда невольно охватывало волнение. И вот нередко случалось так: в гостях у Надежды Андреевны Матвей Иванович Сахаров — замечательный пианист, ее постоянный концертмейстер. Начинается музицирование. Я за стенкой, все слышу — не утерпится, шагаю к ним. И вот тут происходило некое таинство, когда от соприкосновения с незаурядным талантом словно вырастаешь сам, становишься духовно богаче. Это были незабываемые вечера..."»

Но одно дело быть концертмейстером в оркестре или аккомпанировать известным или даже великим певцам и певицам, и совсем другое – написать музыку к одному из наиболее известных и любимых пушкинских стихов, то есть сделать то, на что в своё время не решался сам П.И.Чайковский. Почему не решился? В книге «Пушкин и музыка» её автор Василий Васильевич Яковлев приводит выдержу из письма одного из друзей композитора: «Чайковский в разговоре со мной сказал однажды, что не может почти писать романсы на слова Пушкина, потому что у поэта все выражено так ясно, полно и прекрасно, что музыке договаривать нечего» ("МУЗГИЗ", М.: 1957. С.120).

Матвей Сахаров сначала как композитор попытался с помощью музыки высветить (договорить) пушкинский стих, написав к нему мелодию. Затем, во время Вадим Васильевич Борисовскийзаписи романса на пластинку, он уже предстал как концертмейстер и аккомпаниатор, а ещё – привлёк Вадима Васильевича Борисовского, основоположника советской школы игры на альте. Как сообщает о нём Википедия, В.В.Борисовский сыграл важнейшую роль в становлении репутации альта как полноправного сольного инструмента. Там же отмечено, что 1937 год был у этого выдающегося музыканта особенно тяжелым и едва не стал роковым: за совместное с немецким музыковедом Вильгельмом Альтманом составление первого в истории каталога сочинений для альта и виоли д’амур, изданного в Германии в 1937 году, Борисовского обвинили в сотрудничестве с фашистами, и ему грозила верная гибель, от которой его спас всесильный Молотов. Так что звучание альта на нашей пластинке запечатлено в очень непростое для Вадима Васильевича время.  

Конечно, главным действующим лицом здесь является Иван Семенович Козловский, наш великий тенор, без которого все старания композитора и аккомпаниаторов были бы если не тщетны, то уж точно не столь впечатляющи. Мы к Ивану Семеновичу еще вернемся... Но не стоит забывать и ту, которая в своё время сподвигла Александра Сергеевича написать этот великий стих. Об этом в среде пушкинистов идет многолетний спор, но большинство склоняется, что стихотворение «Я вас любил...» посвящено Анне Алексеевне Олениной, которую Пушкин любил, чьей руки просил, но получил решительный отказ. Так, например, считала Валентина Федоровна Кашкова, выдающийся педагог, писательница, краевед, один из создателей Тверской пушкинианы, а на Тверской земле, и в Торжке в частности, семейство Олениных считают своим и знают о нём многое...

Итак, Пушкину – отказ и страдания, а ей (и нам!) – гениальные стихи с последующим музыкальным обрамлением. Ну как после этого не считать очаровательную Аннет не то что причастной – соавтором «Я вас любил...»

  

 

 

 

С историей написания Чайковским музыки к стихотворению-песне Пушкина «Соловей» всё сложнее, запутаннее и для изложения труднее, потому что непросто разобраться с самим появлением пушкинского цикла «Песни западных славян», куда этот «Соловей» входил. Здесь, помимо основных источников появления Песен (Пушкин и Проспер Мериме), обнаруживаются дополнительные, к которым в свое время обращался французский писатель; кроме того, за много лет накоплены исследования литературоведов. Можно отослать наших читателей к обширному и детальному предисловию Александра Ивановича Яцимирского к публикации «Песен западных славян» в Третьем томе произведений Пушкина под редакцией С.А.Венгерова (Брокгауз-Эфрон, СПб., 1909. С.375-402), но лучше и проще представить общие сведения, изложенные Татьяной Григорьевной Цявловской в примечаниях к «Песням западных славян» в собрании сочинений Пушкина в 10 томах: 

«Цикл песен западных славян создан Пушкиным на основе нескольких литературных источников; две песни, вероятно, сочинены самим поэтом.

Одиннадцать песен Пушкина являются переложением песен, написанных прозой, из книги "Гузла, или Избранные иллирийские стихотворения, собранные в Далмации, Боснии, Кроации и Герцеговине" ("La Guzla", 1827). Книга была издана анонимно французским писателем Проспером Мериме, который и оказался автором этой талантливой литературной мистификации. К "Гузле" восходят: "Видение короля", "Янко Марнавич", "Битва у Зеницы Великой", "Феодор и Елена", "Влах в Венеции", "Гайдук Хризич", "Похоронная песня Иакинфа Маглановича", "Марко Якубович", "Бонапарт и черногорцы", "Вурдалак", "Конь". 

Два стихотворения Пушкина переведены из сборника сербских народных песен, записанных и изданных крупнейшим сербским филологом Вуком Стефановичем Караджичем ("Народне серпске пjесме", т. 1, 1824): "Соловей" (в оригинале — "Три величайших печали") и "Сестра и братья" (в оригинале — "Бог никому не остается должен")... 

...Начав работу над "Гузлой» (не позднее 1833 г., а может быть, даже и с 1828 г.), Пушкин не сомневался в подлинности славянских песен, помещенных в книге. Поколебал его приятель С. А. Соболевский, приехавший (в июле 1833 г.) из-за границы, где он дружил с Мериме. Соболевский обратился с письмом к Мериме (письмо это в печати неизвестно), ответ на которое Пушкин и поместил в предисловии к "Песням западных славян". Однако сочинение иллирийских песен не было ни столь легким, ни столь кратковременным делом, как пишет об этом Мериме в своем письме. Установлено, что он работал над книгой не пятнадцать дней, а около семи лет, основательно изучая фольклор южных славян. Ему удалось передать дух подлинной народной поэзии. 

Единственная рукопись, оставшаяся от "Песен западных славян", напечатанных самим Пушкиным, это черновик "Соловья" и четыре первые строки сербского текста. Поэт не понял одного оборота сербского языка, и поэтому вместо текста оригинала, где "мать не женила молодого", у Пушкина появилось "Рано молодца женили"» (см. здесь).

На истории написания «Песен западных славян» останавливается Анатолий Корнелиевич Виноградов в вышедшей в 1928 году книге «Мериме в письмах к Соболевскому» (Моск. худож. изд-во, 1928)Начало этой истории он относит к 1827-1828 годам и связывает её с влиянием на Пушкина великого польского поэта Адама Мицкевича, в «роскошной библиотеке» которого имелись изданные в 1823 году в Лейпциге три тома народных сербских песен, собранных Вуком Караджичем. Пушкин видел эту книгу, возможно, читал и, вне всякого сомнения, обсуждал её с Мицкевичем, – отсюда пушкинская характеристика: «Поэт Мицкевич, критик зоркий и тонкий и знаток в славенской поэзии, не усумнился в подлинности сих песен» (из предисловия Пушкина к «Песням западных славян»). 

Анализируя пушкинские рукописи, в том числе его сербский автограф первых четырех строк песни «Соловей», А.К.Виноградов уверился, что рукопись относится к 1828 году. Подтверждение своим догадкам он находит в статье известного литературоведа-пушкиниста и текстолога Бориса Викторовича Томашевского «Генезис "Песен западных славян"»опубликованной в 1926 году. 

В мае 1829 года Мицкевич уехал за границу. Пушкина увлекли новые замыслы и житейские заботы, «La Guzla» забылась... Но вот в июле 1833 года С.А.Соболевский приезжает из Парижа и вскоре встречается с Пушкиным... Обратимся к книге Виноградова: 

«В 1833 году Соболевский привез сведения о Мицкевиче, всколыхнувшие Пушкина. Пушкин перерывает старые тетради славянских песен 1828 года, готовит их к печати, споря с Соболевским о подлинности иллирийских песен "Гусли", и в то же время готовит ответ Мицкевичу на "Ustep" ("Отрывок") – пишет поэму "Медный всадник". Все это непосредственно после поездки с Соболевским на лошадях из Петербурга до Торжка, начатой 17 августа 1833 года, т.е. через три недели после приезда Соболевского из-за границы. Друзья пробыли вместе не разлучаясь четверо суток. В воскресенье 20-го августа Пушкин свернул в Малинники, а С.А.Соболевский поехал дальше» (Виноградов, с.239).

Хорошо бы и нам прокатиться до Торжка в одном экипаже с Пушкиным и Соболевским да подслушать их разговоры. Ведь именно тогда Александр Сергеевич узнал, что неизвестным собирателем песен, изданных в Париже в конце 1827 года под общим названием «La Guzla», «был не кто иной, как Мериме, острый и оригинальный писатель, автор Театра Клары Газюль, Хроники времен Карла IX, Двойной Ошибки и других произведений, чрезвычайно замечательных...» (Пушкин. ПСС в 10 тт. Т.3. –М.: Академия, 1963. С283). Наверняка Александр Сергеевич был обескуражен и, я уверен, восхищен Мериме и, желая разузнать подробности столь дерзкой мистификации, попросил Соболевского, дружившего с французским писателем, написать ему и расспросить обо всей этой истории. Письмо Соболевского Просперу Мериме если где-то и сохранилось, то до сих пор не опубликовано, а вот ответное письмо Мериме от 18 января 1835 года у нас имеется: в собрании сочинений Пушкина в 10 томах оно опубликовано на французском сразу за пушкинским Предисловием к «Песням западных славян», а в книге Виноградова содержательные ответы Мериме на вопросы, интересовавшие Пушкина, переведены на русский. Редкая эта книга сегодня выложена в Интернете (см. здесь), так что с письмом Мериме можно запросто ознакомиться.

Адам МицкевичНаписание Пушкиным «Песен западных славян» датируется, предположительно, 1833—1834 годами, песня «Соловей» — октябрем 1833 года. Предисловие Александр Сергеевич написал между 20 января и серединой апреля 1835 года. Впервые пятнадцать песен, в том числе и «Соловей», опубликованы в 15-м томе журнала «Библиотека для чтения» (издательство Александра Смирдина), а все шестнадцать стихотворений с предисловием и примечаниями автора опубликованы в сборнике «Стихотворения Александра Пушкина», часть четвертая, который появился в продаже 14 сентября 1835 года (см.: Николай Смирнов-Сокольский. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. —М.: Всесоюзная книжная палата, 1962. С.377).

Такова краткая история написания и первой публикации «Песен западных славян».   

Знал ли обо всех этих деталях Петр Ильич Чайковский, когда взялся (предположительно, в 1886 году) за написание музыки к пушкинскому «Соловью»? Возможно, знал, во всяком случае, пушкинское Предисловие к «Песням Сергей Александрович Соболевскийзападных славян» он, несомненно, читал. Также Петр Ильич наверняка знал, что многие его коллеги – музыканты и композиторы – вовсю сочиняли музыку на стихи Александра Сергеевича. Подсчетом, произведенным в 1936 году, установлено, что при жизни Пушкина начиная с 1823 по 1836 год на его тексты было написано не менее шестидесяти шести вокальных произведений двадцатью семью композиторами (сборник «Пушкин в романсах и песнях его современников», Музгиз, 1936. Предисловие М.А.Цявловского, С.4). Знал Чайковский и то, что в восьмидесятые годы Пушкина, стараниями Дмитрия Ивановича Писарева и его последователей, вовсю пытались, что называется, «сбросить с пьедестала», и во многом преуспели, о чём можно судить хотя бы по приведенному выше отрывку из письма Надежды фон Мекк. Сам Чайковский, и это общеизвестно, почитал поэзию Пушкина выше всего, но положить её на свою музыку, написать романсы – никак не отваживался. Почему?

В уже цитированной нами книге «Пушкин и музыка» автор также задается этим вопросом: «Почему композитор в вокальной лирике (в романсе и песне) почти совсем не обращался к пушкинской поэзии, которую он так высоко ценил... Отчего же в своих многочисленных романсах композитор почти не нашел возможности использовать страницы богатейшего лирического наследия Пушкина?»

Но В.В.Яковлев задает эти вопросы лишь для того, чтобы ответить на них, заочно возражая старым и новым критикам Чайковского, и прежде всего Цезарю Антоновичу Кюи, крупному авторитету в музыкальном сообществе того времени, автору книги «Русский романс, очерк его развития» (СПб., 1896), в которой весьма критично отозвался о взглядах Чайковского на русский романс. Вот цитата из книги Кюи:

«Истинно вокальных композиторов вдохновляет поэтический текст: его метр определяет ритм музыки и такт; строение фраз текста определяет музыкальную фразировку и строение мелодии; форма стихотворения — количество музыки, словом book-6.jpg— все в вокальной музыке должно быть вызвано текстом. Редко нечто подобное мы находим у Чайковского. Текст для него не имеет серьезного значения, поэтому он так часто выбирал для своих романсов не только заурядные, но просто плохие стихи. Музыка у него сама по себе, а текст сам по себе; обыкновенно музыки много, текста мало, приходится повторять не только стихи, но и отдельные слова, то есть искажать и форму и даже смысл стихотворения. Поэтому музыка многих романсов Чайковского прелестна, а хороших романсов у него мало» (цит. по кн. Яковлев. «Пушкин и Музыка», стр. 121).

Композитор, музыкальный и литературный критик Михаил Михайлович Иванов в историко-критическом очерке «Пушкин в музыке» (СПб., 1899) пишет, что «у Чайковского, популярности которого дал такой толчок именно Пушкин с своим "Евгением Онегиным", есть только один романс на тексты его стихотворений – "Соловей", совсем незаметный в ряду его других романсов. (Есть также "Вакхическая песня", положенная для мужского хора.) Он много брал стихотворений Мея, графа А.Толстого, Апухтина, Тютчева, Сурикова, К.Р. (вел. князь Константин Романов. – В.П.), Д.Ратгауза, даже совсем неизвестных поэтов, но гармоническое миросозерцание Пушкина точно не находило у него ответа... Если бы Чайковский не имел "Онегина", где так хорошо переданы музыкою лирические места поэмы и её настроение вообще, можно было бы думать, что душевные струны Чайковского не откликались на творчество Пушкина, что у них не было ничего родственного в характере дарований. Теперь мы знаем, что это не так или почти не так, и отмечаем только этот, во всяком случае, любопытный для нашего исследования факт» (М.М.Иванов. «Пушкин в музыке». М.: Типография А.С.Суворина. С.44-45).

Петр Ильич Чайковский«Теперь мы знаем...» случилось после того, как Петра Ильича в 1893 году не стало...  

Мы можем продолжить цитировать последовательных критиков Чайковского (В.Каратыгин, Ю.Келдыш...), но не станем этого делать, а лишь еще раз обратимся к высказыванию одного из друзей композитора: «Чайковский в разговоре со мной сказал однажды, что не может почти писать романсы на слова Пушкина, потому что у поэта все выражено так ясно, полно и прекрасно, что музыке договаривать нечего» (цит. по кн.: «Пушкин и Музыка». С.120).

Разве нет здесь ответа?

Преклоняясь перед Пушкиным, боготворя его, Чайковский не брался за написание романсов на его стихи именно потому, что в них уже была музыка, «договаривать» к которой ему было нечего или было лишним. Возможно, в декламации поэзии Пушкина Петр Ильич чувствовал и слышал то, чего не слышали и не чувствовали другие композиторы, еще с 1823 года сочинявшие музыку к его стихам. Кстати, на стихи Михаила Лермонтова, другого нашего великого поэта, Чайковский также написал всего только один романс – «Любовь мертвеца», а на стихи глубокомысленного  Евгения Баратынского – вообще ни одного... Между прочим, другой гигант русской музыки – Модест Петрович Мусоргский, написавший на пушкинский сюжет целую оперу («Борис Годунов»), на стихи Пушкина сочинил лишь один романс... Невольно предполагаешь, что Чайковский писал музыку на стихи поэтов рангом поменьше (или несоизмеримо поменьше!), потому что у них не было той самой «звуковой последовательности», о которой он писал Надежде фон Мекк, то есть в их поэзии недоставало музыки, а незамысловатая стихотворная форма и простой сюжет позволяли композитору эту музыку досочинить или, пользуясь выражением Чайковского, «договорить»...  

Но ведь пушкинский «Соловей», пусть и заимствованный, – уже песня. Причем мне он представляется наиболее музыкальным стихом из всего цикла «Песни западных славян», и, полагаю, именно этим он и пленил Чайковского, рискнувшего, вопреки собственным же представлениям, положить его на музыку. Известно также, что Петр Ильич очень высоко ценил алябьевского «Соловья» («Я не могу без слез слышать „Соловья“ Алябьева...), – так, может, это его своеобразное подношение не только Пушкину, но и Александру Александровичу Алябьеву?  

И еще вот о чем.

Во всех академических исследованиях, с претензиями к композитору или, напротив, в его защиту, с квалифицированными аргументами «за» или «против», совершенно отсутствует один важный, на мой взгляд ключевой, элемент – Исполнитель! 

Где он! Где его место? Какова его роль?! Или все познания и представления о том или ином романсе базируются лишь на сухих нотных записях, которые специалисты читают «с листа»?

С недоумением слышу, когда просят кого-нибудь назвать трех или пятерых любимых композиторов... Почему не пятнадцать, не двадцать пять?.. Все они могут быть любимыми при условии, если их произведения исполняет великий мастер. Например, чаще всего называется «любимым» в таких случаях Иоганн Себастьян Бах. Но одно дело, когда его исполняют Казальс, Эдвин Фишер, Розалин Тюрек, Глен Гульд или наша Татьяна Николаева, и совсем другое, когда за Баха берётся невесть кто. Тогда и Бах становится нелюбимым... То же и Моцарт с Шопеном, и Бетховен с Сибелиусом: когда слышишь их от Годовского, Корто, Дину Липатти, Хейфеца, Клары Хаскил, Аррау или нашего Софроницкого – они любимые, самые любимые!.. Даже и второстепенные Равель с Дебюсси становятся первыми и любимыми благодаря Рихтеру...  Так же и во всём остальном – в опере, в балете, в романсе...

Кто только не пел и не поёт сейчас «Соловей мой, соловейко, птица малая лесная...»! Десятки исполнителей самой высокой квалификации, начиная с Федора Ивановича Шаляпина... Бóльшая часть этих записей выложена в Интернете, и их можно без труда прослушать, но лучше всех этих исполнителей слушать перед тем, как обратиться к пластинке с записью Ивана Семеновича Козловского, потому что после него слушать «Соловья» будет трудно или даже невозможно... И неуместный в данном случае шаляпинский бас, и все баритоны ничего общего с замыслом Пушкина-Чайковского не имеют и способны лишь отвратить от этой великой песни, обладающей такой дивной историей, что, в общем-то, и случилось: из-за этого М.М.Иванов и пишет о «Соловье» как о «совсем незаметном в ряду других романсов». (Заметим, что фортепианный аккомпанемент почти во всех случаях – очень хорош!)

Итак, только тенор, причем особенный. И вовсе не потому, что «баритон перед тенором как ведро перед графином. Хотя и в том, и в другом воду держат», – как однажды выразился сам Козловский. В чем-то другом загадка... Ведь и великий соперник Козловского по сцене – Сергей Яковлевич Лемешев тоже пел «Соловья», эта запись выложена (слушайте здесь). Не знаю, как пел этот романс несравненный Леонид Витальевич Собинов (знаю только, что пел), но могу сказать, что Лемешев – единственный, чьё Сергей Яковлевич Лемешевисполнение можно сопоставить с исполнением Козловского... Но Сергей Яковлевич родился и вырос в глухой тверской деревне, близ живописного села Медное, где он окончил церковно-приходскую школу. В этих местах, на рубежах Новгородской республики и Великого княжества Тверского, начинался Русский Север, обитатели которого отличались внешностью, произношением, темпераментом и прочим, что в конце 19-го – начале 20-го веков ещё не совсем утратилось, особенно в крестьянской среде, из которой вышел в свет Сергей Лемешев. И никакие последующие академии и консерватории, городские и столичные ландшафты, к счастью, не способны были изменить и выправить эту природную данность. Оттого и считают Сергея Яковлевича Лемешева на Тверской земле, и особенно в дорогом мне Медном, – своим, родным, близким... Но «Соловей» из «Песен западных славян» уходит корнями в юго-западный славянский фольклор, и безмерно восприимчивый Пушкин и прочувствовавший его музыкальность утонченный Чайковский это хорошо понимали и изложили песню именно как южнославянскую, следовательно, и тайна её исполнения заключена в природе исполнителя.

Как и Лемешев, Иван Семенович Козловский родился и вырос в крестьянской семье в небольшом отдаленном селе. Но это было украинское село Марьянiвка, между Киевом и Белой Церковью. Петь Ваня начал в раннем детстве, а в семь с половиной он уже пел в хоре при Свято-Михайловском монастыре в Киеве... Что будет потом – отдельный вопрос. Главное в том, что лишь выросший в теплой и нежной Украине певец-тенор, с его изначально южнославянской постановкой голоса, мог уловить, понять, а затем и соединить мелодический язык Пушкина и музыку Чайковского с западнославянским колоритом и далеким, почти былинным сюжетом, которые пленили сначала фольклориста Вуку Караджича, затем Проспера Мериме, потом наших Александра Сергеевича и Петра Ильича. Певец, которому было под силу исполнить невероятную по силе чувств украинскую «Ой, не шуми, луже», мог спеть и «Соловей мой, соловейко, птица малая лесная...», да так, как никто больше не пел ни до, ни после... Можно понять большого и добродушного Шаляпина, который однажды, услыхав Козловского, вроде бы произнес в сердцах: «Красиво поёт, сволочь!»...

Жаль, очень жаль, что этого исполнения не слышали Александр Сергеевич с Петром Ильичом... Может быть, Пушкин, впервые прочитав «Три величайших печали», а затем и Чайковский, познакомившись уже с пушкинским «Соловьем», именно такой и уловили, услышали эту песню, но понадобились годы, десятилетия, чтобы появился тот, кто в свою очередь услышит и поймет их? Ведь все значительное – дело долгое, неторопливое, вблизи почти невидимое... 

  Хельсинки, июль 2020 г. 

 

 

 

Соловей мой, соловейко,

Птица малая лесная!

У тебя ль, у малой птицы,

Незаменные три песни,

У меня ли, у молодца,

Три великие заботы!

Как уж первая забота —

Рано молодца женили;

А вторая-то забота —

Ворон конь мой притомился;

Как уж третья-то забота —

Красну-девицу со мною

Разлучили злые люди.

Вы копайте мне могилу

Во поле, поле широком,

В головах мне посадите

Алы цветики-цветочки,

А в ногах мне проведите

Чисту воду ключевую.

Пройдут мимо красны девки,

Так сплетут себе веночки.

Пойдут мимо стары люди,

Так воды себе зачерпнут.